Городские байки

Мда. Как пролетает вторая тренировка — не замечаю. Так же механически проходит и дружеская посиделка в кафе с Вероникой. Ловлю на себе её смешливые взгляды, улыбаюсь в ответ, но мысли совершенно в ином месте. Перед глазами так и маячат припорошенные мукой чёртовы булки Мака! Зараза! Вот, доберусь я домой! И, бля! С букетом! Напросился! Не особо разбираясь в том, что дарят мужикам, выбираю чёрные, бархатные, с бордовым отливом розы — красиво же! Сую пятисотку довольной цветочнице — в такую погоду только влюблённые идиоты и делают выручку — и скольжу по припорошенному снегом льдистому тротуару к дому. От предвкушения скорой встречи сердце уже суматошно бьётся где-то под кадыком. Что же ты делаешь со мной, упырина? Ладно тогда — в душе собственного зала… Но сейчас мне пришлось передёрнуть в тренерской в гостях! И это ни черта не нормально! Это грёбаный пиздец! Да и нифига не спасло ситуацию, потому что… Грёбаные булки! Скрипнув дверью подъезда, в два счёта взбираюсь на четвёртый этаж и на миг замираю перед дверью. Хочу открыть своим ключом, чтобы хоть раз застать Макса врасплох, но, бля! Ведь этого кровопийцу не проведёшь — жопой чую, что он уже под дверью. И ничуть не ошибаюсь! Стоит приоткрыть дверь, и Мак, хищно сверкнув своими невероятными звериными глазищами, деловито забирает из моих рук пакет и розы, заинтересованно принюхивается, нырнув носом в букет и, нахмурившись, откладывает всё это добро на тумбочку. — Нихера не пахнут. То ли дело — еловый! — и так нагло лыбится, стягивая с меня куртку, что я охуеваю. Впрочем, ещё большее впечатление на меня производит его вид. Из одежды на Маке только недвусмысленно оттопыренный чёрный фартук. Предположить, что под фартуком могут быть ещё и боксёры не успеваю — этот гад разворачиваясь, отдаёт команду: — Раздевайся, мой руки и на кухню, — и шлёпает босыми ногами по свеженамытому полу, беззастенчиво демонстрируя те самые голые булки! — Сука! Какая же ты сука, Мак! — рычу, скидывая обувь и торопливо выпутываюсь из пайты, бросая шмотку на отвергнутый букет. — И тебе добрый вечер, сладкий. Нагулял аппетит? — приторно тянет и нагибается, скотина, — именно сейчас ему нужно потрепать Рыжего за ухом! Края фартука разъезжаются в стороны ещё больше, открывая вид на упругую лоснящуюся от смазки задницу, и этого хватает, чтобы сжечь мои тормоза в ноль. В два шага преодолеваю расстояние между нами, крутанув за локоть, разворачиваю Мака к себе и с такой силой вжимаю в грудь, что от хлопка у того сбивается дыхание. Со шлепком припечатываю обе ладони к его ягодицам и почти рычу, когда этот гад, усмехаясь, совершенно по-блядски отирается, оттопыривая задницу. — Ну-ну! Вижу, нагулял, — довольно урчит и медленно мажет языком по изгибу шеи, напрочь сшибая остатки моего самоконтроля. — Ты был плохим мальчиком, — хрипло выдыхаю в припухшие губы, вгрызаясь жёстким требовательным поцелуем в улыбающийся рот. Не целую — трахаю языком, напирая и оттесняя Мака к стене. Какой же он… Охуенный… И с какой готовностью, с каким удовольствием отвечает, обнимая за шею, прижимаясь теснее, втираясь в меня. От его податливости и доступности башку кружит. Возбуждением лупит так, что хочется загнуть этого упырину прямо здесь и сейчас. И, судя по всему, Макс только за. Ни на миг не переставая терзать отзывчивый рот Мака, с упоением сминаю задницу, на которую пялился пол дня, пуская слюни. Скольжу пальцами по расселине меж ягодиц, оглаживаю влажную припухшую дырку, чуть надавливаю и, бля, без труда загоняю сразу два до конца, понимая, что здесь меня ждали. — Ты был очень — очень! — плохим мальчиком, Максим… — рычу, не узнавая собственного голоса, кусая его губы, и добавляю к пальцам третий. — А ты накажи меня, — провоцирует, зараза, мурлыча таким слащаво-паточным голосом, насаживаясь на мои пальцы до шлепка, что я понимаю: пиздец. Лапая, тащу его вдоль стены на кухню, намереваясь именно там учинить расправу. Доигрался, сука! Коты шмыгают из-под ног в комнату, правильно решая не высовываться, а Мак, пьяно посмеиваясь, таки цапает меня за шею, но это сейчас лишь раззадоривает. Рывком оттаскиваю от себя этого гада и, крутанув, припечатываю грудью к кухонному столу, сразу загибая, вклинивая колено между ног. На миг залипаю на призывно торчащей заднице, запускаю пятерню в его растрепавшиеся волосы