Городские байки

Бля! Какая офигенная погода! Что называется — мороз и солнце! За ночь снега насыпало ещё больше, и я бреду, похрустывая, и лыблюсь во всё лицо, любуясь мерцанием искрящихся снежинок. Даже то, что ни свет ни заря вызвали в федерацию, ничуть не омрачает моего приподнятого настроения. А всё потому, что сытый Митька — счастливый Митька! Да и утро началось почти в полдень, что приятно радует — выспался, наконец! Проехавшись по замёрзшей лужице, сворачиваю на остановку и почти на ходу запрыгиваю в отъезжающую маршрутку. И тут успел! Теперь бы никаких неожиданностей в федерации, и можно считать — день удался. Но это было бы сказкой… На деле же всё складывается ровно наоборот. В течение полутора часов мне приходится выслушивать долгие дебаты о предстоящем праздновании Нового Года, о как минимум двух корпоративах, на одном из которых присутствие обязательно, на другом — желательно, и, блядь, я серьёзно задумываюсь, где и кем работаю? Но когда наш президент заявляет, что было бы очень хорошо устроить в каждом клубе ёлку для спортсменов, сомнения отпадают — нужно требовать ещё полставки за должность клоуна-аниматора. Ненавижу этот грёбаный цирк! В ответ на вопросительный взгляд шефа, неохотно бурчу: — Да понял я. А насчёт ёлки… Может общую, м? — и думаю о том, под каким соусом предложить Маку пойти на корпоратив со мной. Ведь пошлёт же, зараза. — А аренда зала, Дима? Так экономнее. Да и головняка меньше, — отрезает шеф и со шлепком захлопывает папку с бумагами, оповещая о том, что заседание окончено. Мда. Так головняка меньше у вас, Пётр Афанасьевич. Вероника озадачена не меньше моего, и так пристально смотрит в мою сторону, видимо прикидывая, кооперироваться со мной или нет, что я буквально сбегаю с заседания, пока не заарканили. Уж лучше сам. Перед тренировкой решаю зайти к Вольдемару. Нет, видеть его рожу не хочется, а вот проверить, он ли вчера был той самой тенью, которой Мак подрезал коготки катаной — любопытно. Да и повод есть — уточнить, в какой из предпраздничных дней свободен зал в школе. Серёга в этот раз пропускает меня без вопросов — видимо, слишком много эмоций написано на моей физиономии. Леночка, словно на амбразуру, грудью бросается защищать дверь в кабинет директора, и, только по полному сожаления взгляду, я понимаю, что беспокойство направлено именно на меня. — Не ходите туда, Дима! Не сегодня! — шипит словно кошка, охраняющая котят. — Вольдемар Эдуардович не принимает! — Лен! Да что с тобой? И с каких пор мы на «Вы»? — девчонку почти трясёт, и я реально взволнован её состоянием. — Ты не понимаешь, Дим! Он не в себе! — едва слышно шелестит губами, явно не собираясь пропускать меня. Наше вошканье привлекает внимание директора, и он рявкает из кабинета: — Что там за шум? Лена!!! Я же говорил! Никакого шума!!! Неужели твои куриные мозги неспособны усвоить даже это???!!! — Эт-то к Вам на приём… Дмитрий Ол-легович, — запинаясь, Леночка в отчаянии смотрит на меня и пятится в сторону от двери. — Пропусти его! — уже более спокойно, но не без раздражения бросает Вольдемар, и я, подмигнув Леночке, вхожу. Мне совсем не страшно. Скорее любопытно. Но на каком-то подсознательном уровне я уже понимаю, что Вольдемар Эдуардович — костюмчик нашего стрикса. Камень в перстне Мака отчего-то становится почти горячим. Спрошу об этом. Позже. — Здравствуйте, Вольдемар Эдуардович, — говорю ровно, без эмоций. Но, блядь, как же сложно сохранять спокойствие, когда и дважды два складывать не приходится! Ладонь правой руки перемотана бинтом. Некогда холёное лицо одутловато и сверкает синюшным бланшем. Жалкий. Скорее даже мерзкий. Единственное, что в этом существе осталось от Вольдемара — взгляд. Такой же алчный, только сейчас в нём считывается ещё и голодный плотоядный блеск. Вольдемар по-звериному зыркает на меня из своего кресла и неприязненно кривит губы, зацепившись этим самым взглядом за мой перстень. — Что с Вами? Вы нездоровы? — интересуюсь и, не дожидаясь ответа, продолжаю: — Я Вас не задержу. Мне нужен зал для новогоднего утренника. — У секретаря! — недовольно рявкает Вольдемар и морщится, словно от боли. — Этот вопрос можно решить без меня. — Вас понял. Решу с Леной, — вежливо улыбаюсь и с напускной заботой добавляю: — Вы бы показались Степанычу. Ей богу, плохо выглядите, Вольдемар Эдуардович, — и, внутренне ликуя, покидаю ненавистный кабинет. Леночка чуть ли не крестится, глядя на