Городские байки

Вот так бы и сидел, умиляясь свернувшимся под пледом Маком! Дрыхнет! Не иначе — сегодня парад планет, затмение или ещё какая хрень. Просто это впервые. Да, натянул плед по самую серебристую маковку, чтоб света белого не видеть, но — спит! Как человек спит! Едва уловимо целую упырину в торчащую макушку и всё-таки поднимаюсь. Дел невпроворот, а главное — нужно решить вопрос с ёлкой. Всё на автомате — душ, быстрый завтрак, звонок Серому. Снова мелькает мысль забрать дедову машину, но это после. А сейчас выручит Серёга. Тем более, недавняя дрессировка Шрэка сделала моего загадочного Мака местной звездой, и охочих помочь хоть отбавляй. Но что-то мне подсказывает, что звонок Тане номер восемь был бы ошибкой! Договорившись с Серым отвезти пакован с ёлкой минут через сорок, проверяю, не пометили ли многострадальное вечнозелёное наши зверюги, и улыбаюсь, застав их практически друг на друге во временно свитом гнезде. — А натуральное меховое, значит, уже не катит? Романтику подавай. Ну-ну, — бурчу незло, стряхивая кошаков с ёлки. Те, недовольно зыркнув, огрызаются, издавая придушенный мявк, и, прижавшись брюхом к полу, короткими перебежками сваливают на кухню. Любовь любовью, а еда по расписанию. Не заморачиваюсь — сыплю в обе миски корм с горой и возвращаюсь к прерванному занятию. Придирчиво гляжу на пододеяльник в сердечко и серое, чуть подсохшее пятно от талого снега под ёлкой. Бля! Уборка — точно с Мака, но вот ёлка... Не в этом же в школу её тащить?! Будить Макса не вариант, да и где наша не пропадала — довезу так, а на месте с Серым решим. Перед уходом ещё раз заглядываю в комнату — дрыхнет мой упырина, как бессмертный! Обвожу учинённый нами погром смешливым взглядом, сразу рисуя в воображении картинку Мака в чёрном фартуке с пушистым веничком для пыли. Тихо ржу, забираю сумку с экипировкой, беззвучно прикрываю дверь, и… Понеслась! Серый — мужик нормальный. По дороге пару раз пытается разведать, откуда взялся Максим и кто он вообще такой, но после моего: — Коллега по обмену опытом, — первого, что приходит на ум, вдумчиво кивает и молча крутит баранку до самой школы. Сегодня на вахте незнакомый охранник, и мне с подозрительной поклажей приходится довольно долго объясняться. Теряя терпение, рычу, с грохотом приземляя ёлку перед его носом: — Проверяй! Только после запеленаешь, как было — мне её на третий этаж в конец здания тащить, — и удивлённо смотрю, как лицо охранника идёт розовыми пятнами, взгляд становится загнанным и почти несчастным. Бля! А теперь и я чувствую мятный холод между лопаток и резко оборачиваюсь. Вольдемар. Костюм, как обычно, безупречен, но его глаза! Весь его вид, блядь! Лихорадочный блеск в почти мёртвых глубоких провалах; странно заострённые скулы и лицо — словно череп, обтянутый серой кожей грубой выделки. Жуткое зрелище. — Вы были у Степаныча? — выдыхаю первое, что приходит на ум, и отступаю на два шага назад вместе с деревом. Эта сука без стеснения сверлит меня жадным плотоядным взглядом. Интуитивно выставляю ёлку вперёд, внутренне холодея от разливающейся тьмы в глазах Вольдемара. Гипнотической. Мёртвой. И как-то странно плывёт паркет под ногами… Сука! Камень в перстне нагревается так, что почти обжигает кожу, и я разрываю зрительный контакт, моментально приходя в себя. Вольдемар с нескрываемым торжеством усмехается и паточным голосом выдаёт: — Зайдите ко мне, Дмитрий Олегович. Нам нужно обсудить аренду зала на