Городские байки

На крыше одной из типовых высоток холодно и неуютно. Декабрь обжигает морозом. Срывающиеся сухие снежинки шелестят на ветру. Вот что-что, а ветер здесь просто сдувает. Пустырь, высотки, гряда ёлок вдалеке, и больше ни черта — открытый простор. Этот район всё ещё строится. Старых одноэтажных домиков и трёхэтажных дореволюционных коттеджей здесь почти не осталось. Между высотками затесалось несколько низеньких магазинчиков, автостоянка с заправкой, мотель и церквушка с золотыми куполами. Единственный плюс этого района в том, что просматривается всё от поворота до поворота. Отличная точка для снайпера. Из-за искристого снега и полной луны, мерцающей меж перистых облаков, ночью светло — почти как днём. Минус в том, что быстро мёрзнут руки, морда и жопа. Да что там… Всё мёрзнет! Холодно, бля!!! Сидим уже двадцать минут. Митька наминает протеиновые батончики, запивая горячим кофе. Я курю и жду, разбирая окурки, строя из них Триумфальную арку. За всё время практически никакого движения. Пьяный дальнобойщик вышел на стоянку мотеля проверить машину. Одна местная жрица любви в короткой юбке и на шпильках пробежала через парковку. На этом всё. Ни намёка на стрикса. Скучно. Раздавливаю сигарету в снегу, лезу в Митькин пакет и выуживаю оттуда упаковку желейных червей. Выбираю исключительно зелёно-оранжевых. Другие мне не нравятся. Надо было взять нормальной жратвы. Митька окидывает меня таким же скучающим взглядом, зябко ёжится и деловито заглядывает в пакет с червями. — Там бананово-клубничые есть? — Хватит жрать, радость моя! У тебя ещё крошки от батончика на губах не осыпались, — усмехаюсь, внимательно вглядываясь в паркующуюся у подъезда машину. — Лучше скажи, знаком тебе этот водила? Митька недовольно фыркает, подходит чуть ближе к краю — благо крыша не покатая — и отрицательно вертит головой. — Смеёшься? Это ж баба! И, судя по тому, как минутой раньше сдавала назад — блондинка! — Скукота, — протягиваю малому красно-белого червяка на ладони, устраиваюсь на краю крыши и свешиваю ноги вниз. Холодно. Снежинки потихоньку стяновятся крупнее и гуще. Хочется коньяка и в горячую ванну. Вытянуться, уткнуться затылком Митьке в плечо и прикрыть глаза, отрубаясь. Оно и неудивительно. Третьи сутки без сна сказываются. Почти ведёт. Почти. Хорошо, что малый не замечает. Митька, сложив губы уточкой, смешно втягивает червя целиком, и с таким упоением облизывается, что хочется забить на грёбаную работу. Тем более, время идёт, а охоты никакой. Тихо и холодно. Митя бурчит, обходит меня со спины и обнимает, сцепляя на животе пальцы в замок. Сразу становится тепло в лопатки, спокойно и почти сонно. Он утыкается подбородком в плечо и мажет губами по виску, пуская волну мурашек: — Мак… Ну, Маак… — тянет, гадёныш, игриво прихватывая мочку зубами, — А если он живёт совсем рядом, м? Вдруг это Андрюхин сосед напротив? — Не, — улыбаюсь, накрываю его затылок ладонью и ерошу шелковистые тёплые прядки. — Даже если это сосед, ему надо как-то попасть в квартиру, — близость Митьки вообще никак не способствует рабочему настрою и концентрации. — Вряд ли кто-то впустит через дверь огромное тёмное нечто с когтистыми лапами. Путь у него один — через окно. Это не викторианская Англия, печных труб здесь нет, — малый кивает и трётся тёплой щекой о щеку, неотрывно глядя в сторону нужного подъезда. — Пробирается он через окна. Но сегодня холоднее, чем вчера. Вряд ли кто-то оставил окно на проветривании. Я не оставил бы, например. Скорее всего, этот урод не голодный, а если голодный, то не очень. В противном случае, он бы уже объявился. Митька жмётся грудью к спине, пыхтит, пытаясь