Городские байки

В подъезд мы вваливаемся в искристой снежной дымке под голодное завывание метели. Дверь едва успевает гулко хлопнуть за спиной, как я со всей дури впечатываю Мака лопатками в стену, вжимаясь всем телом, отираясь, вклинивая колено между ног, горячо выдыхая на румяные с мороза щёки: — Сука, — от злости аж накрывает. Я еле сдерживался полчаса, чтоб не зажать его прямо в автобусе. — Да, — с улыбкой тянет мой упырь, почти мурлыча; заледеневшая ёлка с шелестом падает на бетон лестничной клетки; Мак со шлепком припечатывает ладони к ягодицам, вжимая меня в себя, притираясь. — Продолжай, милый. — Скотина! — рыкаю, перехватывая его за запястья, ощутимо стискиваю и впечатываю кисти в стену над головой. — Да, — улыбаясь, мурлычет Максим и смотрит, зараза, так… Нагло, с вызовом. — Ещё. — И ни стыда, падла, ни совести! — глухо рычу, вжимаясь теснее, отираясь о него. — Ничего лишнего, — усмехается Макс, вытягивается на носочках и тычется губами под линию челюсти. — Тебе не понравилось моё поведение? — голос — патока, струится, тягуче стекая, как золотистый майский мёд. — А ты меня накажи, малыш. Чтоб неповадно было. Или слабо, Митенька? Тормоза от его наглой рожи с блядской улыбочкой сносит в миг. Перед глазами мелькают яркие образы его аппетитной задницы в чёрном кружеве; в лесу — с ярко выраженной от натянувшейся ткани ложбинкой меж упругих ягодиц. Его ладонь, хозяйничающая у меня в штанах, а теперь прижатая к стене… И жар дыхания. Прямо сейчас — так близко, что башку ведёт. Слизываю провокационное «малыш» с улыбающегося рта Мака и довольно ощутимо прикусываю нижнюю губу, рыча: — А я и накажу. Ни разу не сомневайся, родной, — целую жёстко, требовательно, на ходу соображая, что лучше не здесь… Не у входа в парадный. Одной рукой цепляю ёлку, другой — Мака, и волоку обоих к лифту, последним отирая стены. Не то, чтобы сопротивлялся, гад, но, мне кажется, Мак готов понести наказание прямо здесь и сейчас — слишком жмётся, глухо постанывая между смешками. Как обдолбанный. И от такого Макса ведёт, как от хорошего бухла. Вжимаю упыря вместе с ёлкой в стену, тыкая по злосчастной кнопке лифта, вгрызаюсь в губы Максима, слизывая улыбку, и трахаю рот языком, ловя глухие смешки, пьянея от касаний. Макса много. Близко и правильно. И его хочется себе. Всего. Целиком. Потому что — моё. Когда двери лифта открываются — не глядя, заталкиваю внутрь и ёлку, и Максима, и вваливаюсь следом, выбирая этаж. Лифт, дрогнув, медленно поднимается. Макс пьяно лыбится, скаля клыки, растекается по соседней стене и глядит с вызовом. И, мне кажется, я слышу каждый его выдох. Каждый гулкий удар сердца. Слышу, как в его венах циркулирует кровь. И это… Не пугает. Только завораживает, пробуждая странный охотничий азарт. Между нами торчащая из пододеяльника ёлка и несчастные полметра пространства, разделённые на двоих. Секунды растягиваются на часы. Подаюсь вперёд, перемахивая многострадальную ёлку, сгребаю Макса за шарф, хорошенько встряхиваю, гулко прикладываю лопатками, отирая стену его спиной, чувствительно припечатываю к пластиковой панели, выбиваю глухой смешок вместе с выдохом и, рванув молнию куртки, вгрызаюсь в губы, облапывая всего, сминая бёдра, подхватывая под ягодицы, трахая рот языком, бессовестно отираясь пахом о пах сквозь слои ткани. — Ты мне за всё ответишь, дрянь! — рычу почти грозно. — Конечно, сладкий, — он запрокидывает голову, звонко смеётся и, запуская пальцы в волосы на затылке, утыкает меня мордой в шею. Нагло, бессовестно, бесцеремонно — и это… Восхищает. Я рычу и вгрызаюсь, не глядя. Под губами одуряюще пульсирует тёплая пряная кровь. — Ты мне и за лес ответишь, — рвано зло шепчу между укусами. — Да… — всхлипывает Максим, выгибаясь, и оплетает меня ногами, удерживая за затылок. — И за подколки, — продолжаю, кусая ещё и ещё, окончательно пьянея. — Да… — шепчет он, как в бреду. Горячая кровь тёмными каплями заливает шарф, мех капюшона и ткань худи. Во рту пряно, солоно и вязко. Но так… До дрожи на кончиках пальцев. — И за запредельную наглость… — я голоса своего не узнаю, вгрызаясь так, что сходятся зубы. — Да! — Макс орёт на все четыре этажа, выгибаясь на мне, как пилонщица со стажем. В следующее мгновение лифт останавливается, и двери с тихим шипением открываются. Мак, продолжая оплетать меня ногами и обвивать руками шею, выдыхает полупьяно: — Добрый вечер, — и расплывается, сука, в улыбке. Мне хочется провалиться этажом ниже, в подвал, сквозь землю… Буквально физически чувствую, как рожа идёт пунцовыми пятнами. — Добрый, — едва слышно отзывается какой-то парень. — Я, пожалуй, поеду на другом… — Уверены? — продолжает с ним мило беседовать Мак, возвисая на мне, как детёныш коалы. — Это не автобусная остановка. Другой подойдёт не скоро. У меня всё уходит в пятки. Дверь с шипением закрывается, лифт медленно трогается, и я осторожно отпускаю Максима, позволяя коснуться подошвами пола. Утыкаюсь в плечо и беззвучно ржу, слизывая его кровь со своих губ. Вываливаемся мы на своём этаже под дружное, почти конское