праздники. Возникли изменения. Ща. Вот прям сейчас и зайду, сволочь нечестивая! Бешенство волной поднимается где-то глубоко внутри, накрывая с головой. Красная пелена застит глаза. Двуличная плотоядная дрянь! Как же мне хочется отмудохать тебя до кровавых соплей, плюя на здравомыслие и все возможные правила! Как хочется грохнуть своими руками! Выбить из тебя всё дерьмо. Пиздить, пока кровью не захлебнёшься, а потом… Вместо этого медленно выдыхаю и с улыбкой отшучиваюсь: — Непременно, Вольдельмар Эдуардович. Вот только ёлку посажу, если охрана не посчитает её средством массового поражения. — Не задерживайтесь, Дмитрий. У меня вся вторая половина дня уже расписана, — и снова, тварь, старается перехватить мой взгляд, но дважды в одну ловушку я не попадаюсь. Охранник в замешательстве наблюдает за нашим странным диалогом, и Вольдемар, видимо, понимая, что сорвался, показав свою личину не в том месте, переключается на него, довольно жёстко рявкая: — Пропустите Дмитрия Олеговича и займитесь делом, наконец! Курильщиков лучше погоняйте на заднем дворе! — и, деловито отодвинув меня в сторону, торопливо уходит. Локоть, которого коснулись его крючковатые пальцы, словно током прошивает — до онемения, блядь. Охранник, хлопая ресницами, почти беззвучно мямлит: — Извините… Можете идти, — и так, бедолага, жалко выглядит, что вызывает искреннее сочувствие — не каждому в первый рабочий день выпадает счастье нарваться на гнев Вольдемара. — Да ладно. Ты при исполнении, — бросаю с улыбкой, и уже отойдя на пару метров, оборачиваюсь: — Как звать-то тебя, боец? — Деня… — удивлённо тянет парень и тут же исправляется: — Денис Евгеньевич. Проглатываю смешок, желаю Дене хорошей смены и, взвалив ёлку на плечо, бреду в актовый зал. Приземлив деревце в углу за тяжёлыми гобеленами штор, осматриваю зал, выбирая место, где, собственно, логичнее всего поставить ёлку. Определяюсь почти сразу — это будет сцена на возвышении. А само празднование будет проходить прямо здесь — только сдвинуть ряды кресел-складушек — и можно запускать полсотни архаровцев. Из головы не выходит предстоящая с Вольдемаром встреча. До тренировки ещё почти час, ёлку наряжать я буду уже после. Самое время сходить к нему, но, блядь, до тошноты не хочется! Медлю, шарахаясь по залу, решаю заглянуть за кулисы — может найду ведро, или ещё что подходящее… Ума ведь не хватило взять крестовину для ёлки из дому. Куча хлама, бля. Старого ненужного хлама, как на чердаке у бабули, а крестовины нет! О! Леночка! Щас будет и крестовина и короб с игрушками. Она у нас секретарь всего. Тем более, перед смертью не надышишься, и к Вольдемару идти надо. Уж лучше сейчас, когда в школе полно народу, да и можно свалить по-быстрому, сославшись на трешу. Леночка снова встречает меня беспокойным затравленным взглядом и многозначительно косится на дверь директора. Тишина в кабинете почти зловещая. Стараясь её не нарушить, беззвучно подхожу к столу Леночки и глухо выдыхаю: — Снова не в духе? Лена лишь молча кивает и, уверен, мне не кажется, сглатывает непролитые слёзы. И этого уёбка хочется убить! Яркой вспышкой мелькает мысль: «Хорошо, что девчонка не заинтересовала его на предмет пищи. Да и с Андрюшки вроде, сволочь, переключился». — Лен, всё будет хорошо! Обещаю, — мои слова ни грамма её не утешают, но лёгкая улыбка всё же соскальзывает с непривычно бледных губ девушки. Всё не так. Холодно и жутко. Вольдемар словно выжрал кислород из воздуха, которым мы