меня, и с опаской косится за мою спину. — Лен. Всё хорошо, — успокаиваю зашуганную девушку, поглаживая по плечу. — Он у себя. И, думаю, сегодня больше не покажется. Ты лучше закрепи за мной зал для утренника. Мне не принципиально — в какой день, но позвони ближе к вечеру. Ок? — Пятница свободна, Дим, — сразу отвечает Лена и даже пытается улыбнуться. — Отлично! Держись тут. И выпей горячего шоколада! Что ж. Не скрывая гордости, что самостоятельно произвёл опознание нашего с Маком ночного «кошмара», я едва сдерживаю порыв набрать его прямо сейчас и проорать в мобилу: «Это он!!! Это Вольдемар!!!» — и почти лечу на тренировку, срывая любопытные взгляды старшеклассников. Уж слишком довольная, видать, рожа. Мобильный пиликает входящим сообщением, и я улыбаюсь ещё шире — от Мака. «Вечером смотрим «Особый отдел! Купить: * Пепси с вишней — 2л; * Сироп вишнёво-шоколадный — 1б; * Мороженое пломбир — 1кг; * Вишни коктейльные — 1б; * Трубочки — 1п; * Ром «Бакарди» — 0,5л. * Карамельная присыпка — 1п. * Чипсы вредные любые (съедобные!) с паприкой — 1уп. * Фисташки — 1уп. * Арахис в перцовой оболочке — 1уп; * Пиццу уже испек; * Нет — не сорвёт и не слипнется; * Нет — мы пролезем в дверной проём; * Да — неси себя домой быстрее! * О!!! * Мальборо красные — 1п!!!» Бля! Это снова — минимум! — по двум магазинам собирать! «Слипнется! Это ж почти всё в одно лицо! Так не честно, Мак!» — набираю на ходу. Но Макс буквально закидывает меня сообщениями. «У меня отмёрзла жопа!» «Я отпиздил Шрека из 7 квартиры)» Фотка Шрека в мусорном баке у дома летит следом, и я офигеваю. «Теперь он называет меня «Владыка Тьмы»)» «Шрек вымыл весь подъезд, выбросил все окурки, покрасил почтовые ящики» «Его зовут Лёха — ты знал?)» «Мак! Какой Лёха?! Это чудище родилось Шреком!» — Воспитатель хренов! — додумываю про себя. «Владыка Тьмы?! А в этом что-то есть!» — улыбаюсь, представляя учинённую Маком расправу. Неужели и правда этот детина красил ящики под чутким руководством моего упыря? «А почему Владыка Тьмы, солнце?!» — решаю уточнить. Ну, так… На всякий. Смутные сомнения меня начинают одолевать. «Нуууу…)» — явно издевается, зараза клыкастая. «Не томи!» — не выдерживая, подгоняю. «Я пообещал, что в следующий раз засуну ногу ему в жопу. Так глубоко, что пяткой выбью гланды)» — клиника, но я мысленно читаю это его голосом с самой сладкой из всех возможных интонаций. «Сурово! Что это чудище натворило на этот раз?» — решаю сразу прояснить ситуацию, чтоб заранее знать, к чему готовиться. «Назвал меня нехорошим словом)» «И это слово?..» — Ну, какая разница? Я ему доходчиво объяснил, что оно значит, и почему это слово применимо больше к нему, чем ко мне. После чего он вымыл подъезд, вынес окурки и покрасил ящики, — перезванивает Мак, выдавая целую тираду. И я тихо ржу в сотовый. — Ну-ну! — выдыхаю, — ты решил и среди человеков нечисть прошерстить? — Та не, он просто гопарь необразованный, — тихо смеётся Макс. — Ты в магазин зайдешь? Я коктейли колотить буду под кино вечером. — У меня треша до пяти. Зайду, — отвечаю на выдохе. — В шесть жди! — А как мне тебя ждать? — тянет Максим, явно лыбится и щёлкает зажигалкой. — А мне тебя очень ждать? — затягивается и выдыхает дым. — А до пяти — значит, ещё не началась, милый? — Отдохни, пожалуйста. Ты ж не спал нихера. А вообще…— улыбаюсь, предвкушая, — там, в пакете… — и тут до меня доходит, к чему он клонит. — Через десять минут тренировка! — ору, аж подскакивая из-за стола. — Нет!!! Не смей! Даже не думай, зараза! — Нууу, — обиженно тянет Максим. — А я только хотел узнать, что на тебе надето… — фантазия моментально рисует, как он по-напускному дует губы, и я улыбаюсь. — Сима, не нервируй! — тяжело выдыхая, возвожу взгляд к потолку тренерской. — Мне работать ещё. С маленькими. Неуправляемыми. Чудесными. Колобками. Которые хаотично катаются по залу. «Нееееет, Дмитрий Олегович! Какой шоколад?! Я не знаю, почему моя жопа в спортивки не помещается!» — Мак смеётся, а я улыбаюсь и продолжаю: — И — что хуже — с их неуправляемыми, совершенно лишёнными логики мамашами. «Как — без хлеба?! Совсем без хлеба?! Вообще?!». Нет, блядь, можно с хлебом, с картошкой, с шоколадом, но тогда вам не тхэквондо, а сумо заниматься надо! — Максим ржёт и переключается: — В каком пакете мне что-то поискать ты говорил, милый? — моментально оживляется мой упырь, видать, лишь бы не слушать о сумо и колобках. — Что там такое? — Под