и, сжав их в кулаке, оттягиваю, вынуждая Макса прогнуться в пояснице. — Непременно накажу, родной. И ты мне сейчас скажешь, за что, — нависаю над ним, порыкивая, мажу влажную линию языком вдоль позвоночника и вгрызаюсь в загривок, сразу прокусывая кожу до вкуса металла на губах. Мак только глухо коротко выдыхает, сводя лопатки, но высвободиться не пытается. Ведёт. От дикого желания ноет зажатый в джинсе стояк. Судорожно расстёгиваю пояс, выворачивая дрожащими пальцами болт. Вжикаю молнией, рву штаны вниз и нетерпеливо притираюсь к оттопыренной заднице. — Может за то, что я растянул себя для тебя, сладкий? — делает предположение её обладатель и, сука, ведёт бёдрами, так по-блядски постанывая, что хочется затрахать это чудовище до бессознанки. — Ещё… Говори, за что ещё… — хриплю севшим голосом и чуть отстраняюсь, оглаживая ладонями бёдра. Ощутимо шлёпаю по ним с внутренней стороны, вынуждая расставить ноги шире. Ласково сминаю ягодицы, облизывая Макса затуманенным взглядом, и, размахнувшись, припечатываю ладонь к заднице, балдея от подрагивания упругих мышц и звонкого шлепка. Мак на миг сжимается, всхлипывая от неожиданности, изворачивается, пытаясь перехватить мой взгляд, и я шлёпаю ещё. И ещё. Ещё. Пока его затуманенные глаза не становятся почти чёрными от разлившихся во всю радужку зрачков. Ласково поглаживаю пылающую кожу, любуясь разрумянившейся задницей, загоняю сразу три пальца в скользкую растянутую дырку и нависаю над Максом, сгибая их внутри, ритмично надавливая и поглаживая горячие стенки. — Так за что… За что ещё наказать тебя, родной? — сглатываю беснующееся сердцебиение, обжигая рваным шёпотом висок Мака, и прихватываю губами мочку уха, засасывая. Бля… Как он постанывает… Как выгибается, насаживаясь на пальцы под более кайфовым для себя углом… — Ты мой. Моя персональная блядь… — рычу ему в ухо, высвобождая свободной рукой член из тесного белья. А Мак лишь лыбится, сжимая пальцами до побелевших костяшек край столешницы, и подаётся назад, хрипя: — Здесь и сейчас, сладкий, я готов быть для тебя кем угодно. Щас доболтается, зараза! Выпрямляюсь, зажав в кулаке его патлы, резко вынимаю пальцы из скользкой растянутой дырки, оставляя внутри лишь подушечки, и оттягиваю её края вниз, завороженно наблюдая за тем, как жадно она сжимается, требуя вернуть их обратно. Шало улыбаюсь, притираюсь стояком и, прикусив губу, чтобы не заорать, вхожу слитным движением сразу на всю длину, одновременно проталкивая в растянутую задницу пальцы. Замираю, хватая ртом воздух, и силюсь отдышаться — слишком тесно, но, бля, как охуенно… Мак стонет, лупит раскрытой ладонью по столешнице, нетерпеливо ведёт бёдрами, рвано рыча: — Продолжай! Мать твою! Двигайся, Митя! — и подаётся навстречу, умудряясь верховодить мной с членом и тремя пальцами в пульсирующей жопе. И этого хватает. Я срываюсь на дикий дурноватый темп, мощно работаю бёдрами, буквально втрахивая Мака в столешницу. Вжимаю его мордой в стол, фиксируя кольцом пальцев шею, и, не позволяя отстраниться, вхожу размашистыми мощными толчками, каждый раз проезжаясь стояком по собственным пальцам. Сдуреть! Воздух кажется тягучим. От всхлипов и поскуливаний Макса, мешающихся с влажными хлюпающими звуками, выносит остатки мозга. Хочется слить ему прямо в растраханную дырку, а потом наблюдать, как, пульсируя, она выталкивает тягучие капли спермы, как те мажут яйца, стекают по бёдрам… Блядьблядьблядь! Максим не позволяет. Перехватывает меня за бедро, удерживая, туго обжимает член у основания кольцом горячих мышц и почти шипит в столешницу: — Даже не думай кончать! — отпускает, разрешая мне податься назад, и, пережимая член у основания пальцами, на какие-то мгновения удерживает. — Я глаза твои видеть хочу. Сейчас! Рычу, толкаюсь глубже, нависая над Маком, и мажу языком вдоль позвоночника, собирая губами бисерины пота. Он нетерпеливо шипит, позволяя мне выскользнуть из мокрой растраханной дырки, но лишь затем, чтобы я крутанул его, припечатав лопатками к столу. Облизываю фарфоровое, чуть порозовевшее лицо Мака затуманенным взглядом и вязну в его топких глазах. — Ну же! — слизываю с его губ требовательный всхлип и вхожу мощным слитным толчком под другим углом сразу до шлепка. Максим вскрикивает и выгибается на столешнице, оплетая меня ногами, обнимая за шею подрагивающими руками, оставляя