дышим. Отпиздить суку хочется! Лупить, пока этот жрущий энергию урод не перестанет дышать. А потом закопать. Даже если живой. Просто. Закопать. — Лен, ты же хранитель школьного очага, — стараюсь хоть как-то её подбодрить, — ёлочные игрушки и крестовина… М?! — добавляю взгляд шрэковского кота, и — йес — Леночка улыбается. — Я скажу Егоровне занести в актовый. Вольдемар неожиданно перевёл её на должность технички… — неуверенно пожимает плечами, но хоть больше не молчит. — Лен, — сглатываю и говорю странные даже для самого себя слова: — Через минуты три позови меня, хорошо? Скажи, что меня ждёт родительница, потоп, пожар — что угодно! — Не ходи к нему, Дим… — Леночка словно на войну провожает меня полным скорби взглядом, но всё же согласно кивает. К Вольдемару вхожу уверенно, и практически сразу объявляю, что у меня тренировка, поэтому… Но тот обрывает меня на полуслове: — Дмитрий Олегович! Наш вопрос не займёт много времени, — подобие улыбки на его посеревшем лице скорее напоминает звериный оскал. — Вы просто… Скажем, заплатите мне аванс за аренду зала, — голос обманчиво мягкий с бархатными нотками, но грёбаный взгляд! Сука. Он будто дыру в душе сверлит. Знаю, что смотреть на него нельзя, силюсь отвести взгляд, но, бля, как примагничен. Интуитивно сжимаю кулаки; мелькает мысль, что камень в перстне холодный; пячусь к двери, но ноги вязнут в зыбком паркете. Голову кружит. Ну, вот и всё. Хана. Сожрёт. — Дмитрий Олегович! — доносится как сквозь толщу воды, — Дмитрий Олегович! Вас срочно вызывают! — крик Леночки становится всё явственней, и хмельной туман потихоньку рассеивается. Вольдемар по-звериному рыкает и нервно разворачивается к окну, разрывая спайку взглядов. Чёрт! Меня словно вышвыривает на свет из непроглядной тьмы. Аж жмурюсь от яркой вспышки. — Позже зайдёшь, — не разворачиваясь, цедит директор глухим утробным голосом, и меня пулей сдувает из кабинета. Леночка дрожит прямо у двери, напоминая оживший труп — страх безжалостно пожирает остатки её самоконтроля и здравого смысла. Приобняв за плечи, встряхиваю её хорошенько. — Спасибо! Всё хорошо, слышишь? А теперь… Собирайся-ка, и чеши отсюда домой. В больницу, за бланками — любой повод! Но не оставайся здесь ни минуты, — тащу Лену за руку к столу, снимаю её пальто с вешалки, сумку, и всё кидаю на стол. — Живо! Уходим вместе. Веду Лену до самого выхода из школы и провожаю взглядом, пока её тонкий силуэт не скрывается за поворотом. Деню убедительно прошу ни под каким предлогом не впускать девушку обратно, и, наконец, иду на тренировку, серьёзно думая отменить её сегодня к чертям. Опасно. Вольдемар уже дважды срывал маску, и кто знает, на что он способен в таком состоянии. Голодный стрикс в школе — это ж как козёл на капустной грядке. Но чем ближе подхожу к залу, тем дальше отодвигаю эти мысли. Во мне просыпается тренер. Нет. Через неделю соревнования, да и жопой чую — Вольдемару нужен именно я. Гурман, бля! Тренировка проходит в обычном режиме без эксцессов. Пару раз порываюсь позвонить Маку, но как-то… Это как признать, что не справляюсь. Что ни на что не способен. Да и спокойно вроде. Объявив малым о предстоящем утреннике, дожидаюсь, когда они перестанут галдеть, и организованно вывожу из школы — подальше из этого ада. И возвращаюсь, попадая как раз на пересменку охраны. Деня не при исполнении держится гораздо увереннее — может потому, что скоро свалит, конечно. А вот новый сторож мне не нравится. Чужой. Тёмный. Со