розами посмотри! — бросаю, взглянув на часы над дверью. — Я полетел! — Митя! — только успевает рявкнуть Максим, но я уже сбрасываю вызов. Через семь минут Вайбер пиликает принятым сообщением. И ещё одним. И ещё. И ещё шесть раз подряд. Я сильный! Я стойкий! Я не открываю… Но, блядь, как же хочется! — Дмитрий Олегович, там к Вам пришли… — тянет Пашка из-за двери, и я оставляю мобилу на столе, чтобы во время треши руки не чесались. — Кто там, Паш? — выхожу из тренерской, никого не наблюдая рядом с пацанёнком. — Там этот… Ну, каратист, — мычит Пашка, смущаясь. — Владимир Александрович, что ли? — Угу! — довольно кивает Пашка и, бросив следом: — Я переодеваться, — моментально исчезает из виду. Вот шустрый малый! Не знаю, что нужно моему коллеге, но он — мужик неплохой. В любом случае, договоримся. — Здравствуйте, Дима, — в приветствии протягивает руку Владимир, и я охотно пожимаю. — Я тут подумал: давайте на Новый Год скооперируемся? С вас ёлка, с нас Дед Мороз! И зал арендуем вместе, да и спортсмены наши пообщаются. Моментально взвешиваю все «За» и «Против» — и широко улыбаюсь: — Отличная идея! Я даже знаю, где эту ёлку достать… — Значит, решено! Я подходил к Леночке, но Вольдемар злой, как чёрт — сказал больше никому зал не сдавать. Вы сегодня были последним счастливчиком. — Зал нам дают в пятницу. На счёт времени определимся позже. Леночка ещё уточнит, — сославшись на начало треши, я убегаю в тренерскую, и пишу Маку: «Просмотр фильма отменяется — идём добывать ёлку!» На входящие от Максима не отвлекаюсь — ещё от прошлых булок не отошёл. После треши, родной! Уж прости! Пока малые бегают, обдумываю недавний разговор и радуюсь, что вопрос с утренником практически решился. Уж лучше ёлка, чем рядиться в Деда Мороза! После треши заворачиваю в маркет и, к своему удивлению, нахожу всё по списку, только пепси беру обычную и эти его «вишни коктейльные»… Никогда не был хорошим мальчиком! Ну, в душе я не ебу, где их брать! Взгляд падает на витрину с посудой и игриво вспыхивает. Точно! Вместо коктейльных вишен будет тебе, милый, «Вок»! Упаковываю нечто, похожее на казан, в букетной по дороге — розы же нам не тем пахнут! Надеюсь, этот «букет» моему упырине придётся по вкусу. К дому долетаю на одном дыхании. Во-первых, хочется жрать — а там томится приготовленная пицца, в холодильнике ещё половина торта… Ммм… Как же офигенно пахнет в подъезде! Веду носом, зажмуриваясь от удовольствия — смесь пряностей… Да! Именно их использует Мак! Еда! Много еды! Обожаю! Максим! Осознанием лупит по темени: «Бля! Фотки!!!» Зависнув на лестничном пролёте между этажами, достаю мобилу и открываю входящие. На первой фотографии ноги в серых гетрах со знаком Бэтмена, упёртые пятками в стену. Сразу представляю Максима на диване на спине. На второй серые трусы. Ну, часть трусов, выпяченная жопа и ноги, согнутые в коленях и разведённые в стороны так, что булки как раз меж щиколоток. Ещё, ещё одна… Чёрная кружевная резинка чулка на бедре… Макс, сука! Улыбаясь мартовским котом, открываю дверь сам. Может, Мак ещё возится на кухне, и мне на этот раз удастся стать приятным сюрпризом? Тихонько вхожу, бесшумно раздеваюсь и крадусь на кухню, прикрываясь «букетом» с воком. Уже готов высунуться из-за него со страшным: «Бу!» — но понимаю, что в кухне никого. Интересненько… Сглатываю слюну от совершенно крышесносных запахов, оставляю вок на кухне и иду в комнату. Странно. Тихо до звона в ушах. Даже котов не слышно. И темно. В квартире явно никого нет. Озираюсь по сторонам, замечаю на кровати кучу то ли подушек, то ли одежды, и улыбаюсь: мой енот-полоскун снова занимался уборкой! Но где же все? Эй! Я вернулся! Мак выгуливает Рыжего и Багиру? Что-то новенькое. Ну да ладно. Есть время принять душ. Не самому же трескать. На ходу скидываю одежду и добираюсь до ванной уже голяком. Врубаю воду, дожидаюсь, пока кафель прогреется, и выдыхаю. Кряхчу от удовольствия, подставляясь под обжигающие хлёсткие струи. Кайф! Прогреваюсь до костей. Из душа выползаю раскрасневшимся и, как есть, прикрываясь облаком пара, шлёпаю в комнату за полотенцем и трусами. Беды ничто не предвещает. Насвистывая незатейливый мотивчик, прицепившийся ещё в маршрутке, открываю шкаф. — Мммм, кто у нас здесь такой красивый и аппетитный, — доносится глухое урчание снизу, шуршат чехлы со шмотками, и из-за отутюженной формы ко мне тянется бледная рука с черными наманикюренными