царапины от ногтей на плечах и лопатках, удерживая, не позволяя отстраниться. Срывается на короткие частые всхлипы и дрожит, ритмично сжимаясь вокруг стояка, оглаживая ствол горячими пульсирующими стенками. Мажет ладонью по шее, стискивает в кулаке волосы на затылке, заглядывает в глаза и сразу вгрызается в губы жёстким требовательным поцелуем, буквально трахая рот, терзая, вылизывая. — Сильнее, — рвано выдыхает между касаниями губ, с нажимом слитно оглаживает мокрую спину, сминая ягодицы, заставляет толкнуться глубже и так охуенно вскрикивает, что кончить можно только от этого. — Смелее. Со мной всё можно. Срываю чёртов фартук, всё ещё болтающийся ненужной тряпкой, и швыряю на пол. Подхватываю Мака под ягодицы и рывком поднимаюсь, удерживая член внутри. Максим дрожит на нём, поскуливая, жмётся к груди, роняя голову на плечо, и я с силой впечатываю его лопатками в стену, чуть приседая. Макс всхлипывает, стискивает бока коленями и выгибается, оцарапывая спину и плечи, прижимая меня теснее, вздрагивая, вытягиваясь струной. На какие-то короткие мгновения зависаю и, как заворожённый, слизывая капельку испарины с виска, ловлю губами влажный завиток волос и засасываю, сцеловываю короткий стон с губ, перехватываю Мака удобнее и, не разрывая поцелуя, почти выскальзываю из растянутой дырки, оставляя внутри лишь головку, но только для того, чтобы резким рывком насадить до упора. Максим вскрикивает в поцелуй, прокусывает мою губу и слизывает кровь, сглатывая, урча, ёрзая, подаваясь навстречу, силясь насадиться. Хочется зацеловать его за каждый всхлип, за каждый слетевший с его губ стон. Хочется впитать каждую эмоцию и увидеть глаза в момент, когда он кончает. Когда мы кончаем. Вместе. — Смотри на меня, — низко рычу, натягивая его на стояк до упора. Поддерживая одной рукой под ягодицы, пальцами другой очерчиваю рот Мака, и он с готовностью их облизывает, гипнотизируя меня своим завораживающим взглядом. Рвёт к себе за затылок, прижимает взмокшим лбом ко лбу, горячо выдыхает в губы и вгрызается, прикусывая и оттягивая, вылизывая и очерчивая, трахая рот языком, пульсируя и сжимаясь вокруг ствола, так охуенно дрожа, хаотично скользя по затылку и шее подрагивающими пальцами, выгибаясь и сводя лопатки. Ещё совсем немного… И я хочу. Вместе. Обнимаю кольцом пальцев его стояк и почти грубо дрочу, выворачивая кисть на головке, двигаясь мощными короткими толчками в горячей растраханной заднице. Максим вскрикивает, часто ритмично сжимаясь, кажется, оцарапывая спину, но боли я не чувствую — он вгрызается в шею, прокусывая, со стоном жадно сглатывая, толкаясь в мою ладонь. Дурной нездоровой эйфорией размазывает, вышвыривая за грань, расплющивая и оглушая. — Мой, — рычу, подставляя его губам шею. Колени дрожат. Перед глазами звёздная метель. Чувствую, как член Мака простреливает судорогой и он вздрагивает, выплёскиваясь в мою ладонь в тот самый момент, когда я, до крови закусив губу, кончаю в его растянутую горячую задницу. Мешается всё: вкусы, звуки, запахи — не соображаю, где заканчиваюсь я и начинается Макс. Есть мы. Оседаю на дрожащих ногах прямо на пол, бережно удерживая Мака и укладывая себе на колени. Нависаю, сцеловывая испарину со лба, зачесываю пятерней прядки волос к затылку и понимаю, что пропал. Окончательно и бесповоротно пропал — растворился в этом нелюде с бездонными глазами цвета весны. Он обнимает за шею, прижимая лбом ко лбу, рвано выдыхает в губы и улыбается совершенно пьяно. Поглаживает по затылку и шепчет севшим голосом: — Пить хочу. И курить. И, нет, я не встану сейчас. Морда — как у кота после валерьянки. — Давай я отнесу нас в постель, м? — улыбаюсь, ласково перебирая подушечками пальцев пряди его волос, которые прямо на глазах завиваются и меняют цвет, переливаясь серебром. Я счастлив! Это лучший индикатор — значит, моему упырине действительно хорошо. — Не, — он улыбается, перехватывает меня за кисть и, глухо урча, прижимается сухими губами к запястью, ловя пульс. — Надо покурить и чего-то хлебнуть. Сейчас. Мить, — и смотрит на меня таким просящим взглядом, что невозможно отказать. — Лады, я мигом, — подтягиваю свои джинсы и, подпихнув вместо себя под голову Мака, осторожно выворачиваюсь, поднимаясь. Ноги предательски дрожат — с Максом всегда кайфово, но сегодня… Не могу этого объяснить даже себе. Но я впервые