ржание, волоча за собой фиолетовый шарф и ёлку, целуясь, как пьяные, отирая спинами друг друга все стены на лестничной клетке. Мак нагло запускает пальцы в задние карманы моих джинсов, цепляет ключи, лапает ягодицы, вытягиваясь на носочках, грудью прижимаясь к груди, и засасывает губы, слизывая короткие горячие выдохи. Запускаю пальцы одной руки в светлые прядки на его затылке, другой — забираю ключи и, умудряясь не выронить ёлку, впечатываю Макса спиной в дверь, вгрызаясь в губы, прикусывая и оттягивая нежную кожу, урча, вылизывая рот, мучительно долго ища на ощупь замочную скважину, и всё-таки открывая дверь. В квартиру мы вваливаемся, цепляясь друг за друга. Мак вжимает меня лопатками в захлопнувшуюся дверь. Я бросаю многострадальную ёлку на пол. Коты с диким ором кидаются врассыпную. Содрав с меня куртку, Максим вгрызается в губы, под линию челюсти, под кадык, в бьющуюся на шее жилку. Оттягивает свитер и кусает под ключицей. Ещё раз. И ещё. И снова. Так сладко-больно, что стон на выдохе не поймать. Я лихорадочно вытряхиваю Макса из шмоток, постанывая и подставляясь, притягивая за шею, за затылок, за светлые шелковистые локоны, сгребая ткань худи на спине, стаскивая мешающую тряпку. Макс ловко выворачивается из шмотки и стягивает кроссовки, не развязывая шнурки. Я, сгребая ткань на лопатках, выныриваю из свитера и припечатываю Макса спиной к зеркалу. Серебристая гладь со скрежетом покрывается сеткой трещин. — На счастье, — пьяно выдыхает в губы Мак, притягивает меня за шею, оплетает поясницу ногами и, постанывая, с упоением вылизывает рот. Мы роняем спортивную сумку с тумбочки и пальто с вешалки. Я наступаю на Багиру. Мак ржёт в губы, зажимает пряди волос на затылке в кулаке и, рывком вынуждая меня склонить голову набок, впивается в шею, прокусывая кожу. Это ярче любого наркотического прихода. Ненормальной, нездоровой эйфорией оглушает и размазывает, почти вышибая воздух из лёгких и паркет из-под ног. Максим, урча, жадно пьёт, глотая снова и снова. Запуская ладонь под ткань спортивок на пояснице, я сминаю его ягодицы и, вжимая теснее, заставляю медленно чувствительно отереться, прижимая стояком к стояку. Мы сносим торшер около дивана и вазу с полки. Макс неудачно цепляется, пока я стаскиваю с него штаны с плавками и носками, и книги с той же многострадальной полки летят следом. Медали со звоном обрушиваются на пол. Мак толкает на диван и, одним звериным прыжком преодолевая расстояние между нами, седлает бёдра, надёжно вжимая меня в одеяло своим весом. И нависает, целуя и вылизывая рот, отираясь задницей о ширинку джинсов, вжимаясь теснее. Оглаживаю его голые бёдра и бока, спину, лопатки, плечи и руки. Перехватываю за кисти и, опрокидывая в смятые одеяла, нависаю, горячо шумно выдыхая, коленями раздвигая ноги, вгрызаясь в багровеющее пятно засоса на шее. Жарко и пьяно. Башка кругом. От шума крови и гулкого сердцебиения уши закладывает. Пульс рвёт вены. Возбуждение окатывает жаром. Макс всхлипывает, выгибается на шумном вдохе, со звонким шлепком припечатывает ладони к моей заднице и рвёт джинсы на бёдра, запальчиво шепча: — Снимиихснимиихблядькчертовойматери! Я выворачиваюсь из шмоток с такой прытью, о которой двадцать с лишним лет жизни даже не догадывался. Снова нависаю, и не понимаю, как оказываюсь на лопатках, а Мак — на моих бёдрах. — Не угадал, родной, — шепчу с полупьяной усмешкой, перехватываю его и опрокидываю, подминая под себя. С шорохом на пол валится одеяло, падает планшет с тумбочки. Мак оплетает меня ногами. Я перегибаюсь и тяну ремень из шлёвок джинсов. — Не так быстро, Макс, — голос не мой, интонация не моя, хищная лыба на губах не моя, но всё это — я. — Выпороть меня решил, милый? — Максим лыбится, как обдолбанный. — Нет, — в несколько движений фиксирую его запястья и затягиваю ремень — крепко, надёжно, на совесть, — обезвредить. Максим с глухим стоном выгибается и ёрзает на простыне, ведёт перетянутыми руками, но хрен там — не высвободить. Сажусь на его бёдра, сжимая бока коленями, и облизываю распластанное подо мной тело взглядом, рассматривая сквозь полумрак. Оглаживаю руки, склоняюсь, широко мажу языком по солнечному сплетению, сминаю под губами левый сосок, забираю в рот и кайфую, ловя сердцебиение, вслушиваясь в рваное дыхание Максима. — Ты — мой, — хриплю, не узнавая собственного голоса; Мак только глухо протяжно скулит. — Весь мой, — и в два движения, крутанув, вытягиваю его на постели, впечатывая мордой в смятые простыни. Голодно, по-звериному урча, нависаю, вжимаясь грудью в лопатки, вплавляясь кожей в кожу, втираясь стояком меж ягодиц. Не целую — оставляю на плечах и загривке короткие полуукусы и тёмные засосы, и Макс вздрагивает, всхлипывая в ответ на каждое касание, ёрзает, ведёт бёдрами, прижимается упругой задницей. Его отзывчивость пьянит, выжигая остатки самоконтроля к чертям. Облапываю его всего, сминая бока и бёдра, оставляя отметины от пальцев на рёбрах и ягодицах. Спускаюсь короткими полуукусами вдоль позвоночника, чередуя их с засосами, дурея от пряного