взглядом шакала. Интересно, чем Егоровна не устроила Вольдемара… Или этот просто свой? Бреду по тихим опустевшим школьным коридорам в актовый зал, прислушиваясь к каждому звуку. Вроде кое-где ещё не закончились кружки, и на душе становится спокойнее. Захожу в зал и плотно прикрываю за собой тяжёлую дверь. Хочу управиться побыстрее. Обещанная крестовина и короб с игрушками лежат прямо у входа. Сверху ещё один ящик с мишурой и гирляндами, и мне почему-то снова хочется набрать Максима. Интересно, мой упырь хоть раз наряжал ёлку. Или в склепе, или где он там ещё обитает, милым человеческим радостям совсем нет места? Улыбаюсь, обещая себе этот момент поправить, и иду за ёлкой. Чертыхаясь, дольше ожидаемого вожусь с узлами на верёвке, ругая себя, что не взял нож. Освободив, наконец, ёлку из плена пододеяльника, удовлетворённо улыбаюсь, любуясь пышной лесной красавицей. Мак, как всегда, на высоте — кажется, выбрал самую лучшую из возможных. А запах! Прикрыв глаза, вдыхаю яркий аромат свежей хвои — до лёгкого головокружения. Кайф! Решено! Дома тоже ставим ёлку! Вместе! Тащу дерево волоком — колючая, зараза. Останавливаюсь и выдыхаю, озираясь. В актовом зале тихо и практически темно. Спасает свет фонарей и белизна снега за окнами. Рядом никого. Снаружи завывает ветер, швыряя в стекла пригоршни сухого снега. Странно. Камень в кольце начинает снова нагреваться. Интересно. Так и не спросил у Мака, что это означает. Но, судя по тому, в какие моменты это происходит, начинаю соображать — рядом опасность. И эта самая грёбаная опасность не заставляет себя ждать. Дверь со скрипом приоткрывается и в полутёмное холодное помещение вплывает Вольдемар. Шаги гулким эхом разносятся по залу. Директор направляется ко мне, подволакивая левую ногу, напоминая чем-то жуткий гибрид Мефистофеля и Дэрила ван Хорна из «Иствикских ведьм». Смотреть на него откровенно страшно. До лёгкого холодка, пробегающего по спине. Бледная, серая, почти синюшная кожа, отчётливо поступающие скулы и морщины на лбу. Рожа потеряла все аристократические черты и осунулась, как у алкаша со стажем. Кожа на руках кажется высохшей и истонченной, как пергаментная бумага. На дне впавших выцветших глаз слабо мерцает какой-то призрачный, потусторонний, просто мёртвый свет. Директор медленно направляется ко мне, с каждым шагом теряя что-то человеческое. Буквально. Его ногти отваливаются, и на их месте прорастают бритвенно-острые когти стрикса. Волосы выпадают, вылезая клочками. Щёки покрываются пигментными пятнами. Он идет на меня, сверкая глазами, сплёвывая человеческие зубы и щеря звериные клыки. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, ставлю на пол ящик с игрушками и медленно отступаю, переступая через ёлку. Это пиздец. Просто пиздец. Пустая школа. Никого. Никто даже не услышит. Он просто сожрёт меня здесь! Я слишком молод, чтобы так бесславно… — Добрый вечер, Дмитрий Олегович! — сладко паточно, омерзительно тянет Вольдемар, обрывая паническую атаку и облизывая меня каким-то сальным, похабным, совершенно голодным взглядом. — Мы так и не обсудили с Вами аренду. Когда Вы собираетесь рассчитываться? — его голос больше не похож на человеческий — гораздо более глубокий, наполненный каким-то змеиным шипением. — Я предлагаю рассчитаться прямо сейчас. В Новый год, так сказать, без долгов! Делаю шаг назад, ещё один и ещё, на автопилоте подхватывая крестовину из верхнего дощатого ящика. Будет хоть чем