извернуться и дотянуться губами до моих губ, всем своим видом демонстрируя, что охота в данный момент его интересует меньше всего. — Мак, а у стрикса есть жопа? Ну если он пробирается в окно уже скинув человеческий футляр, то этот вопрос принципиален. Потому что моя уже нахрен отмёрзла! — шепчет мне в щёку, притопывая ногами — видимо, и пальцы уже покалывает от мороза. — И жрать хочется, — тянет, вздыхая. — Дома торт. И эти… Ну, из картошки с грибами… Ржу, обнимаю его, накрывая затылок ладонью, запрокидываю голову и мягко целую. — Ты хочешь домой? — уточняю, поглаживая по переносице. — Там не только «эти», — Митька смешно морщится, скашивая взгляд на подушечку моего пальца, прижатую к его переносице. — Там ещё картошка по-деревенски и мясо по-французски. Но оно уже всё замёрзло, конечно. Я могу приготовить для тебя оладушки с бананами и фунчозу с морепродуктами или куриным филе. Горячую, да, — продолжаю, потому что мне дико хочется его подразнить. — С овощами и пряностями, с соевым соусом, соком лайма и кунжутом. Хочешь домой, м? — улыбаюсь и сдуваю снежинку, упавшую на тёмную прядь его чёлки. Но Митька вдруг напряжённо подбирается, до хруста сжимает мои пальцы и пятится назад. — Максим, мне же не показалось? Ты тоже видел? Судя по тому, что малый пропустил фунчозу мимо ушей, увидел он явно что-то неординарное. — Тень. Тёмная тень. Она словно шторой занавесила окно и… — Митька тянет меня за руку к краю, продолжая рассеянно бормотать. — Мак. Странно. Куда она делась? Я не мог ошибиться… Слежу взглядом за окном, действительно чувствуя присутствие стрикса. Недовольство и голод. Разочарование. Что-то у него пошло не так. — Так, спокойно, — торможу мелкого, поднимаюсь, хорошенько встряхиваю за плечи и заглядываю в глаза. — Это всего лишь стрикс, — подхватываю клинки и увлекаю Митю за собой. — Идём вниз. Только тихо. Спугнуть нельзя. Лестничные пролёты мы преодолеваем очень быстро, вылетаем из подъезда и тормозим. Вернее, торможу я, прикидывая, где получше спрятаться. Митька со всей дури с немалой прытью впечатывается мне в спину, и мы, обнявшись, очень эффектно встреваем мордами в сугроб. Вернее, встреваю я. Митя падает сверху, надёжно втрамбовывая меня в снег, придавливая своим весом. Нашел укрытие, бля! — Фефьфифяфиферфефеныф!!! — пытаюсь орать, ёрзая и спихивая его с себя. Надо отдать должное, малый, быстренько сгруппировавшись, скатывается сам. — Что-что, родной? — и переспрашивает обеспокоенно, поглаживая меня по торчащей из сугроба жопе, бережно выдёргивает за шкирку и встряхивает, ставя на ноги. Выплёвываю снежок и мотаю башкой. — Фубля! Слезь с меня, центнер бешеный!!! Ты куда летишь, теряя тапки?! Я же сказал: тихо!!! Малый ржёт, низко опуская голову. — Не смешно!!! — закипаю я. — Смешно, — хрюкнув в кулак, всё-таки выдавливает из себя он. — Ты орёшь на весь район. На меня. Подпрыгивая. Ты осознаешь, как это смотрится, при твоём росте и весе? — Щас укушу, — совсем распоясался малый. Для острастки оскаливаюсь, сверкнув клыком. — Даже если ты укусишь, всё равно выше не станешь, — сквозь смех фыркает он. — И прыгать не надо, — ржёт, но очень быстро умолкает, резко меняясь в лице, заметно бледнея. Настолько, что веснушки кажутся яркими пятнами, и глядит расширяющимися огромными глазами на стену за моей спиной. Явно на стену. Сильно сомневаюсь, что такой эффект производит на этого двухметрового оболтуса грозный блеск в моих глазах. — Митя? — на пробу делаю попытку я. Он только беззвучно открывает и закрывает рот, хлопая по-девичьи длинными ресницами и активно жестикулируя. Резко разворачиваюсь, выхватывая катану из ножен. И сразу