привкуса проступающих на коже рубиновых капель, от запаха одеколона, от дурманящего жара. Подхватывая под бёдра, рывком ставлю Макса на колени, заставляя широко раздвинуть ноги, и несколько минут не делаю ничего — просто любуюсь подтянутой задницей, прогнутой спиной и сведёнными лопатками. Своими метками на светлой коже. Сглатываю, едва сдерживая звериный порыв жёстко выебать — хочется иначе. Хочется с толком и расстановкой. Для начала — отшлёпать, кайфуя от подрагивания упругих ягодиц, любуясь алыми, огнём пылающими отметинами на пока ещё фарфоровой коже. А потом… Бля! Сколько же всего хочется! Мак нетерпеливо ведёт бёдрами и глухо выдыхает в матрас: — Хватит залипать, сладкий! Еби или хоть что-то там делай уже! — как кипятком, бля! — Ммм… Кто-то снова нарывается, — хрипло тяну, медленно оглаживая задницу Макса, и тот подаётся назад, ещё больше прогибается в пояснице и так по-порнушному стонет, что кровь лупит в башку, обдавая жаром. Не ведусь. Снова сглатываю, облизываю вмиг пересохшие губы, сплёвываю на ладонь и оглаживаю, чуть оттягивая назад, член Мака. Ещё, и ещё раз, дрочу плавными выдаивающими движениями, пока он сам, поскуливая, не начинает толкаться в ладонь. — Вот так… Нравится, мой хороший… — нашёптываю низким охрипшим голосом, сжимая в горсти мошонку. — Выебу, — обещаю, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в незнакомой улыбке. — Как блядь выебу… — перекатываю в горсти налившиеся яйца и оттягиваю вниз. — Но Мак был плохим мальчиком, м? — чуть повышаю голос, снова оглаживая подрагивающие от моих касаний ягодицы. — Да… — мычит Мак, изворачиваясь, чтобы перехватить мой взгляд, и я, бля, дурею от разливающейся на дне его глаз похоти. Гипнотизирует, сука, своими глазищами, но я повторяю, стараясь придать голосу жёсткости: — Насколько плохим мальчиком ты был? Говори! — усилив нажим, сминаю ягодицы до отпечатков пальцев на коже и развожу в стороны, любуясь тугой сжатой дыркой. Мак обдолбанно лыбится и, подхватывая игру, паточно тянет, отираясь о ладонь: — Похотливой, наглой, распущенной блядью… Я был очень-очень плохим мальчиком… И ты накажешь меня, Митенька? Да? — и медленно, совершенно по-блядски облизывает губы, вызывающе прихватывая зубами нижнюю. Теряюсь, соображая, где заканчивается игра, и начинается реальность. То, что происходит, слишком меня заводит. Сладко тянет в паху, сердце бьется не заполошно, а отбивая чёткий ритм, но по венам качает не кровь, а чистый адреналин. Первый звонкий шлепок ладонью Мак встречает со снисходительной улыбкой, и только игриво ведёт бедром, приглашая продолжить. Провоцирует, гад. Ну-ну! Ласково оглаживаю чуть порозовевшую кожу и со звонким шлепком припечатываю ладонью снова. И снова. Не успокаиваю. Шлёпаю ещё и ещё, пока у самого не начинает пылать кожа и пульсировать мышцы, а обе ягодицы Мака не становятся восхитительно пунцовыми. — Притих, мой плохой мальчик? — поглаживаю подрагивающую даже от лёгких касаний задницу, и Макс протяжно стонет, подставляясь под мои ладони: — Ещё, Мить… Ты наказал просто плохого мальчика. Я же был блядью. Ещё, мой хороший… — и, изворачиваясь снова, заглядывает своим хмельным взглядом не в глаза — прямо в душу, сука. Меня клинит. Даже сейчас — со связанными запястьями и алой жопой, этот гад сверху! Тянусь за смазкой и нетерпеливо срываю зубами крышку. Щедро лью на копчик, позволяя маслу стекать в расселину меж ягодиц. Оттягиваю их в стороны, лью ещё, оглаживая сжатую дырку, загоняю в неё два пальца, надавливая на края вниз, и заворожено наблюдаю, как стекает смазка. Мак глухо всхлипывает, выгибаясь и вытягиваясь на кровати, подрагивая и сводя лопатки, бесстыже выпячивая задницу, сминает под пальцами ткань простыни и ёрзает на коленях. Медленно разрабатываю, растягивая и расслабляя мышцы, и с влажным хлюпающим звуком вынимаю пальцы. Смазка стекает по яйцам, по внутренней поверхности бедра Макса — и на это, блядь, просто невозможно безучастно смотреть! Мой стояк болезненно ноет, и я с силой сжимаю его у основания, стараясь переключиться, выдохнуть, чтобы не спустить позорно рано. О холодной голове не может быть и речи, но этот гад сегодня допросился — и получит по полной. Максим вытягивается, ведёт бёдрами и постанывает, призывно выпячивая блестящую от смазки задницу. Сглатываю, облизывая её тёмным взглядом, сминаю под ладонями горячие от недавних шлепков ягодицы, оглаживаю мошонку и, зажимая в горсти, оттягиваю, перекатывая яйца, поглаживая подушечками пальцев. Мак настолько открыт сейчас, настолько доступен и так нетерпеливо постанывает, ёрзая и прогибаясь, что его хочется сожрать. Пошлёпываю костяшками пальцев по пульсирующей дырке, оттягивая второй рукой ягодицу. Мак сжимается, всхлипывает и сбивчиво выстанывает: — Дда… ещётакМитьпожалуйста! — выгибается, на миг запрокидывая голову, и снова опускает её, упираясь в матрас. — Вот так ещё? — шлёпаю ладонью по припухшим мышцам ощутимее, с оттяжкой, и Мак всхлипывает, дрожа и хватая ртом воздух. — Или, может, вот так, м? — урча, засасываю кожу под мошонкой. Оглаживаю