реально чувствую, что Мак — мой. Макс напоминает сейчас сытого кошака. Лениво потягивается, не сводя с меня захмелевшего взгляда и, блин, оторваться от него совсем непросто. — Пить, — напоминая, шепчет, медленно облизывая пересохшие губы, и подтягивает колени к животу. — И… Сигарету, м? — улыбается — нет, не капризно, но за эту улыбку хочется достать звезду с неба. — Я мигом, родной! Не успеешь сказать «черничный пирог». Подхожу к холодильнику, размышляя, чем же напоить своего упырину. Ну не кефиром же! Открываю дверцу и восхищённо присвистываю. Торт!!! Живой! Настоящий! С радужно-шоколадным кремом и кучей всяких вкусняшек! Не могу удержаться и зачёрпываю подушечкой указательного пальца то, что… Ну, кажется лишним. Сбоку… Совсем незаметно же. С наслаждением слизывая шоколад, решаю подравнять ещё немного… Закусываю хрустящей перчаткой и только после замечаю шампанское! Мак! Я обожаю тебя! Ловко выуживаю бутылку и, ещё раз взглянув на торт, решительно закрываю холодильник. Я сильный! И терпеливый! И я добыл шампанское! Теперь бы ещё разобраться, где это чудо держит сигареты. Окинув кухню ищущим взглядом, цепляюсь за смятую пачку на микроволновке. Ага! Там же оказывается и зажигалка. Принюхиваюсь — пахнет вишней. Вынимаю одну, чуть прокручиваю в руках и чиркаю кремнем зажигалки. Нет! Сначала нужно открыть шампанское! Осторожно, с облачком газа и лёгким хлопком, раскупориваю бутылку, решая обойтись без бокалов. И снова чиркаю зажигалкой, затягиваясь, завороженно наблюдая, как тлеет, мерцая раскалённый уголёк сигареты. Выдыхаю тонкую струйку сизого дыма и затягиваюсь ещё раз, едва сдерживаясь, чтобы не закашляться. Голову сразу приятно кружит. Мак вытягивается на полу, глухо урчит и тянет ко мне руки, как тогда, на кладбище. Замираю с бутылкой, зажимаю сигарету в уголке губ и с полминуты просто молча смотрю на него. Упругие серебристые кудри разметались по полу, кожа блестит от испарины, глаза кажутся совершенно чёрными от разлившихся зрачков, на припухших губах обдолбанная лыба, клыки торчат, как у настоящего упыря, но сейчас это такая безобидная тушка. С ним можно делать всё, что угодно. Усаживаю Мака, подпирая плечо своим, делаю пару глотков шампанского сам и подношу горлышко бутылки к его губам. — Подойдёт, м? По довольному урчанию и шумным глоткам понимаю: это именно то, что нужно. Максим отпивает, улыбается, перехватывает моё запястье кольцом пальцев, ловит фильтр губами и затягивается. — Подошло бы всё, что б ты ни принес. Похоже, что я вообще сейчас способен шевелиться? — лыбится и тянет ко мне подрагивающие пальцы. — На ручки хочу, — и голос у него… Зараза клыкастая! Зараза меж тем обнимает за шею, запуская дрожащие пальцы в волосы на затылке, и мягко касается губ губами. Осторожно, почти невесомо — будто на пробу, будто… Странное подозрение закрадывается. Накрываю его скулу ладонью, заглядываю в глаза, на какие-то секунды растворяясь в них, и целую в губы — медленно, нежно, глубоко, без дурной страсти и привкуса крови, без привычного жара. Мак с готовностью отвечает, глухо постанывая, прижимаясь теснее, и, кажется, подрагивая. Притягиваю его ещё ближе, усаживая сверху, разворачиваю на бёдрах, прижимая грудью к груди, вслушиваясь в гулкое сердцебиение, короткими касаниями сцеловывая рваные выдохи, и поглаживаю влажную кожу меж лопаток. Целую висок, бьющуюся на шее жилку, непривычно холодное плечо. Подхватываю с пола бутылку, отпиваю, затягиваюсь и, рванув Максима за затылок, целую, выдыхая дым. Он затягивается, отвечая, запрокидывая голову, выдыхает, и прижимается лбом ко лбу. — Я пошевелиться не могу, — беззвучно шепчет, улыбаясь. И я улыбаюсь в ответ. Подставляя ему шею, притягивая за затылок, поглаживая. Максим холодный. Слишком. — Хлебни. Потом запей шампанским, — и тут до меня доходит. — Ты ел что-то сегодня? — обнимаю его лицо ладонями, немного отстраняю и заглядываю в глаза. Только пьяно лыбится и молчит. — Кусай, — требую, склоняя голову и подставляя шею, — Максим сцеловывает биение пульса. — Ну! — и вгрызается, но осторожно, не больно, делая всего пару коротких глотков. — Ещё, — хрипло выдыхаю, не торопясь отстраниться, но Мак едва заметно качает головой, улыбаясь уголком губ: — Хватит, милый. Ты — лакомство. Бля! И так на меня смотрит, что нежностью просто топит! Схватить на руки, вжать в себя