опускаю, выдыхая. Ну, так и есть: всего лишь стрикс. Ползёт себе по стене плывущей когтистой тенью в рваном балахоне, подбираясь к нам. А по выражению лица Митьки можно подумать, что там уж врата ада распахнулись за моей спиной, и вылезло оттуда стадо чертей, мечтающих утащить меня в пекло. — Да брось, — отмахиваюсь я с улыбкой, — просто стрикс. Они на взрослых не нападают, — и в этот момент тенистая тварь ретиво стекает со стены, одним текучим прыжком бросаясь на меня. Я охуеваю, потому что… Совсем нюх потерял?! Кидаться? На меня? Да я тебя урою, сгусток тьмы! Ахуй у меня длится секунд двадцать, зато малый очень быстро включается. Лихо выдёргивает из сугроба знак «проезд запрещён» и от души прикладывает им тварь по клыкастой морде, торчащей из балахона. Стрикс утробно рычит и не отступает, продолжая скалиться. Нагло прёт, считая то ли себя бессмертным, то ли нас безрукими. Я немного охуеваю, признаться, теперь уже по новой причине. Откуда в этом дерьма куске такая наглость?! Откуда столько самоуверенности?! Да я похороню тебя, мразь! Твои обугленные кости здесь найдут, только когда снег растает! Совсем рамсы попутал! — Бежим! — орёт Митька, резко выводя меня из состояния глубокого возмущения, хватая за руку, и волочит за собой через заснеженный двор и детскую площадку, мимо магазинчика и старых тополей, росших здесь ещё с незапамятных времён, сигает через забор детского сада, и я сигаю следом. Стрикс, шипя и скалясь, летит за нами, планируя над снегом, оставляя на нём полоски от потрёпанных краёв балахона. Бесится. Но забор преодолеть не успевает. Мелкий от всех щедрот душевных прописывает ему по морде ещё раз, сгибая многострадальный знак пополам. Стрикс в ахуе мотает башкой, разбрызгивая кровь и слюни по снегу. — Бежим! — гаркает малый, отбрасывает непригодный для боя знак и припускается вперёд, таща меня за собой. — Митя! — ору, отплёвываясь от летящего в харю снега, пытаюсь высвободить руку, но хватка у мелкого крепкая. — Стой! Да стой ты!!! Куда бежим?! Зачем?! — А я ебу?! — пыхтит он, но скорости не сбавляет. — Глянь, какая здоровенная клыкастая хуйня! Так ещё и летает! — Митя! — рявкаю, всё-таки высвобождаю руку и, круто развернувшись, закрываю малого грудью. — In nomine patris et filii, et spiritus sancti… — стрикс с дикой прытью кидается на меня, снося к чёртовой матушке, и мы втроём, как воплощение дружбы видов и рас, бля, крепко обнявшись, кубарем летим в сугроб, врезаемся в сточную трубу, с грохотом обрушивая сосульки. Я только успеваю, грохнувшись на спину, левой рукой оттолкнуть Митьку к детской горке, подальше от растрескавшегося льда, разбивающегося и осыпающего нас холодными осколками. Впечатываю подошвы сапог стриксу в грудак, удерживая того на расстоянии, но тварь скалится, рычит, клацает зубами, шипит и, порываясь подобраться ближе, в остервенении загребает воздух острыми когтями. — Эй! — орёт малый, подхватывая совковую лопату, надо думать, принадлежащую детсадовской бабушке-уборщице и все это время спокойненько стоявшую в ракете на детской площадке. — Отведай-ка этого! — и, стоит стриксу повернуться, мелкий лупит его по морде. Ещё и ещё. Что-то трещит. Черенок лопаты ломается пополам. Малый смотрит на него с явной обидой и непониманием. Ну, конечно. Чего это он сломался-то?.. Сила есть… Отбрасывает прочь и начинает, судя по выражению лица, искать взглядом что-то, что сгодилось бы в качестве оружия. Тварь мотает башкой и, оскалившись, кидается на малого. И это каким-то непостижимым образом придаёт мне сил. Подхватываю улетевшую в сугроб катану, в два прыжка оказываюсь рядом, выскакивая на детскую горку, и, спрыгивая, сношу