ногтями. Не просто тянется — к паху тянется! — Сукаблядьчтозанахуйтворится! — истерично ору, вооружаясь деревянным тремпелем, и слышу такой же дикий вопль в ответ. — Бля! — завершая цветистую композицию ругательств, гаркает Максим, выкатываясь из шкафа. — Ты чего орёшь, придурок?! — А ты чего? — чуть выше, чем следовало бы, вопрошаю я, выставляя тремпель вперёд, как шпагу. Только теперь понимаю, когда стекает адреналин, что на Максиме те самые кружевные чёрные трусы, чулки и фартук. И больше ничего. Коты от нашего ора бросаются врассыпную из распахнутого шкафа. Макс падает на жопу, занавешивается тряпьём и начинает ржать. Только ноги в капроне торчат. Присаживаюсь на корточки, раздвигаю шмотки, глядя на его сонную морду, и тихо, вкрадчиво, очень осторожно спрашиваю: — Ты чё с ногтями сделал, еблан? Я чуть не обосрался. — Это не я, — продолжая глухо ржать, выдавливает из себя Максим. — Это «Сиськи8» в благодарность за уборку в подъезде и воспитание Шрека. Она присутствовала и заявила, что если уж быть педиковатым готом — то по всем правилам. Тебе нравится? Эта херь как-то называется. Гляжу на это чудо в шкафу совершенно обалдевшим взглядом, на миг немею от несуразности происходящего, отбрасываю тремпель и начинаю ржать. — Мак! Неделя, блядь! — ухватив за запястье, выуживаю весьма соблазнительного упырину из шкафа. — Неделя! А ты успел построить лютого гопника, Таня красит тебе ногти!!! Мак?! А через два этажа у нас вон… Ну этот… Грудь до Танькиного размера наращивает! И что? Прижимаю ещё тёплого ото сна Мака к груди и шепчу в поцелуй, оглаживая чертовски аппетитные в кружевном белье ягодицы: — Мне нравится. Мне очень нравится… Ты охуенный, родной, — голос хрипит, срываясь, и я целую улыбающийся рот Макса. Так упоительно нежно и тягуче-сладко, что у самого ноги подкашиваются. Максим мягко отвечает, постанывая, притягивает меня за затылок, оглаживает плечи и лопатки, спину, скользит ладонями по пояснице, сминает ягодицы и тепло выдыхает на влажную кожу: — Ты б прикрылся, милый. И это… — странно, но он будто… Смущается? — Там, в подушках, плов, а в кухне в полотенцах шурпа. Пообедай нормально, — ну, точно — смущается! — Только насыпь себе сам, пожалуйста. Я умыться. Максим — смущается! Это ж!.. Это… Охуеть! Мы Двенадцать Месяцев в лесу встретить должны — не иначе! Чудесааа… — У тебя пила есть? — виляя жопой в кружевах, спрашивает Мак, направляясь в ванную, а я так и стою, обалдело хлопая ресницами и наблюдая, как перекатываются мышцы. — Если нет — я к Серёге из четвёртой сгоняю. У него в подвале должна быть. — К Серёге?.. — чувствую, как бровь самопроизвольно изгибается. — Из четвёртой?.. — и тут меня осеняет так резко, что влетаю в ванную к своему кровопийце. — Мак! Ты же не пойдешь к нему в таком виде?! — Конечно, нет, — Максим выпрямляется над раковиной и тянет ко мне мокрую руку. — Полотенце дай. Я в костюме спортивном пойду. В том, в котором в лес поеду. — Интересненько… — сглатываю и с усилием воли отвожу плотоядный взгляд от булок Макса. Жрать! А вот что сначала — плов или… — Серёга, Лёха, Таня! Спортивный костюм. Мак! Ты когда успеваешь? Нелюдь! — Ну, — рассуждает тот, начиная прочесывать кудри, которые моментально завиваются серебристыми спиральками. — Костюм, допустим, мне с кроссовками и курткой сегодня пришёл по почте. Я шёл в магазин за мясом для шурпы и плова, попутно забрал посылку. Возвращался, остановился у лавки покурить, пристроил свои тюки, только затянулся, а тут Лёха с семками. Я заметил, что не надо гадить на крыльце. Лёха обиделся, осерчал и решил почему-то поделиться своими соображениями по поводу моей сексуальной ориентации. Серый в это время ковырялся в своих «Жигулях» под подъездом, Таня выгуливала Жулю. Ну, всем, включая Жулю, стало интересно, чем это закончится. Я Лёхе объяснил, что пидорасы — это те, кто срёт в подъезде, поджигает почтовые ящики, посыпает ступеньки шелухой, оставляет пивные бутылки на подоконнике на втором и прокапчивает подъезд травой. А кого я ебу и кто ебёт меня — это его ну никак не касается, пока я не ебу его лично. Лёха обиделся ещё больше, решил дать мне по морде. Не угадал. Через пятнадцать минут он лежал помятый, с пездюлём под глазом и с семейками на затылке, в мусорном баке. Серый с Таней аплодировали, Жуля радостно тявкала. Занавес. Стою, раззявив рот, пока Мак с совершенно спокойной рожей выкладывает всё это, но к окончанию