и кружить! Кружить, пока не перестану понимать, где он, а где я. Пока не станем одним целым. — Ещё один глоток, м? — протягиваю ему шампанское, если от крови отказывается. Мак улыбается, делает ещё пару глотков и возвращает мне бутылку, второй рукой забирая зажатую в уголке губ сигарету. Я понимаю его без слов. Отставляя недопитое шампанское, обвиваю его рукой свою шею и, подхватив под ягодицы, рывком поднимаюсь, бережно прижимая Макса к груди. — Теперь в душ? Он так довольно лыбится, затягиваясь, что я готов нести своё чудо хоть на край света! Притягивает меня за затылок, медленно целует, выдыхая дым, и я отвечаю, затягиваясь, прижимая его теснее. И несу разомлевшую податливую тушку в ванную. Замираю, перехватывая его удобнее, и заглядываю в глаза. — Мак, может, ванну? — решаю сделать попытку. А вдруг. — Не, — он лыбится и ерошит мне волосы. — В душ. Я быстро. — Ты на ногах не стоишь! — не унимаюсь я. — А ты положи и отойди, — продолжает лыбиться он. — Не могу я тебя положить на холодный пол душевой! — цепляюсь хоть за что-то, потому что… Не могу я сказать ему это. — Потому что нет в русском языке слова ложить! — Ну, так клади и иди, — ржёт Максим. — Может, я с тобой? — на пробу предлагаю, зная, что на фразу: «Ты рухнешь там без меня!» — реакция будет крайне негативной. — Дай мне очухаться, — улыбается Максим, и я сдаюсь. Укладываю его в душевую, забираю сигарету, зажимая в уголке губ, и, врубив воду, закрываю дверь. Докуриваю в две затяжки, пока иду в кухню, забираю шампанское и направляюсь в спальню. Где-то у меня были свечи со времён плановых отключений электроэнергии. Надо бы найти, пока Мак плещется. Захожу в комнату и офигеваю, чуть не выронив бутылку из рук. Напротив нашей кровати у стены Рыжий и Багира совершенно бессовестно вылизывают яйца в каком-то огромном меховом гнезде, которое хрен знает, откуда взялось. По полу растасканы какие-то пупырчатые мячики, силиконовые мыши… Бля! Кошачий рай! Так. Включаюсь! Свечи! Где-то на самой верхней полке встроенного шкафа. Подкатываю компьютерное кресло, снова вспоминая, что неплохо бы купить пару стульев, и практически сразу нахожу нужную мне коробку. Ничего особенного, но разве важен размер, цвет и остальная хрень, когда… Так охуенно просто рядом. Подсвечников в моём холостяцком жилище сроду не было. Зато есть подарочный набор стопок под водку! Шлёпаю на кухню за зажигалкой, прихватываю пять стопок и уже через пять минут любуюсь слабым мерцанием свечей. Абсолютно голый Макс выползает из ванной в клубах ароматного пара и медленно направляется в спальню, шлёпая по полу босыми ногами. Вплывает, мерцая влажной кожей, переливающейся в отблесках пламени свечей, и я завороженно наблюдаю, как капельки воды скатываются вниз, будто по маслу, не задерживаясь, не оставляя дорожек. Максим, едва заметно покачиваясь, приносит с собой аромат каких-то трав, цветов, цитрусовых… Я не помню у себя такого геля для душа, и, сгребая Мака в охапку, начинаю принюхиваться, хаотично тычась носом в шею, за ухо… Он беззвучно ржёт, запрокидывает голову, обнимая меня, звякая какими-то пузырьками, зажатыми в ладони, и подставляет кадык и ключицы под губы. Весь подставляется — нагло, совершенно беззастенчиво. И так пахнет, что его хочется просто… Сожрать. Почему-то от этой мысли иррационально окатывает жаром. Мажу языком по груди, урча и слизывая одуряющий запах с непривычно шелковистой кожи Макса. Собираю губами влагу с ключиц и легко засасываю бьющуюся под языком жилку. Кайф! Не хочется никуда торопиться. Хочется купаться в нежности, пьянея от тепла, разливающегося под кожей. Зацеловать. Зализать его всего до бессознанки. Шумно выдыхая, вжимаюсь в грудь Мака, мажу губами по скуле и с упоением целую. Так тягуче-сладко и мучительно-медленно, что нежностью просто топит. Максим постанывает, выгибаясь и запрокидывая голову сильнее, обнимая меня крепче, хаотично оглаживая плечи, шею и затылок, прижимаясь теснее, вжимаясь грудью в грудь, втираясь. — Сюда, — шепчет полупьяно, накрывает мою кисть свободной ладонью, заставляя с нажимом огладить бок и бедро, припечатывает её к ягодице и сжимает, рвано выдыхая в губы, прихватывая и засасывая нижнюю, легко прикусывая, оглаживая языком. Голову приятно кружит, колени предательски подрагивают, и я напираю, вжимая Мака в дверной косяк. И только теперь, чувствуя