уёбищу кусок драного рукава, когти и пучки пальцев. Оно шипит так, будто вот-вот сдохнет, воет, запрокидывая морду, злобно сверкая на меня белыми светящимися глазами, и растворяется, мелькнув юркой тёмной тенью меж берёзок. Подаю малому руку, поднимаю из сугроба и отряхиваю. — Это что? — отдышавшись и прекратив жестикулировать, наконец-то выдавливает он, и всё-таки снова жестами пытается объять необъятное. — Это стрикс хотел тебя сожрать, — пожимаю плечами я. — В тебе есть свет. Обычно он не сохраняется в людях во взрослом возрасте. А в тебе есть. Детство в жопе играет, если по-простому. Вот, стрикс и решил, что ты ему тоже подойдёшь в качестве ужина. Охуевший и голодный. Стрикс в отчаянии — знакомься. — А как же… Бля… Как всё это время Андрюшка? Сам? — Митька оторопело смотрит туда, где минутой ранее парила злобная тень, машинально отирая налипший на рукава куртки снег. — Да и какой во мне свет? Невкусный я! — О, сладкий… — усмехаясь, качаю головой я. — Насчёт этого ты сильно ошибаешься, Митенька. Посмотри «Доктор Сон». В каждой сказке есть доля правды. Малый хмурится и молчит, я похлопываю его по плечу. Пахнет вкусно. Адреналином и моим любимым одеколоном с нотками сицилийского апельсина. И теплой кожей. Ябсожрал. Но он мне слишком дорог и нужен живым. Я его… Нужен он! Нехер мыслью растекаться! Вместе озираемся по сторонам, оценивая масштабы погрома. Мда. Лучше отсюда валить. Так-то согрелись — андреналин до сих пор бурлит в крови, но встреча с разъярённой бабулей-уборщицей — это вам не банальный стрикс. — Не тормозим, Мить, — встряхнув за плечо, выдыхаю, стараясь переключить его. — Не за горами рассвет. А кому-то на работу. Уже сегодня, кстати. На малом лица нет. Всё же такие переделки для него — слишком. Но это пока. Он на автопилоте следует за мной, будучи, кажется, полностью погружённым в собственные мысли. — Ага, — бурчит Митька, понуро волочась по заснеженной улице, и чертыхается, провалившись по колено в сугроб. — Мак! Маак! — орёт, даже не пытаясь выбраться. — Вытащи меня отсюда! У меня стресс! Я жрать хочу! У меня отмёрзла жопа! Ржу, останавливаюсь, подхожу к нему, обнимаю порозовевшее от мороза лицо ладонями и целую веснушечки на щеках, на переносице, целую потрескавшиеся обветренные губы, уголки глаз, заледеневшую прядку волос… Поглаживаю подушечками больших пальцев по скулам, прижимаюсь лбом ко лбу и заглядываю в глаза. — Я обожаю тебя, мелкий, — выдыхаю в губы, обнимаю его за шею, вытягиваясь на носочках, и целую по-настоящему — медленно, глубоко, долго, вылизывая рот, сминая губами губы и согревая дыханием. — Я не мелкий! — пытается возмущаться в поцелуй он. — Мне за двадцать! Я на двадцать пять сантиметров выше тебя и на двадцать… — накрываю ширинку его джинсов ладонью и легко сминаю член, оглаживая сквозь слои ткани. Митька рвано выдыхает и умолкает. — Хорош орать, или я начну грязно приставать к тебе на улице, — предупреждаю с улыбкой, стискивая пальцы чуть крепче. Благо — на улице темно, вокруг ни души, и от седой пурги не видать нихрена дальше, чем на полметра. — Идём домой, я тебе что-то приготовлю, мы снимем стресс и ты уснёшь, — предлагаю миролюбиво, неохотно убирая ладонь. — Ночь на дворе. Нечего орать. — А кто орёт? — Митька широко улыбается, предвкушая скорый ужин. Или завтрак? — Если сразу домой — можем срезать через сквер, если в маркет зайти, то тут через пару-тройку домов, — рассуждает, тормознув на перекрёстке. — Идём через дома, — предлагаю я. — Буду готовить тебе фунчозу с филе и овощами. Я обещал. И какао хочу. С зефиром и карамелью. В смысле, не я хочу, — продолжая лыбиться, тяну его наискосок