повествования начинаю искренне жалеть, что не наблюдал за сценой воочию. — Герой! — восхищенно выдыхаю я. — Ты купил сразу всех, знаешь?! О тебе ж легенды годами складывать будут, Максимилиан фон Цандер! Макс ржёт, стягивает чулки, трусы и, пихнув мне всё это в ладонь, шлёпает мимо в фартуке на голое тело. Добирается до шкафа и, как ни в чём не бывало, начинает одеваться. — Нормальные герои предпочитают оставаться в тени, — хмыкает, натягивая обычные серые трусы, скидывает фартук и впихивается в мягкий серый спортивный костюм. — Я Бэтмен, чё, — лыбится, зараза. — А ты б тоже прикрылся, Найтвинг. Нефиг яйцами сверкать. Не то чтоб мне не нравилось… Но не май же. — Эй! Ты это… Оставь! Ну! Я так не играю… — разочарованно тяну, косясь на кружево в руках и, блин, чувствую, как румянец разливается по щекам от подъёбки Мака. Ныряю в боксёры, футболку, затягиваю шнуровку на штанах и глухо бурчу: — Так лучше? Больше не буду будить тебя в шкафу. Ты с этой… С жопы поднимаешься. — Жуй, жуй. Глотай! — Мак с такой светящейся рожей наблюдает за тем, как я трескаю плов, присёрбывая кизиловый компот, что, блин, я бы слопал и добавку. — Вкусно же! Мак! А ты? — скашиваю виноватый взгляд на стакан кефира в его руках. — Ну, хочешь… Меня хоть глотни, — дожевав ещё одну ложку плова, я с готовностью подставляю Маку шею. — Не, — Максим улыбается и мягко целует кожу над бьющейся жилкой. — Нам ещё ёлку добывать. Ты должен быть в форме. Доедай — и выдвигаемся. — Да я уже… — мурчу, трусь щекой о висок Мака и, блядь, никуда не хочу идти. Но это чудо буквально кипит энергией! Одеваемся быстро. Придирчиво оглядываю Макса, кутаю в фиолетовый шарф, протягиваю перчатки и восхищённо присвистываю: — Да ты похож на отпадную девчонку, родной! — довольно лыблюсь, поправляя серебряные локоны, запутавшиеся в складках шарфа, скольжу смеющимся взглядом по узким бёдрам в мягких спортивных штанах, по тонким пальцам, сминающим кожу перчаток, и улыбаюсь ещё шире: — А с маникюром вообще точь-в-точь! — Щас укушу больно за жопу, — очень не по-девичьи рыкает Макс, злобно сверкая светящимися нечеловеческими глазищами. — Обувайся — и выходим! Нашёл бабу, блядь! Я беру рюкзак, а ты бери себя. И вообще, жарко, шевели задницей! Нифига себе! Как очаровательно огрызается мой упырина! Усмехаюсь, на всякий засовывая меховые варежки в карман, и выдвигаюсь из квартиры вслед за Маком. Вываливаемся мы в седую пургу, когда уже совсем темнеет. Пушистые снежинки искрятся в свете фонарей и фар пролетающих мимо автомобилей. На автобусной остановке ждём совсем не долго. Макс даже не успевает покурить. Вскоре подъезжает практически пустой автобус. Да и неудивительно — в такое время в таком направлении мало кто едет в подобную погоду. Метёт дико. Мы с Максимом забираемся на заднюю площадку, устраиваясь в свободном углу. Пассажиров практически нет. Бабулька на ближайшем к водителю сидении, мужик где-то в центре, и мы. Максим, все ещё немного сонный, жмётся к груди. Такой тёплый и чем-то обалденно пахнущий. Я не могу понять, откуда этот запах. Такого одеколона не помню у него, а у себя не помню такого геля для душа. Макс пахнет вишнёвой корой, чем-то табачным, немного апельсином, немного пряностями — завораживающий какой-то восточный запах. Прижимаю Мака к себе, обнимая поперёк поясницы, и с ужасом понимаю, что мне хочется его сожрать. Прямо сейчас — в автобусе. Оттянуть шарф, накрыть губами пульсирующую на шее жилку, мягко прокусить тёплую ароматную кожу и медленно пить глоток за глотком. Максим запрокидывает голову, вопросительно смотрит на меня и улыбается. Шумно сглатываю и отвожу взгляд, но из объятий его не выпускаю. Господи! Ну, не скажу же я ему, что мне хочется его загрызть?! Отгрызть?.. Отпить?.. Ай, бля! Надкусить! Бред какой-то! Спустя тридцать минут, автобус останавливается в спальном районе. Мы скатываемся на нужной остановке и медленно скользим в направлении набережной. На свежем воздухе Максим пахнет, кажется, ещё острее и вкуснее. Рвано выдыхаю, беру его ладонь в свою и увлекаю упыря за собой по дороге вдоль набережной в направлении леса. Около берега бесятся, смеясь и играя в снежки, какие-то подростки. Несколько человек гуляют с собаками. Бродят влюблённые парочки. Тихо и спокойно. Пахнет морозной свежестью, горячим шоколадом и карамельным попкорном с площади. Медленно кружась, снег оседает серебристой дымкой, и в свете фонарей на том