опору, зарываюсь ладонью в его шелковистых прядях, чуть оттягиваю голову, выгибая шею, и, тихо рыкнув, сжимаю зубы на бьющейся венке. От пряного вкуса его крови вставляет похлеще, чем от элитного алкоголя. Возбуждение лавой разливается по венам. Мака хочется не просто целовать — его действительно хочется сожрать. И больше эта мысль не смущает. Осыпаю его тело короткими поцелуями-укусами, завороженно наблюдая, как покрывается моими отметинами светлая кожа на шее, как багровеют пятна от засосов на рёбрах, как втягивается под касаниями моих губ живот… Бля! Не знаю, что происходит, но я дико хочу его снова. Мои ладони сами тянутся к упругой заднице и жадно, собственнически сминают ягодицы. — Мой, — выдыхаю в губы, вклинивая колено между ног, чтобы ещё ближе. Ещё теснее. Мак выгибается, вжимаясь, и так по-порнушному стонет в поцелуй, что я и сам не соображаю, как подхватываю его под ягодицы, позволяя оплести себя ногами, и уже в следующее мгновение мои пальцы снова оказываются внутри. Но, блядь, какой же он там охуенный! Не скользкий от смазки, а приятно гладкий и шелковистый. Такой, что… Трахать! Просто валить и трахать! Перехватываю удобнее, позволяя пальцам выскользнуть, со шлепком припечатываю ладони к ягодицам и снова загоняю пальцы до упора. Мак глухо всхлипывает, сжимаясь, подрагивает, утыкаясь лбом в мою грудь, отирается стояком о пресс, прижимаясь теснее. Цепляется за плечо, с нажимом оглаживает его и шею, тянет за затылок и впивается в губы пьяным неторопливым поцелуем, глухо постанывая, вылизывая рот, ритмично сжимаясь вокруг пальцев. Скрещивает предплечья на затылке и горячо выдыхает в губы, притираясь лбом ко лбу, не открывая глаз. — Мить, — бля… У меня от его голоса яйца поджимаются. — Митенька, — я не знаю, как это получается. — Митя, — он гладит, хаотично скользит ладонями по коже — и каждое новое касание будто оставляет на ней горячую мерцающую ароматную дорожку. — В постель, — хрипло выдыхаю, сглатывая. — Давай продолжим в постели, м? Как люди, родной. — Ну, давай, — он лыбится пьяно и довольно, оглаживает плечо и коротко касается губами губ. — Как люди, — стискивает бёдрами бока сильнее, прижимаясь теснее, отираясь. Не перехватывая, так и несу Мака, поддерживая под ягодицы. Он обвивает руками шею, сцепляя ноги теснее, и глухо выстанывает, когда я роняю его на свежие прохладные простыни, нависая сверху. — Иди ко мне, — отшвыривает пузырьки на простыню и тянет руки — как тогда, как на кладбище — и хрен устоишь, хрен откажешь. — Иди сюда, — обнимает лицо ладонями и гладит, гладит, притягивая меня ближе, очерчивая пальцами скулы, повторяя путь губами, целуя переносицу, уголки губ и глаз. Звякая своими бутылочками, откручивает пробки зубами, и я свожу лопатки, чувствуя, как на кожу падают тёплые капли. — Максим? — хмурюсь, застывая, но он улыбается, оглаживает спину и осторожно целует в губы. — Расслабься, тебе понравится, — заверяет всё с той же лыбой, продолжая наглаживать всё, до чего может дотянуться. И я клясться готов: кожа там, где секунду назад касались его ладони, начинает пылать. Мак добавляет ещё масла, капнув на поясницу, оглаживает её, смачивая обе ладони, скользит по ягодицам, сминая их, раздвигая, прочерчивая пальцами одной руки линию меж ними, а второй обхватывая мой член. Выворачивает кисть, оглаживая ствол от основания к головке, зажимая её в ладони, и в этот момент осторожно растягивает задницу. Всхлипываю и сжимаюсь, когда его пальцы оказываются внутри. Моментально становится жарко. Резко и везде. И сердцебиение оглушает. И пульс частит. И я не понимаю, когда в башке всё затягивает пьяной дымкой настолько плотно. — Макс… — дыхание сбито до предела, от жара на коже проступает испарина. — Это что?.. Что в пузырьках? — Тебе скажи, — он только лыбится, проталкивая пальцы чуть глубже, плавно сгибая внутри, и я со стоном присасываюсь к его шее, прикусывая кожу под кадыком. Потому что ведёт. Потому что надо хоть как-то заткнуться. Мак нагло, абсолютно беззастенчиво пользуется положением, одновременно оставляя в покое член и задницу, перехватывает за плечи и лихо укладывает меня на лопатки, выбивая из лёгких выдох, седлая бёдра, стискивая коленями бока. Скорее ахуем, чем весом Максима, меня припечатывает к матрасу, и эта наглая зараза снова пользуется положением. Наливает масла на