губами яйца, поочерёдно забирая в рот, посасывая и, рыкнув, оставляю под мошонкой ещё один засос. И Макс падает, растекаясь по простыне, загнано дыша, лупит перетянутыми руками по матрасу, поскуливая, а я совершенно плотоядно улыбаюсь, облизывая его взглядом, и скольжу ладонью по мокрой от проступившей испарины спине. — Так хорошо, родной? — глухо по-звериному урчу, отираясь о него одним тягучим слитным движением, нависаю и цепляюсь взглядом за тёмные от запёкшейся крови ссадины на запястьях. — Будешь послушным дампиром? — интересуюсь и рывком снимаю ремень, одновременно вытаскивая пальцы из подрагивающей дырки. Максим всхлипывает, шипит и непроизвольно трёт запястье. Накрываю его руку своей ладонью, согревая, вытягиваюсь и, касаясь губами, слизываю запёкшуюся кровь, зацеловывая отметины. — Перегнул? С кровообращением нормально? — честно стараюсь, чтобы голос не сдавал с потрохами, но он сдаёт. Макс подо мной сотрясается от беззвучного смеха. Смутно напоминающего… Да нет, не хочу даже думать. — Детка, у меня регенерация — как у Росомахи. Не выходи из роли, милый, — сука! Какая же сука! Мне его выпороть этим ремнём хочется. Больно. Так, чтобы на жопе синюшные отметины остались и бордовые. Не разогреть, а выпороть скотину. Так, чтоб сидеть не мог. Он будто специально провоцирует. Будто… И тут меня осеняет, да так ярко, как никогда: Мак боится нежности. Специально нарывается, подстёгивая едкими фразами. Мне хочется поменять тактику. Хочется, чтобы он скулил, растворяясь в нежности, ускользал за край, лишь на миг возвращаясь за новой порцией опьяняющего кайфа. Пока… Пока не растечётся подо мной тёплой лужицей. Соскальзываю, укладываю Макса на лопатки и нависаю снова, склоняясь, заглядывая в пьяные зелёные глаза, подёрнутые дымкой возбуждения. Поглаживаю разметавшиеся кудри, очерчиваю костяшками линию челюсти. Мак лежит неподвижно, как заворожённый, и мне слышен каждый гулкий удар его сердца. Собираю губами испарину с разводами крови с занемевших запястий Максима, осторожно беру в руки его ладони, поочерёдно зацеловывая линии на их внутренней стороне, и с нажимом мажу языком выше — к изгибу локтя, осыпая короткими поцелуями предплечья и плечи, чуть прихватывая кожу зубами и сцеловывая бьющийся под языком пульс. Мак смотрит на меня таким изумлённым взглядом, что хочется зацеловать всё его лицо. Приоткрытый на лёгком выдохе рот, чуть растрескавшиеся уголки губ. Слизать бисерины пота с напряжённого лба… Обнимаю лицо Максима ладонями, склоняюсь и мягко касаюсь губами пересохших потрескавшихся губ. Ещё раз и ещё — осторожно, не прикусывая, не упиваясь терпким вкусом горячей крови — и Макс всхлипывает в поцелуй, несмело запуская подрагивающие пальцы в пряди волос на моём затылке. Второй рукой обнимает за плечи — сразу едва касаясь, и с каждым прикосновением губ к губам — смелее. Пока не стискивает меня в объятиях, выгибаясь и отвечая. И я дурею, просто тащусь, растворяясь в нём, теряясь, не понимая, чьё сердце бьётся так оглушительно и часто — моё или его. Зацеловываю шрам на верхней губе и под подбородком, глажу подушечками пальцев скулы. Нависая, целую тёмные отметины от укусов и засосов на шее, на плечах и ключицах — и Макс, выгибаясь, восхитительно, опьяняюще стонет, раздвигает ноги шире, оплетая меня ими, сжимая бёдрами бока, оглаживая ладонями спину и плечи. Мне хочется сцеловать каждый звук, срывающийся с искусанных пересохших губ, каждый выдох поймать. И я ловлю. И снова возвращаюсь к солнечному сплетению и кубикам пресса, зацеловывая горячую влажную кожу, спускаясь ниже, оглаживая рёбра, бока и бёдра. Максим всхлипывает и сводит лопатки, и едва слышно скулит, ёрзая на простынях, прикусывая и без того истерзанные губы. — Не грызи, — оглаживаю нижнюю подушечкой большого пальца, и Мак, глядя на меня совершенно мутным поплывшим взглядом потемневших глаз, забирает её в рот, обнимая губами, посасывая, лаская языком. Рвано горячо выдыхает и выпускает. Прочерчиваю влажную линию ото рта до пупка, и Макс выгибается дугой под прикосновением. Пользуясь возможностью, подхватываю Макса под поясницу, удерживаю и мягко влажно целую над пупком. Мак дрожит, всхлипывает и шепчет что-то на незнакомом языке, накрывая мой затылок ладонями, сминая и ероша прядки волос, легко оттягивая и отпуская. Осторожно укладываю своего упыря на смятую простыню и спускаюсь ниже под настойчивым давлением его горячих ладоней — к низу живота, к внутренней поверхности подрагивающих бёдер, к щиколоткам. Максим дрожит и постанывает, поджимая пальцы в ответ на каждое прикосновение губ, так умоляюще, жарко шепча, что совершенно необязательно понимать слова. Я знаю, о чём он просит. Я знаю его, кажется, уже сотню лет. И потому сажусь в ворохе смятого постельного, подхватывая под лопатки и поясницу, оглаживая влажную горячую кожу, мягко целую в губы и, подтягивая к краю постели, усаживаю Макса на колени, широко раздвигая ноги, прижимая его лопатками к груди. Мак всхлипывает, отирается, выгибаясь, зажимает мой член меж ягодиц, оглаживает