отмахаться. — О, — излишне радостно начинаю, но дрожь в голосе сдаёт меня с потрохами, — Вольдемар Эдуардович! Какой сюрприз! — непроизвольно пячусь, отступая ещё на шаг, а тварюга подбирается всё ближе, облизывая меня гипнотическим голодным взглядом. — Как замечательно, что Вы зашли! — продолжаю, торопливо ища пути к отступлению и не находя их, а Вольдемар меж тем по-звериному текуче поднимается, и на каждый его шаг ступеньки отзываются тихим жалобным скрипом. — Я очень рад Вам, но сегодня не смогу рассчитаться, — говорю, чтобы хоть немного рассредоточить его внимание и выиграть пару минут; гипотетически, если спрыгнуть со сцены, я смогу обогнуть стрикса и выскочить через пожарный выход. — Понимаете ли, у меня нет с собой налички. — Налички? — вроде бы удивляется он, и в голосе пробивается утробное рычание. — Дмитрий Олегович, право, что же Вы такой мелочный? Зачем же нам деньги? — подступается всё ближе и откровенно облизывается, шумно сглатывая. — Я предлагаю Вам рассчитаться, так сказать, бартером! И сам возьму всё причитающееся. Вам даже не придется ничего делать. Просто расслабьтесь и получайте удовольствие. Мне кажется, он сейчас бросится. — Вот как? — стараюсь поддержать милую светскую беседу, а сердце бьётся в горле; делаю ещё шаг назад и упираюсь лопатками в стену максимально плотно. — Боюсь, Вольдемар Эдуардович, у Вас не получится взять всё причитающееся бартером, — выжидаю, пока тварь подберётся ближе, и, размахнувшись, хорошенько и от всех щедрот душевных прописываю ему крестовиной по роже. Вольдемар, явно не ждавший такой дури, улетает метра на полтора к краю сцены. Пользуясь случаем, я лихо перемахиваю через валяющееся тело, спрыгиваю вниз и припускаюсь меж рядов старых кресел, держа путь в коридор. Вольдемар позади стонет, кряхтит, скребёт по доскам сцены отросшими когтями и, кажется, поднимается, но я не оборачиваюсь. Распахиваю двери, выскакиваю в коридор третьего этажа и, как самое дорогое, прижимаю крестовину к груди. На этаже холодно, пусто и безлюдно. Все двери, конечно же, закрыты. Дергаю на пробу дверь музыкального класса, кабинета информатики — и, естественно, ничего не добиваюсь. Меж тем Вольдемар медленно выползает из актового зала, принюхиваясь. Рвано выдыхаю и бегом припускаюсь вперёд. Сквозь тьму, не оглядываясь, пролетая мимо кабинета английского и биологии, выскакиваю на лестничную клетку. Бросаю короткий взгляд на ступеньки, прикидывая, стоит ли подниматься, и, прислушиваясь, сбегаю вниз на два пролёта. Здесь гораздо светлее. Топот эхом разносится по пустому коридору. Тихо передвигаться совершенно не получается. Светлые радужные гардины развеваются за моей спиной, пока бегу ко второй лестнице, на ходу выуживая телефон дрожащими руками, силясь найти в списке контактов номер Мака. Руки дрожат, как у алкаша, пальцы не слушаются. Меня всего колотит, как в лихорадке. Добегаю до двери на лестницу, припечатываю к ней ладони, и только теперь понимаю, что она закрыта с внешней стороны. Отчаянно дергаю, слыша только металлический лязг и звон цепи. Осознанием окатывает, как ледяной водой. Оглушает, как никогда, ясным и четким пониманием: мне пизда. Коротко вдыхаю и замираю, прижимаясь лбом к холодному полированному дереву. За спиной раздается тихий глухой скрежет. Поворачиваюсь и шумно сглатываю. Вольдемар, в котором уже мало что осталось от человека, медленно вползает в коридор, растекаясь по стене. Человеческий костюмчик настолько