через дорогу. — Наколотить хочу. Как думаешь, оставлять катану в ячейке нецелесообразно? Она не влезет. — Фунчозу? — Митька смешно морщит нос. — Что это за фрукт? А вот от горячего шоколада я бы сейчас точно не отказался, — мечтательно мычит, вороша носком ботинка свежевыпавший снег, и вдруг округляет на меня свои глазищи. — Катану? В ячейке? Мак!!! Смеюсь, опуская голову и, мотнув ею, вскидываю на него взгляд. — Ну, а куда её? — развожу руками. — И потом, не надо так реагировать на фунчозу. Тебе понравится. Это не фрукт, а рисовая лапша. В идеале, в воке, но можно и в обычной сковородке. Вкусно. Кажется, глаза Митьки становятся ещё огромнее, потом он вдруг прищуривается и с ехидцей цедит: — Я вот одного не пойму, Мак… Ты ж из глухомани! В твоём ледяном склепе ни отопления, ни ванны, ни нормальной плиты! Вок… — и ржёт — явно внезапно пришедшей мысли. — Точно! В следующий раз, вместо роз, сковороду притащу! — Не сковороду… Вок, — бурчу, почему-то ощущая… Смущение? Да ну нах! Что-то рядом с этим пацаном совсем размяк. Непорядок… За короткими перепалками и подъёбками даже не замечаю, как добираемся к супермаркету. Немножко вожусь с катаной, стараясь запихнуть её за полы пальто, а Митька, наблюдая за моими потугами, беззастенчиво ржёт, гадёныш мелкий. — Мак! Ты словно шампур проглотил! Идём, нет там никого, кроме нашей кассирши! — Не дело — Лизоньку пугать. Милая девушка, знаешь ли… — пыхчу, справившись с катаной, и улыбаюсь, перехватив полыхнувший взгляд Митьки. — Лизонька, значит. Ну-ну! — малый так очаровательно хмурится, что это его сердитое «ну-ну» хочется сцеловать! Домой добираемся только через полчаса. Мелкий основательно измотан и еле держится на ногах. Напряжённый день, жаркая ночь и неожиданно бодрый экшн перед рассветом сделали своё дело. Едва переступив порог, он устало скидывает куртку, не расшнуровывая, стягивает ботинки, и, промычав: — Жрать и спать, — гребёт сразу в комнату. Мда. Видимо, всё-таки, сначала спать. Но! Мы не привыкли отступать! Да и не засну я… Обещал фунчозу с морепродуктами — значит быть фунчозе! — Мить, полчаса продержишься? — ласково лохмачу его взмокшую шевелюру, заглядывая в осоловевшие глаза. Тот бормочет: — Угу, — и прямо в одежде валится на постель, по-детски подтягивая колени к животу и обнимая подушку. Пару секунд умиляюсь сонной тушкой, кутаю раскрасневшегося от перепада температур Митьку в плед, и всё же иду на кухню — моё дело приготовить, а там — как карта ляжет. Рыжий с Багирой одобрительно урчат и отираются о ноги, подгоняя меня на кухню. Улыбаюсь. Щас и вам перепадёт, зверюги! Но сначала — курить. Глубоко затягиваюсь, выжигая сигарету почти до половины, и не спешу выдыхать терпкий дым. Вот теперь, когда мы дома и малый в безопасности, в полной мере осознаю произошедшее. Слишком опасно для Митьки. Он, блядь, неожиданно оказался лакомым кусочком и для этой мрази. Дитё. Моё! И плевать, что ему за двадцатник, он выше меня и… Бешеный беспокойный центнер. Он — мой центнер! Точка! И для меня он мелкий. И это не изменится никогда. Жестко выдыхаю, в две затяжки докуриваю сигарету, раздавливаю окурок в пепельнице и с удивительным спокойствием доверху наполняю миски котов приготовленным ранее мясом. Под довольное чавканье и шумное урчание зверюг начинаю готовить, потихоньку переключаясь. Багира бросает есть, трётся о штанину, вытягивается, доставая мордой до моей ладони — подставляется, чтобы приласкал. Хочет отвлечь. Хитрюга! Знает. Чувствует меня за… Три?.. Сколько лет ты рядом, дружище? Ты прав. Я так и не переоделся после ночной прогулки. Пахнет холодом и смертью. Скоро одной тварью станет меньше.