ладонью и с протяжным стоном насаживается сам — сразу до упора, постанывая и дрожа, сбито дыша, растекаясь по моему плечу, вплавляясь кожей в кожу, так запрокидывая голову, что… Ошизеть. Как в лаве купаюсь, и все усилия бросаю на то, чтобы не перехватить за бёдра и не начать натягивать его, задавая темп. Вместо этого оглаживаю линию челюсти и шею, очерчиваю кадык и ключицы, веду ладонью вниз через солнечное сплетение и пресс, собирая испарину с раскалённой кожи, балдея от гулкого сердцебиения и рваного дыхания, дурея от того, как подрагивает и пульсирует Максим, непроизвольно сжимаясь на моём члене. Оглаживаю низ живота и накрываю стояк Макса ладонью, скользя кольцом пальцев по всей длине, пока второй рукой убираю налипшие пряди волос со взмокшего лица, оглаживаю губы, которые он всё время грызет… И не выдерживаю — осторожно проникаю подушечками в рот. Грызи меня, зараза. Или стони. Я хочу слышать тебя. Хочу. Я так соскучился по твоему голосу — настоящему, родному. Меня так ломает… — Максимилиан, — шепчу, мажа губами по бьющейся жилке на его шее. — Максимилиан, — целую под линией челюсти, в скулу, во влажный висок… Утыкаюсь носом в серебристые кудри над ухом и, пьяно, незнакомо улыбаясь, шепчу: — Ты сверху, meine liebe — всё как ты любишь. Двигайся, пока я не передумал и не выебал тебя так, как сам хочу, — урчу, и понимаю… Вернее, не понимаю, откуда это. Оно срывается с языка само. Даже тормознуть себя не успеваю, и Макс начинает двигаться. Оглаживаю бёдра Мака, удерживая на пике движения, склоняюсь над трогательно подставленной шеей, но не кусаю — широко мажу языком по её изгибу и легко выдыхаю на влажную кожу. — Еще, — сквозь сбитое дыхание шепчет пересохшими губами. — Митя, — запускает дрожащие пальцы в волосы на затылке, притягивая меня ближе, запрокидывая голову сильнее. — Митенька, — он весь дрожит — так охуенно, неподдельно, по-настоящему, что меня накрывает, почти размазывая нежностью. — Пожалуйста, — всхлипывает на коротком выдохе, вздрагивает и выстанывая, сжимаясь вокруг ствола, зажимает головку глубоко внутри. — Пожалуйста! — и я целую его, жёстко обхватывая пальцами подбородок, на контрасте нежно вылизывая рот, ловя сбитое дыхание, потому что он не прекращает двигаться, отираясь взмокшими лопатками о грудь. До одурения жарко и ярко. Почти ослепительно. Почти невозможно остро. Мак вздрагивает, на грани слышимости скулит, плавно двигаясь на моём члене, обжимает ствол горячими пульсирующими стенками, и возбуждением и диким необузданным желанием просто топит. Всё сложнее удержаться на грани. Почти невозможно не вжать Мака лопатками в грудь, резко насадив при этом до влажного шлепка. И почти невозможно не вгрызться в его шею. Жажда иссушает. Лёгкие каждым вдохом обжигает. Мака хочется сразу всего. Везде. Перехватываю его за бёдра, присасываюсь к бьющейся на шее жилке и рывком натягиваю на стояк, удерживая. Макс вскрикивает, выгибаясь дугой, часто ритмично сжимается, дрожит, царапает моё запястье и запрокидывает голову на плечо, жадно хватая воздух, до отметин сминая под пальцами бедро. Подношу ладонь к пересохшим припухшим губам, и Макс мажет по ней языком, постанывая, не прекращая двигаться, отталкиваясь пальцами ног от паркета, приподнимаясь и насаживаясь, дрожа и всхлипывая. Обжимаю горячей ладонью стояк Максима, оглаживаю по всей длине и сцеловываю протяжный стон с сухих губ, ещё один и ещё. В ответ на каждое прикосновение. Подстраиваюсь под ритм, засасывая губы и вылизывая рот, продолжая дрочить, ловя каждое движение. Мак насаживается всё быстрее, под влажные шлепки всхлипывая в губы, прикусывая кожу, дрожа в моих руках, так охуенно сжимаясь, что звёзды рассыпаются на внутренней стороне прикрытых век. Выворачиваю кисть на пике движения, зажимаю головку в ладони, и Мак вскрикивает в губы, содрогаясь и вытягиваясь, обжимая мой стояк горячими гладкими стенками. Оргазмом размазывает, разрывая на атомы. Бля… Как же! Собираю губами испарину с кожи под разметавшимися платиновыми прядями, мягко снимаю Мака с члена, и подхватив на руки, усаживаю на колени, разворачивая лицом к лицу, зацеловывая выступающую ключицу, след от укуса на шее, кадык. Мажу горячими губами по скуле, осыпая короткими поцелуями всё лицо, ловлю его губы, вкладывая в мягкий поцелуй всю нежность, на которую способен. Мак всхлипывает и льнёт ко мне, жмётся ещё теснее, пока я не перестаю различать, где чьё сердцебиение, а где — его, пока мы не сливаемся в одно целое. Рывком поднимаюсь, осторожно прижимая Макса к груди, слизываю росинки пота с виска и несу своё сокровище в ванную. Мак обнимает меня, насколько получается, скользит по влажным плечам дрожащими пальцами, хаотично мажет по шее сухими губами и едва различимо шепчет: — Пить… — и его колотит всего, он даже не пытается плотнее оплести меня ногами. Поглаживаю его меж лопаток, накрываю затылок ладонью и подставляю шею, поощрительно ероша светлые влажные пряди. — Давай, родной, хлебни, — шепчу в мокрые кудри, но кусает он не сразу — только на пороге ванной. Не вгрызается