подводит его, что кожа кажется не просто серой — покрытой какими-то язвами. Будто он уже… Разлагается?.. К горлу тошнота подступает. Не сглотнуть. От вида стрикса не страшно. Просто мерзко. Его впавшие глаза, острые скулы, длинные звериные когти на всё ещё человеческих руках… Мне не страшно. Нет. Конечно, нет! Противно. Осознанием того, что он постепенно подбирается ближе, и отступать мне некуда, припечатывает к двери. Что же, отступать мы не привыкли! Вдыхаю, удобнее перехватываю крестовину и, вместо того, чтобы отступать, бросаюсь на Вольдемара. Он ожидаемо кидается на меня, выставляя вперед когтищи и щеря клыки. Увернувшись, успеваю полоснуть крестовиной ему по роже, шее и пузу, прогибаюсь так, что стрикс впечатывается харей в стену, и шустро юркаю мимо, выскакивая на лестничную клетку. Во второй раз набираю номер Мака, и после третьего гудка мой упырь, наконец-то, снимает трубку. — Милый, ты где? — радостно вопрошает он. — Максим, я в жопе! — ору, бегом летя по ступенькам. — В очень глубокой жопе! — В чьей?! — недоумевает Макс. — В жопе стрикса! — пыхчу, не сбавляя скорости, и с диким топотом бегу вперед. — Вернее, сейчас он отгрызёт мою! — Митя, спокойно! — тщетно пытается вразумить меня Максим; волнами адреналина топит. — В какой жопе? Стрикса твоя жопа не интересует, — его хладнокровие меня поражает и доводит до тупого жгучего бешенства. — Ты вообще можешь спокойно говорить? — Не могу, блядь! — злобно гаркаю в ответ. Вольдемар, загребая когтями штукатурку на стене, вылетает в коридор следом и выскакивает на лестничный пролёт за мной. — Ты где? — всё так же спокойно вопрошает Мак. — В школе! — рявкаю в трубку и сбрасываю вызов. Сбегаю по пустому лестничному пролету, выскакивая на первый этаж, пролетаю мимо кабинета французского, между старой и новой частью школы озираюсь, мчусь мимо дверей в туалеты, миную пустующее рабочее место сторожа и, промчавшись мимо двери в подвал, бегом выскакиваю на второй этаж младшей школы. Стрикс летит за мной, не отставая, почти настигая на поворотах. Полы его развевающегося балахона шуршат о ступеньки. Спотыкаюсь, наступая на развязавшийся шнурок, и падаю, чуть ли не впечатываясь мордой в бетон. Стрикс настигает меня, с утробным урчанием бросаясь вперёд. Уворачиваюсь, перекатываясь, подскакиваю, вжимаюсь спиной в дверь кабинета второго «Б», подпрыгивая, отталкиваюсь от батареи, запрыгиваю на подоконник, перемахиваю растянувшуюся на полу тушу и бегом спускаюсь по ступенькам вниз, вылетая к столовке. Промчавшись через нее, влетаю в кухню, несусь мимо столов, проскакиваю меж печей к мойке, огибаю её и, рванув щеколду на двери, вылетаю во двор. Бежать по колено в снегу тяжело и неудобно. Жарко. Дыхалки не хватает. Ноги устают. Кроссовки моментально промокают. Оступаясь, падаю, поскальзываясь на льду, и озираюсь, сплёвывая талую воду. Стрикс широкими звериными прыжками следует за мной, утопая в снегу. Бегом пересекаю баскетбольную площадку, взлетаю по ступенькам к парадному входу, на пробу дергаю тяжёлую дверь, но она ожидаемо заперта. Сбегаю по боковым ступеням, мчусь до закоулка у окон кабинета трудов, подскакиваю по присыпанным землёй и снегом кустам роз и, сиганув через забор, бегу вокруг школы к единственному открытому входу. Стрикс с диким рычанием мчится за мной, практически наступая на пятки. Влетаю в помещение и с трудом торможу, проехав подошвами кроссовок по скользкому от талой воды полу. Лишь на миг