ладонь, макает пальцы и чертит влажными подушечками линию по груди, оглаживая соски, легко сжимая, кружа. Выгибаюсь и всхлипываю, прикусывая губу. Сладкой судорогой сводит всё. Это сильнее меня, оно рушит самоконтроль к чертям. Мак очерчивает кубики пресса, пересчитывает рёбра, касается бьющейся на шее жилки, висков, ключиц… Я теряюсь в ощущениях. Жарко и много. Губы сохнут от горячего частого дыхания. Каждое прикосновение Максима обжигает. Он прижимается грудью к груди, снова оглаживает член, легко сминает в горсти мошонку, ёрзает на мне, скользит ладонями по бёдрам и выпрямляется. От одуряющего цветочно-пряно-цитрусового аромата кружится голова. Щедро плеснув масла на ладонь, Макс оглаживает свой стояк и заводит руку за спину, прогибаясь в пояснице — вот так, не отводя потемневшего взгляда, без намека на стеснение, постанывая и подрагивая, растягивает себя пальцами — и тормозные у меня выгорают во второй раз за вечер. Перехватываю Максима за плечи, опрокидываю на спину и нависаю, зажимая запястья, вгрызаясь в губы, коленями раздвигая ноги. Мой! И я не понимаю, мысленно рыкаю это, или вслух. Одним слитным движением отираюсь, вжимаюсь, зацеловываю шею и плечо, ключицу, прикусываю левый сосок, оставляю засосы на рёбрах, на боку, и, смяв задницу, рву его к себе, подхватывая под колени, широко раздвигая ноги, зацеловывая бёдра с внутренней стороны. Мак всхлипывает в ответ на каждое прикосновение, выгибается и подрагивает, сводя лопатки, глухо постанывает, прикусывая ребро ладони, ёрзает, разметав кудри по простыне, скулит, пряча лицо в сгибе локтя, и поджимает пальцы на ногах. Облизываю его затуманенным взглядом. Внутри просто пожар. Пылает всё… И этот жар похож на дикий голод. Голод по Максу, которого хочется вжать, впитать, втереть! А ещё, его хочется видеть. Перехватываю его поплывший взгляд своим — и залипаю. Слитным движением медленно оглаживаю плечи, грудь, скольжу по бёдрам, оставляя на коже розоватые росчерки от ногтей, и, подхватив под коленями, закидываю ноги Макса на плечи, на автомате подпихивая под поясницу подушку. Не тороплюсь. Кайфую от каждого касания. Как током прошибает. Огладив ствол, обнимаю кольцом пальцев и притираюсь, мучительно медленно очерчивая головкой гладкую пульсирующую дырку, дразнясь, чуть надавливая, но не проникая внутрь. — Миииить, — мой упырь так жалобно просяще тянет, ёрзая на простыне, и в голосе такая неподдельная мука, что отказать в неозвученной просьбе просто невозможно. Он облизывает губы, подкидывает бёдра, подаваясь навстречу, и почти жалобно всхлипывает, прожигая меня таким взглядом, что я понимаю: если не трахну его сейчас, то он трахнет меня сам. Толкаюсь бёдрами и, рыкнув, вхожу на всю длину, замирая от остроты ощущений. Не туго. Но передать словами то, что я чувствую сейчас… С ним каждый раз — как первый. Медленно наращиваю темп, считывая каждую эмоцию Мака. Нависаю над ним, меняя угол, перехватываю одной рукой его запястье и упираюсь в матрас у изголовья кровати. С каждым новым движением бёдер стараюсь вжаться прессом в стояк Мака, и из последних сил сдерживаюсь, чтобы не сорваться в звериный дурноватый темп. Не понимаю: то ли капельки пота срываются с напряжённого лба на его грудь, то ли это бесконтрольные слёзы… Потому что всего слишком. Я как под кайфом. Максим выгибается, подаваясь навстречу, подмахивая, глухо постанывая сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки, но не пытаясь высвободить запястья. Ритмично сжимается вокруг ствола, дрожит, беззвучно вскрикивая и запрокидывая голову. И меня накрывает. Склоняюсь, стараясь держать темп, отпускаю запястья и, нависая, присасываюсь под кадыком, целую под линией челюсти, накрываю губами искусанные пересохшие губы. Макс сразу с нажимом оглаживает затылок, шею и плечи, скользит ладонями по спине, сминает ягодицы, заставляя толкнуться глубже, и удерживает меня, оплетая ногами, оставляя росчерки от ногтей на коже, вылизывая рот. Зажимает в кулаке волосы на затылке и, заставляя запрокинуть голову, заглядывает в глаза. А после мажет кончиком языка по щеке, по скуле, целует уголок глаза, висок, снова губы, снова, ещё… И запальчиво шепчет что-то на незнакомом языке, прижимая меня к груди, стискивая в объятьях так, будто ещё секунда — и нас взрывной волной раскидает по разным измерениям. Почему-то мне кажется, словно