с голодным остервенением, а мягко целует дрожащими губами, обжигая всё ещё сбитым дыханием, и загоняет зубы под кожу как-то так, что укус почти не ощущается. Целует, медленно сглатывая и дрожа, пьет неторопливо, до тех пор, пока я не усаживаю его на махровый халат, валяющийся на стиралке. Максим буквально растекается. Вид у него совершенно пьяный, обдолбанный и затраханный. Убираю влажные прядки волос с его лба, слизываю капельку крови с уголка лихорадочно раскрасневшихся губ и тепло выдыхаю: — Хочешь холодного вина, родной? Или пепси? Макс лишь рассредоточено смотрит на меня, не понимая, чего я от него добиваюсь. Такой близкий. Такой открытый. Такой до одури мой. Утыкаю его лбом в солнечное сплетение и поглаживаю по спине, второй рукой открывая кран с горячей водой, чтобы набрать ванну. Не хочется оставлять Макса даже на секунду. — Мохито, — шепчет это чудо в живот, и я тихо ржу от умиления. — Сейчас, мой хороший. Я усажу тебя в горячую ванну и принесу. Всё, что захочешь, Максимилиан. Максимилиан — почему снова именно так? Почему это имя вдруг стало вызывать совсем непривычные мне эмоции. Словно… Дежавю. С силой зажмуриваю глаза — до красных всполохов — прогоняя дразнящие мысли, и осторожно усаживаю Мака в ванну. Тот с таким наслаждением вытягивается в тёплой воде, что я едва сдерживаю порыв прямо сейчас занырнуть рядом, но тихое: — Пить, — с лёгкой улыбкой соскользнувшее с губ, всё-таки пинает меня на кухню. Достаю из холодильника швепс, лайм, лимон и водку, потому что мой упырь не жалует ром именно здесь, в этом коктейле. Срываю несколько листиков с веточки мяты, растущей у Мака в горшке на подоконнике, и снова умиляюсь. Сколько? Чуть больше недели он здесь со мной? И только сейчас это место стало для меня домом. Что есть дом? Кажется, и в склепе было это же самое ощущение. Дом там, где Мак. И это озарение ошеломляет. Смешиваю в высоком стакане напитки, рву листики мяты вручную — Мак говорит, так ярче аромат — выдавливаю сок лимона и лайма, добавляю пару кубиков льда, кусочки цитрусов и сироп — и, весьма гордый собой, несу мохито в ванну. Бля! Соломка! Этот зараза обязательно потребует соломку! Возвращаюсь, на ходу вспоминая, где Мак хранит коктейльные трубочки и, выудив пару радужных, с чувством победителя вхожу в ванную. Полусонный Макс, жмурясь довольным сытым котярой, тянет ко мне руки из ванны. — Мииить, — делает ударение на последнюю «и», ёрзает в воде и обдолбанно улыбается. — А мы всю хату разнесли, или что-то уцелело? Улыбаюсь, протягивая ему запотевший стакан, и ловко забираюсь в ванну, подныривая под Мака так, чтобы вжать его в грудь лопатками. — Я не рискнул зайти в комнату. Да и коты до утра будут сидеть, не высовываясь. Зашугали мы зверюг, родной, — поглаживаю кубики пресса и утыкаюсь подбородком во влажное плечо Мака. — Дай соснуть. — Сосни, — лыбится тот, приподнимает стакан и прижимается виском к моему плечу, расслабляясь, растекаясь по груди, практически гнездясь. Прежде чем поймать соломинку губами, собираю мягкими касаниями капельки воды с изгиба его шеи, скольжу ладонью по бедру и обнимаю ногами, вжимая в себя теснее. Он так мило ютится у меня на груди, такой разомлевший и такой… Мой! Что нежностью просто топит. — Ну-ну, хороший мой, — улыбаюсь и сдуваю подкравшееся облако пены с аппетитно торчащего колена Макса. — А как же ёлка… Как же ещё разок, м?.. — ласково урчу ему в ухо, прихватывая мочку губами. От его податливости и доступности кружит голову. Мак буквально плавится в моих руках, прикрывает глаза и постанывает, потягивая обжигающе-холодный мохито. — Кайф, — облизывает губы, которые кажутся почти алыми на контрасте с белоснежной пеной. — Ёлка оттает, потом в душ. Горячий… — деловито, но лениво тянет, обдолбанно улыбаясь. — Ёлку в душ… — снова уточняет, и тёплой лужицей растекается по моей груди. — Ну, конечно — ёлку, — тихо ржу, забирая губами соломинку. — Чудовище клыкастое, — мурлычу, потягивая мохито, — не тебя же! Аромат мяты и лайма мешается с ярким запахом свежей хвои, доносящимся с коридора. Мак, кажется, совсем засыпает, что-то неразборчиво нашёптывая, но, стоит мне попытаться убрать ладонь с его живота, как он тут же накрывает её своей, переплетая пальцы. — Ещё… — срывается с его губ в полудрёме, и мне до одури хочется сжать Мака до хруста, до писка, стиснуть так, чтобы не мог вдохнуть. Как маленькое кошеня, что залюбливают дети в порыве неконтролируемой нежности. — Ещё — что? Мохито? М? Или погладить? Здесь? — очерчиваю кубики пресса и едва уловимо скольжу кольцом пальцев по его члену. — Тебя ещё… — выдыхает Макс, и снова забирает себе мою ладонь. Улыбаюсь, пару минут позволяю нам понежиться — оторваться от такого Мака совсем непросто. Но заснуть в остывающей ванне даже в обнимку с тёпленьким упыриной — совсем не айс. Осторожно выворачиваюсь, сцеловываю с губ Макса вялые протесты, подкладываю ему под голову мягкое полотенце, коротко шепчу: — Не засыпай. Я мигом, — и, как есть — голышом, шлёпаю в комнату. Стараюсь не оценивать масштабы погрома, но сдержать