берегу, кажется, сияет тысячами огней. Как в мультиках Хаяо Миядзаки. Обалденно красиво. Мак загребает снег на шаг впереди меня, и я снова ловлю себя на мысли, что с удовольствием бы опрокинул этого гада в сугроб прямо здесь и сейчас, и… Блядь! Мы идём за ёлкой! Дети! Деточки. Детишки… Решаю направить течение мыслей в иное, более спокойное русло, и вспоминаю, что так и не рассказал о Вольдемаре. — Мак. Маак! — зову замечтавшегося Макса, и тот резко тормозит, отчего я сходу врезаюсь в его спину. Не теряюсь, сразу сцепляя руки на его животе, и шепчу на ухо: — А хочешь?.. — Хочу, — мурлычет он в ответ, запрокидывая голову мне на плечо и накрывая кисти своей ладонью. — А что хочу, м? — и лыбится, зараза, так, что клыки сверкают в свете фонарей, как у довольного кошака. Улыбаюсь, мазнув горячими губами по виску Мака — тёплый. И пахнет. Так приятно пахнет родным. Глубоко вдыхаю, с усилием возвращаясь к разговору о Вольдемаре. — Я видел стрикса. В школе. Утром, — шепчу, чувствуя как напрягается Макс. — Хочешь, расскажу? — Говори, — Мак выворачивается из моих объятий, перехватывает рюкзак удобнее, закуривает и направляется в сторону чернеющего леса. — Ну, так вот, стрикс — наш уважаемый директор — Вольдемар Эдуардович. Хочешь, расскажу, с чего я пришёл именно к этому умозаключению? — ускоряюсь, не совсем понимая реакцию Макса. Злится, что ли? Не дождавшись ответа, продолжаю: — Меня просто сжирало любопытство, и первое, что я сделал, когда пришёл в школу — наведался к директору. Мало того, что тот зашугал Леночку, ты бы видел его рожу, Мак! — гордо ору я, на шаг обгоняя странно притихшего Макса. Хочется заглянуть в его глаза, увидеть… Ну не знаю, пусть не гордость за меня — дурака, но хоть одобрение. Вместо этого, в светящихся зелёных омутах вижу только тревогу, щедро сдобренную вспышкой холодной звериной ярости, потому резко торможу и, перехватывая за плечи, хорошенько встряхиваю Макса, заглядывая в глаза. — Что не так? — спрашиваю, моментально серьёзнея. — Максим. Что? — Мне не нравится, что это уёбище потустороннее рядом с тобой, — чеканит мой упырь, а в голосе звенит металл. — Нам надо грохнуть его поскорее, пока он не решил, что сожрать тебя в ближайшее время — лучшая из всех возможных идей. Нам надо что-то делать с ним. Отрубить башку, посолить и сжечь суку. Чем быстрее — тем лучше, — рвано выдыхает и утыкается лбом в моё плечо. — Странное чувство. Я не знаю, как оно называется, Мить. — Ну что ты, Мак… Он же не станет в школе, ну… — привлекаю Макса к себе, обнимая за плечи. — Предчувствие? Ты что-то видишь? — снимаю губами снежинку с бледной щёки. — Мы с тобой его отлично отделали! Рожа синяя и заплывшая! Но он голоден, ты прав, — голос моментально становится серьёзным. — Я боюсь за пацана. За Андрюшку. — А я не за пацана боюсь, — тяжело выдыхает Максим. — Я… Вернее, за пацана, но не за Андрюшку. Тот придурок понял, что в отличие от Андрюшки, с тобой рядом круглосуточно никто не сидит, и тебя, гипотетически, можно сожрать. Нам надо грохнуть эту тварь поскорее. Есть у меня идея, которая мне самому не нравится. Но она — хоть что-то, в сравнении с нихуём. В голосе Макса столько тревоги, что отмахнуться от его слов с ироничной усмешкой не выйдет. Да и сам я, чего греха таить, холодею, вспоминая жадный голодный взгляд стрикса. Но сейчас хочется не думать об этом. Хочется… — Мак! Посмотри какая красотища! — крутанув его и встряхнув, склоняюсь, зачёрпывая ладонью горсть снега, и сдуваю, любуясь искрящейся пылью. — Давай подумаем об этом завтра, м?! — Завтра, — согласно кивает Максим, давит из себя ободряющую улыбку и направляется вперёд. — Идём, найдем ёлку твоим малым. Кстати, объясни мне, почему её нельзя просто купить, а не пиздить? — и лыбится уже совсем иначе — по-настоящему. — Так интереснее? Нормальные герои всегда идут в обход? — Ну… Во-первых, сдирать с родителей ещё и на ёлку детям, это как-то не по-дедморозовски. А во-вторых… — улыбаюсь, шало заглядывая в глаза Мака. — Пиздить с тобой ёлку — это же настоящее приключение! Да и за лесом я соскучился. Макс глухо смеётся, перехватывает меня за руку и тащит вперёд — в снежную заметь, подальше от людей, за черту города. Мы медленно сворачиваем с набережной, бредём по пустой заснеженной трассе до первого поворота к реке, скрытого меж вековых тополей да кустов ивняка. Здесь гораздо тише. Смех и визги с набережной почти не слышны. Свет фонарей не слепит, и