останавливаюсь, озираясь. Ни намёка на сторожа, ни следа. Неужели сожрал, сука?.. Додумать мысль так и не успеваю. Тварюга, пролетая мимо двери, лихо сдает назад, загребая снег задними лапами, цепляется когтями передних за лакированное дерево двери, скребёт когтями по кафелю у порога и влетает в школу с такой прытью, что, кажется, дверь может сорваться с петель. Вдыхаю поглубже и бегом припускаюсь вперёд в новую часть школы, стараясь не оглядываться. Сукасукасука!!! Это ж надо было так встрять! Куда же тебя заманить, гондон клыкастый?! Где бы тебя лучше грохнуть?.. И как? В кармане орёт русским роком телефон, и я отвлекаюсь, сбавляя скорость, но очень быстро вспоминаю, где нахожусь. Стрикс с диким рёвом летит на меня, чуть ли не снося узкую дверь между старой и новой частью школы. Я поскальзываюсь на ступеньках около колонны, падаю, хорошо прикладываясь башкой о бетон, и здоровенная чёрная туша, оскалив клыки и выпустив когти, обрушивается на меня. Не успеваю понять, как это происходит. Не успеваю вообще ничего понять. Просто становится горячо и мокро. Меня придавливает к ступенькам немалым весом. Оглушает диким предсмертным воем. Дыхание из лёгких вышибает. Вольдемар орёт, шипит и бьётся в агонии. Телефон, кажется, затыкается в кармане и пустующая школа, наконец-то, утопает в гулкой тишине. Выдыхаю кое-как и изворачиваюсь, спихивая с себя тяжеленную тушу. Сажусь на ступеньках и утираю рожу рукавом. Лучше от этого не становится. Тяжёлый сладковатый запах крови въедается в стены и забивается в щели между половиц. Где-то капает вода. Слышно, как воет ветер за огромными окнами. Где-то совсем неподалеку что-то хлопает. В башке пусто до звона. Руки липкие и мокрые от крови. Стрикс, растекшийся по ступенькам рядом, остывает с крестовиной, надёжно воткнутой в башку. Русский рок доносится, как сквозь толщу воды. Выуживаю из кармана промокшей олимпийки телефон и мазком по экрану принимаю вызов. — Ты какого хрена сбрасываешь, когда я с тобой говорю?! — сразу же орёт Максим, да так злобно, что я почти очухиваюсь. — Митя, ты где? Ты как, Мить?! — Не кричи, — глухо прошу, облизывая пересохшие губы. — Ты цел? — не унимается Мак. — Где стрикс? — На том свете, — говорю на выдохе, опуская руку на прохладную ступеньку. — Лежит около меня, зияя огромной дырой в башке, из которой вытекает мозг. Или что там у стриксов? Меня тошнит, Мак. Сейчас точно вытошнит. — Ты где! — гаркает в трубку мой упырь. — В школе, — бесцветно отвечаю, зачем-то пожимая плечами. — Где — в школе? — не отстает Максим. — Я сейчас тебя найду. Митя, — его голос становится тише; перед глазами всё расплывается. — Мить! — Старая и новая школа, — едва выдавливаю из себя. — Я между. На ступеньках. Сейчас вытошнит. — Даже не думай блевать! — орёт Мак. — Я сейчас буду! — и сбрасывает вызов. Не знаю, как и в какой момент это происходит, но, вместо того, чтобы встрять рожей в холодный бетонный пол, я утыкаюсь лбом в мягкую шерсть пальто Максима, цепляюсь дрожащими окровавленными пальцами за плечи и, не разбирая слов, глубоко вдыхаю. Не слышно ни черта. В ушах звенит. Зато запаха крови больше нет. Тепло пахнет знакомым одеколоном Макса. И не тошнит уже. И не трясет. Становится поразительно спокойно. Так ровно и безразлично, что почти страшно. Почти… Мысли путаются, цепляясь друг за дружку. Тьма смыкается надо мной, утаскивая в свои тёплые объятия. Тьма пахнет Максимом, и я легко окунаюсь в нее, больше не цепляясь за реальность.