усмешку не выходит. Словно стадо сайгаков проскакало! В коридоре под ёлкой серая лужица от талого снега; по пододеяльнику, подозрительно принюхиваясь к странному свёртку, топчутся Рыжий с Багирой. Последний довольно мурчит, будто признал родное, и умащивается сверху, тычась носом в хвою. — По лесу скучаешь, да, зверюга? — улыбаюсь, поднимаю с пола куртку и вешаю на вешалку. — Мда… — озадаченно тяну, цепляя взглядом разбросанные вещи, но на уборку нет ни сил, ни желания. Завтра. А сейчас… Из ванны доносится приглушённый то ли всхлип, то ли стон. Вот именно! Сейчас есть занятие гораздо приятнее! Хочу, чтобы Мак заснул в постели. Как… Человек. И чтобы проснулся со мной рядом, а не… Уже несколько раз замечал, что по ночам он работает за компом. И курит. А ещё — подолгу смотрит в окно. Одному богу известно, что он видит в той совершенно непроглядной тьме, но нарушить его уединение я пока так и не решился. О чём же ты думаешь, родной? Оставляю котов гнездиться и бреду в комнату. Осторожно отпихиваю ногой раскиданные по полу книги — да простят меня Фрай с Лукьяненко — сгребаю в охапку скомканное изгвазданное бельё и, отбросив в угол, застилаю постель свежими простынями. Придирчиво оглядываю бардак вокруг и решаю зажечь свечи — тёплое мерцание пламени добавит уюта и хоть немного сгладит весь этот хаос. Возвращаю на место пару подушек, ставлю на тумбочку рядом с кроватью розы, которые Макс всё-таки оживил, и победно улыбаюсь — вот теперь то, что надо! Нет! Ещё один штрих — на всякий! Облизав в предвкушении губы, кладу баночку смазки у изголовья кровати и, наконец, иду за Маком. Тот, кажется, уже спит. Со стаканом в обнимку, зараза! И так по-блядски лыбится при этом, что нетрудно догадаться, какие картинки рисует ему подсознание. Мак сейчас просто охуенный. Ему совсем не обязательно знать о том, как бессовестно я его разглядываю, любуясь нежным румянцем на фарфоровой коже. Как осторожно убираю влажную спиральку волос с его лба и залипаю на подрагивающих ресницах. Бля! Хочу смотреть его глазами сейчас! Хочу видеть, от чего именно с его приоткрытых губ срывается стон. Я, словно изврат, пялюсь на этого спящего гада и даже не пытаюсь унять возбуждение — жаром лупит сначала в башку, а следом — прицельно — в пах. Тащить в спальню, и трахать! Вот такого: на грани сна и яви, когда он обнажён эмоционально и запредельно отзывчив. Когда каждое моё касание добавляет ярких красок в его чувственный сон. Когда можно всё… Почти с трепетом, бережно, чтобы не разбудить, подхватываю Макса на руки, набрасываю полотенце на доверчиво жмущееся к груди тело, и несу свою добычу в комнату. Осторожно укладываю на чистые, контрастно прохладные простыни. Мак ёжится и так трогательно подтягивает колени, сворачиваясь колачиком, что я почти захлёбываюсь нежностью. Залипаю на аппетитных, румяных после горячей ванны ягодицах, и сглатываю, мягко присаживаясь на край постели. Его задница так соблазнительно оттопырена и так доверчиво выставлена на обозрение, что впору прикрыть, но вместо лёгкого пледа, я решаю укрыть Мака собой. Нет! Я не извращенец, и не маньяк! Просто отчего-то уверен, что бодрствующий Макс совсем бы не возражал. И я по-звериному ловко забираюсь в постель, пристраиваясь рядом так тесно, что чувствую себя его продолжением, второй кожей, и на миг замираю, стараясь не дышать. Лопатки Мака так плотно в меня вжимаются, что его сердце, кажется, бьётся не просто в унисон, а прямо в моей груди. Это… Завораживает. Не хочется шевелиться. Не хочется разрушить момент, но, бля, если бы языки пламени свечей так бесстыже не облизывали своими бликами его бархатную кожу… Если бы мой стояк не упирался аккурат в ложбинку между его охуенных ягодиц, я бы, пожалуй, продолжил своё любование и эту пытку. Но не теперь. Почти невесомыми касаниями оглаживаю его бёдра и слегка подтягиваю к себе, выпячивая зад Мака под другим углом. Облокотившись на один локоть, приподнимаюсь и нависаю над ним, собирая губами росинки воды с виска, с плеча, оглаживаю ключицы, солнечное сплетение, пресс и низ живота. Максим лишь тихо выстанывает и рвано всхлипывает, отираясь задницей о пах. Охтыжблядькак! Мажу пересохшими губами по скуле, оставляю влажный след от поцелуя на плече и, жёстко выдохнув, сразу тянусь за смазкой — кажется, ещё секунда, и тормоза выжжет в ноль. А я хочу иначе. Хочу постараться оставить Макса в этом пограничном состоянии. Не потревожить сон, а, напротив, приснить ему нас — тягуче-плавких, жарких и бесконечно кайфовых. Мой реал в его сне… Всё-таки я изврат. Немного отстранившись, щедро лью смазку в ладонь и медленно оглаживаю стояк, поедая Мака таким жадным, голодным взглядом, будто и не трахались вовсе. Будто ничего не было. И никого. Кроме него. Никогда. И никого, кроме него, не надо. Прикрываю глаза и снова касаюсь его кожи губами. Хочу уловить запах — лёгкий оттенок лайма, оставшийся от геля для душа и… Да! Он пахнет лесом — хвоей, деревом и, кажется, чем-то цветочным. Никогда не признаюсь в этом вслух — не думаю, что Мак оценит мои