сухой снег искрится совсем иначе, плавно оседая, шурша на ветру. Тихо поскрипывают вековые тополя и сосны. Здесь острее ощущается мороз и дурманяще пахнет хвоей. Мы плавно спускаемся по заснеженной дорожке второго съезда к реке, уходя подальше от шумных гуляк. В лесу значительно тише и темнее. Деревья, негромко поскрипывая, колышущимися верхушками щекочут низкое небо. Снежинки, похрустывая под ногами, искрятся в тусклом лунном свете. Тропинок в снегу совсем нет. Идти, проваливаясь почти по колено, тяжело и жарко. И не видно ни черта. Макс оступается, шагнув в заметённую ложбинку меж камышей, и так резво валится навзничь, что я, ухватив его за запястье, не могу удержать — падаю следом. Надёжно впечатываю своего упыря в искристый снег и зависаю. Тёплая тушка подо мной барахтается только несколько секунд, тщетно пытаясь вывернуться, и сдается, застывая, широко раскинув руки. Серебристые локоны, разметавшиеся под капюшоном, румянец от мороза, светящиеся зелёные глаза, снежинки на длинных ресницах, оглушительное сердцебиение сквозь слои ткани… Бля! Какой же! Возбуждением просто топит. Волной жара лупит так, что башку ведёт. Зависаю, не в силах отвести от Мака голодного, полного обожания взгляда, и, рыкнув, вгрызаюсь в его рот диким животным поцелуем. Терзаю сухие жаркие губы, вылизывая и буквально трахая языком. От пряного вкуса крови вставляет ещё сильнее. Хочется ближе, ближе, ярче. — Мить, мне нечем дышать! — задушенно кряхтит моя добыча, но я не ведусь. — Попался, — выдыхаю с хищной лыбой и, склоняясь, оттягиваю покрывшуюся инеем шерсть шарфа, чтобы снова впиться в горячие губы. Мак отвечает моментально, так жарко и ярко, что это пьянит и будоражит. Рывком притягивает меня к себе за затылок, вылизывая рот и прикусывая губы, постанывая, оплетая ногами и скрещивая щиколотки на пояснице. Мне кажется, горячо настолько, что вокруг нас тает снег. И я расслабляюсь под ладонями, под прикосновениями губ, растворяюсь в тепле и пьянящем аромате одеколона. И Макс, зараза, этим нагло пользуется! Лихо опрокидывает меня на лопатки в пушистый снег, седлает бёдра и, нависая, лыбится. В его бездонных глазищах можно утонуть. Кажется сейчас, в ночном заснеженном лесу при свете луны, они ещё зеленее, ярче и искристее. Мать твою, Мак! С тобой же ни одна мысль не задерживается надолго, кроме… Ну да: «Валить и трахать!» — Так кто попался, милый? — притирается кончиком носа к моему носу, перехватывая за запястье, вдавливает руки в снег над головой, склоняется, коротко целует губы и, подскакивая, лихо юркает в заросли ивняка. — Ищем ёлку, Митя! — его голос эхом звенит над ночным заснеженным лесом. — Я ищу ёлку, а ты — меня! Минута форы, — снег шуршит, трещит хворост, скрипят деревья под порывами ветра. Лежу, прикрыв глаза, глубоко вдыхаю и мысленно считаю до шестидесяти. Будет тебе минута! Поймаю — выебу. Где поймаю. Рывком поднимаюсь, собираю мозги в кучу, достаю варежки — именно то, что нужно для моей страшной мсти — и зачёрпываю добрую горсть снега для снежка. Вылепив довольно плотное снежное ядро, смеюсь, наблюдая за своим бешеным «зайцем», мелькающим меж стволов дубов и молоденьких ёлок, хорошенько прицеливаюсь, и, с боевым кличем: — Огонь! — припечатываю снежком Маку прямёхонько по заднице! Тот смешно подпрыгивает, почёсывая бедро, и с таким удивлением глядит на меня, хлопая ресницами, что мне, блин, становится обидно! Никакой веры в мои способности! — Чего?! Десять из десяти, между прочим! — ворчу, подготавливая очередной снежок. — Золотой значок ГТО! Максим ржёт, юркает за ёлку, ныряет в кусты, и я припускаюсь за ним. Как охотник. По следу. По отпечаткам подошв кроссовок и вмятинам от шлепнувшейся тушки в снегу на склоне. Азартом пьянит. Ну, попадешься ты мне, упырище! Хищно улыбаясь, насколько получается, бегу по снегу. А получается паршиво. Жарко и тяжело. Проваливаюсь. Приходится расстегнуть куртку. Следы петляют, Макса не видно, и я останавливаюсь на заснеженной поляне меж дубов да корабельных сосен, стараясь отдышаться, озираясь. Нигде нет. И в следующую секунду меня впечатывают грудью в ствол сосны. — Так где, говоришь, твой значок ГТО? — мурлычет Максим в шею, притираясь всем телом, запуская ладони под пояс моих джинсов, вжикая молнией. — Не с собой? — урчит, мажа губами по бьющейся жилке на шее. — А если найду? — лихо разворачивает, впечатывает в сосну спиной и, рванув к себе за ягодицы, вгрызается