эту картинку я уже где-то… Когда-то… И эти слова… Башка отказывается хоть что-то соображать. Здесь и сейчас — важно. Макс гладит скулы, очерчивает подушечками больших пальцев губы, целует уголки глаз, веснушки, переносицу… Где-то под ней щиплет, но чихать не хочется. — Мой мальчик… — Мак продолжает, не меняя тона, но когда он переходит на русский — я не осознаю. — Родной… — выдыхает между поцелуями, — хороший, — и я, прикрывая глаза, отираюсь щекой о его ладонь, растворяясь в общем сердцебиении и мешающемся дыхании, в жаре кожи, в токе каждого касания. Пьяно ведёт настолько, что уже не разобрать, где Максим, а где я, где его ощущения, а где мои. Жарко. Просто жарко. Пылает всё снаружи и внутри. Возбуждение топит волнами. Каждое движение отзывается вспышкой острого удовольствия, каждое касание — лёгким разрядом тока. По венам лава вместо крови. От щемящей нежности ком в горле и щиплет в носу. И Мак сцеловывает солёные капли с подрагивающих ресниц, каждым прикосновением губ заставляя закрывать глаза, растворяясь в ласковом тепле. Он улыбается, накрывает скулы ладонями, чуть сильнее сжимает бока, теснее оплетая ногами, скрещивая щиколотки на пояснице, и заглядывает в глаза. — Ты в каком веке сейчас? — спрашивает на чистом русском, так понимающе тепло улыбаясь, что делается немного страшно. Я не понимаю ни черта, но включаюсь моментально. Отираюсь лицом о влажное плечо Максима, нависаю на вытянутых руках, широко влажно мажу языком по шее, слизывая пульсацию под солоноватой ароматной кожей и, глухо рыкнув, вгрызаюсь, сразу срываясь на бешеный темп. Макс вскрикивает звонко и высоко, выгибаясь на сведённых лопатках, широко распахивая глаза и хватает ртом раскалённый воздух. Оставляет царапины на плечах, на лопатках и спине. Боли я не чувствую — возбуждением всё топит — только от пота щиплет расцарапанную кожу. Испарина скатывается по вискам и проступает бисеринами. Макс слизывает её, где получается дотянуться, отзывается короткими жалобными стонами на каждый новый толчок, и так охуенно пульсирует, сжимаясь на моем члене, что сквозь пьяную дымку возбуждения понимаю: надолго меня так не хватит — впору вспоминать таблицу умножения. Но и это хрен поможет. Максим с нажимом ведёт ладонью линию вдоль позвоночника, надавливает на копчик, заставляя толкнуться глубже, затем совершенно по-блядски мажет по этой ладони языком, засасывая и облизывая пальцы, пристально глядя в глаза, улыбаясь растянутыми вокруг фаланг губами. И в следующую минуту сминает мои ягодицы, проникая в задницу сразу парой пальцев на всю длину, сгибая их внутри, выворачивая кисть. И меня вышвыривает, выкидывает с такой силой, что оглушает. Я не слышу собственного стона, не слышу вскрика Максима — не слышу вообще нихрена, и способность соображать долго не возвращается. Выскальзываю из пульсирующей припухшей дырки, падаю мокрыми лопатками на простыню и раскидываюсь морской звездой, силясь отдышаться. Сперма остывает на животе. Мокрый, как из сауны. И должно бы вот-вот стать холодно, но всё ещё горячо. Жар идёт откуда-то изнутри. Притягиваю Макса к себе, затаскивая на грудь, прижимая, вслушиваясь в оглушительное сердцебиение. Мокрой горячей кожей к коже. Вплотную. Так близко и правильно. Сжать и не отпускать. Никогда. — Сменим позу? — хрипло смеётся он, удобнее устраивается на моих бёдрах и, дотянувшись до бутылки, отпивает шампанского, садясь почти ровно. — Или сменим постельное? — Зараза клыкастая, — улыбаюсь, перехватываю его за затылок и коротко целую. — Ты чем одурманил меня? — Смесь эфирных масел по моему собственному рецепту, — улыбаясь, ведёт мокрым плечом он. — Понравилось? — Я хочу тебя всего облизать, — произношу едва слышно сквозь всё ещё сбитое дыхание; Мак лыбится и качает головой. — А ещё жрать хочу, как волк. — Ужин готов, — Макс соскальзывает с бёдер, куда-то мылится, но я перехватываю его поперек пресса и одним рывком прижимаю к боку — нехер шастать. — Эээй! — он почти возмущен. — Пусти, я разогрею! — А облизать?! — старательно копирую его интонацию, но из-за сбитого дыхания получается не особо. — Митя, — Мак улыбается и разворачивается в моём захвате, — даже не думай, иначе мы потом никуда не пойдем. А нам сегодня надо стрикса караулить. Так что — ужин, в душ — раздельно! Одеваемся и идём на охоту. В три часа ночи у них время кормёжки.