восторги. Как гурман, скольжу языком по изгибу его шеи. Нет. Не для того, чтобы впиться в дрожащую венку. Просто пробую Макса на вкус. Слегка терпкий и совсем не солёный — скорее чуть сладковатый. Он так тихо дышит сейчас под моими губами, словно чего-то ждёт, притаившись. Спи, мой хороший. Обещаю, сейчас тебе приснится что-то очень, очень горячее. От дикого возбуждения уже потряхивает. Скользкими от смазки пальцами мажу меж ягодиц Мака и слегка надавливаю на уже тугую дырку. Толкаюсь одним на фалангу и сразу добавляю второй — Максим ёрзает, постанывая, и я замираю. Бля! Сердце так колотится, будто меня чуть не застукали с поличным. Нет! Я готов отвечать! Но ещё слишком, слишком рано. Медленно растягиваю Мака, с трудом усмиряя звериное желание, но не обращать внимания на каменный стояк всё сложнее. Прокусываю губу до крови, чтобы хоть немного отвлечься, и удовлетворённо выдыхаю — уже три пальца свободно скользят в горячей припухшей дырке. Отстраняюсь ещё немного, придерживаю Макса за бедро и, пристроившись под удобным углом, мучительно-медленно отираюсь головкой о расселину. И, бля, меня чуть не выкидывает за край, когда этот гад сам подаётся назад, чтобы поймать дыркой мой стояк. — Тшшш, мой хороший, — хриплю совершенно чужим голосом, и медленно веду бёдрами. — Тихо, родной… — обжигая дыханием его плечо, обнимаю поперёк груди и плавно толкаюсь, проникая наполовину. Мак шепчет что-то неразборчивое и так охуенно сжимается, что я понимаю: этот танец не будет долгим. — Это сон… Сладкий сон, мой хороший, — рвано выдыхаю и вхожу слитным движением до шлепка яиц об упругую задницу, сглатывая стон. Замираю на миг, пока не чувствую, как окончательно ломается сопротивление мышц, как Мак прогибается в пояснице, поощряя продолжить, и тихонько мурлычет моё имя. Скольжу ладонью по его бедру вниз, цепляю стояк и довольно улыбаюсь. Не знаю, проснулся он, или нет, но в том, что хочет меня — нет ни единого сомнения. Прихватив зубами кожу на плече Макса, смыкаю кольцо пальцев на его члене, и начинаю двигаться мощными слитными толчками. Дрочить не нужно — стояк Мака сам скользит в ладони при каждом движении моих бедёр, и я наращиваю темп, не замечая, что всё сильнее стискиваю зубы на его плече. Рычу, теряя остатки самоконтроля. Макс так загнанно дышит, так дрожит, сжимаясь на моём стояке, что можно кончить только от этого. Срывающиеся с его губ слова на непонятном мне языке заводят ещё больше. Значит, Мак совсем близко. Не так. Мы оба на грани. И я срываюсь. Не вынимая члена, подминаю Мака под себя и в одно движение ставлю на колени. А дальше мощными звериными неконтролируемыми толчками буквально втрахиваю его в матрас. Жарко. Росинки испарины каплями срываются с напряжённого лба на спину Мака и мешаются с его потом, крупными бисеринами выступившим меж лопаток и на пояснице. Мешается всё — сердцебиение, дыхание, запахи и звуки. Всё словно в хмельной дымке. Башку ведёт. Нависаю над Маком, не обращая внимания на его всхлипы, на разъезжающиеся колени, прикусываю кожу на загривке и уже не понимаю, где он, где я. Ещё пару движений бёдер, ещё один раз вывернуть кисть, сжимая головку — и выкинет за край обоих. Макс выкрикивает моё имя, судорожно сжимаясь на стояке, и кончает, выплёскиваясь в ладонь. — Максимилиан… — рычу, прокусывая кожу на его загривке, и срываюсь следом, распластывая под собой дрожащего Мака. — Мой! — жарко выдыхаю, толкаясь в пульсирующую дырку ещё раз, а после расслабленно растекаюсь, накрывая всего Мака собой. Затихаем оба. В оглушающей тишине слышно лишь сбитое дыхание и биение нашего сердца. Одного. На двоих. Время останавливается. Кажется, всё это уже было. Однажды. Кровь Максимилиана на моих губах. Дрожащее подо мной тело. И это непередаваемое чувство единения. Когда нет ни единого сомнения, что он — мой. А я — его. Не знаю, сколько секунд, минут или часов мы лежим, не двигаясь. Я прихожу в себя первым, почти с ужасом осознавая, что Мак подо мной не дышит. Внутри всё холодеет. Блядь! Вырубился, придавив Макса своей слоновьей тушей… Осторожно отползаю, бережно разворачиваю Мака и укладываю на лопатки, убирая разметавшиеся серебряные пряди волос с лица. Наклоняюсь совсем близко, стараясь уловить тепло дыхания из его приоткрытых губ. От волнения пульс, кажется, вот-вот пробуравит виски. Мой бессмертный упырина не подаёт никаких признаков жизни. И за миг до того, как я свихнусь, он всё-таки делает едва уловимый вдох. Это чудовище спит! Вот так — по-человечески. Перед седеющим рассветом, правда, но в постели! Не в гробу, не в шкафу среди барахла, а со мной. Рядом! И если для этого его придётся вусмерть затрахивать, то я только за! Нежным касанием губ ловлю выдох Мака, устраиваюсь на его плече, по-хозяйски закидывая ногу на бёдра, и тяну на нас плед, с улыбкой и ощущением полного счастья закрывая глаза. Последнее, что слышу перед тем, как проваливаюсь в сон, так и не успеваю осмыслить. — Я люблю тебя. Три слова, которые сорвались с губ. С моих или с его? Остаётся загадкой. А может, мы сказали это в унисон?