в рот, вылизывая, выдыхая между касаниями губ: — Плохой мальчишка! Кто разрешал тебе расстёгивать куртку в такой мороз?! С жаром отвечаю, зарываясь одной ладонью в разметавшиеся пряди волос Макса, порыкиваю, сражаясь языком за первенство, и глухо выстанываю в поцелуй, когда Мак позволяет вести. И как только он расслабляется, я с влажным звуком разрываю поцелуй, от души намыливая его удивлённое лицо заготовленным в другой ладони снежком. Получай, нелюдь! — Нечестный ход, малыш, — фыркает Максим, мотнув башкой, стряхивает капли талой воды, перехватывает меня за запястья, припечатывая кисти к стволу, вклинивает колено между ног и целует в губы ещё раз, и ещё, и снова — коротко, горячо, прикусывая кожу до солоноватого пряного привкуса, не позволяя сделать вдох, отираясь и вжимаясь. Дыхание у меня сбивается моментально, от прокатывающегося по телу жара сохнут губы. — Я тоже мог бы играть нечестно, сладкий, — урчит мой упырь, перехватывая запястья одной рукой, целуя бьющуюся жилку на шее, пока прохладными пальцами другой руки чертит линию по горячей коже на животе, нагло запустив лапу под свитер; я вздрагиваю и со стоном выгибаюсь. — Но не стану, — Мак улыбается, слизывает стон, легко прикусывая, оттягивает нижнюю губу, плавно выпуская, накрывает ладонью член и ритмично сжимает через слои ткани несколько раз — дразнится, зараза. — Идём. Нам ещё ёлку найти, — и отпускает меня, отстраняясь, деловито направляясь к молодому ельнику через поляну. Сукасукасука! Меня накрывает так… Кажется, я вот-вот рухну. От возбуждения башка кружится и всё тело пылает. Какая нахрен ёлка?! Я будто пьяный от ярчайших контрастов. То ли от мороза, то ли от внутреннего жара, но меня реально ведёт. И присутствие Макса рядом только разжигает пламя. Бреду по сугробам, стараясь попасть в следы Мака, и пыхчу паровозом, пуская клубы пара. А этот уже пристроился под симпатичной ёлочкой метра в два высотой и, соблазнительно оттопырив задницу, ловко орудует пилой. Блядь! Ну и вид! Штаны настолько плотно обтянули зад, что отчётливо прорисовываются округлости упругих ягодиц и ложбинка между ними. Сглатываю, притираясь сзади, пытаюсь притянуть Мака к груди, но этот гад, извернувшись, лишь шипит на меня, зыркнув таким взглядом, что чувствую себя извратом, покусившимся на монашку во время молитвы. — Чьим детям ёлка нужна — твоим или моим?! — рыкает он, и… Я пристыженно отступаю, опуская взгляд. — Мак, — жалобно начинаю, предпринимая попытку, но он не ведётся. — Верёвку и пододеяльник в рюкзаке найди, — командует под хруст падающего в снег дерева. — Вязать будем. И оперативно топим к трассе. Может, на последний автобус до центра ещё успеем. — Нет чужих детей… — ворчу, роясь в рюкзаке. — Да и одно другому не мешает, — достаю пододеяльник от нового комплекта и с удивлением разглядываю. — Губа не дура, знаешь ли. Мак! И как мы в приличном транспорте потащим ёлку в пододеяльнике в горошек с грёбаными сердечками?! Это бабуля удружила. Синее, говорит, значит… Мак глухо ржёт, отряхивая спиленное деревце от снега. — Вот я и подумал: спать на этом мы явно не станем, а народ в маршрутке, — с шумом выдыхает, прогибаясь и потягиваясь, — повеселим. Кроме того, в доме у тебя мешков все равно нет. Нет, — мечтательно тянет и лыбится, как Чеширский кот, — я мог бы, конечно, достать мешок для трупа, но ехать с мешком для трупа ночью из леса куда сложнее, чем с пододеяльником, — пожимает плечами он. — Да и в маршрутку нас не пустят с черным полиэтиленовым мешком, скорее всего… — выдыхает с заметной тоской и растирает ладони. — Бери верёвку! — командует хорошо поставленным голосом. — Ты будешь вязать ей ноги, я — макушку. И пхнем в пододеяльник. Реще! Пока она не заледенела совсем. Меня прёт от разрыва шаблона. Я почему-то представляю окоченевший труп, и какая-то часть моего сознания орёт, что ехать с окоченевшим трупом в пододеяльнике — даже если это труп дерева — из леса, а не в лес ночью — это неправильно! Дрожащими руками вяжу верёвкой замёрзшее деревце, а воображение подкидывает такие картинки, от которых кровь в жилах стынет. — Машина… — выдыхаю с облачком пара. — Нам нужна машина, Мак. Максим ржёт, затягивает веревки туже, встаёт на колени рядом и, поймав моё лицо в ладони, с улыбкой мягко целует в губы. — Сладкий, она не влезет в багажник, — задорно сверкает глазами и подмигивает. — Нам необходимо успеть на автобус. Кутаем и валим отсюда.