Городские байки

Башка просто раскалывается. Непривычной слабостью размазывает. Глаза будто свинцом налиты — веки не поднять. Пока просто прислушиваюсь и принюхиваюсь. Я в машине, которая летит на приличной скорости куда-то в ночь. Судя по запаху — в машине Серёги. Пахнет мазутом, бензином, его одеколоном и персиковым освежителем. Негромко играет старый русский рок. Классика. Не Серёгины вкусы. Силюсь хоть как-то собрать воедино разметавшиеся кадры воспоминаний, но цельную картинку никак не удаётся восстановить. Школа, беготня, кровь, ступеньки, падение, стрикс, телефон на полу — всё вместе сложить нереально. Никак не включается соображалка. А соображать, в любом случае, надо. Воспоминания мешаются. Остывающий труп рядом со мной и руки по локти в крови — до дрожи. Нужно хотя бы выяснить, где я и куда меня везут. И кто. Глубоко вдыхаю, выдыхаю, морально собираюсь и заставляю себя открыть глаза. Полная, будто залитая кровью луна подсвечивает перистые края облаков тусклым красноватым сиянием. Сухие снежинки врезаются в лобовуху и шелестят по стёклам. Мак отстукивает по рулю знакомый ритм, вслушиваясь в трек старой песни. Улыбается, курит, стряхивает пепел за окно и, кажется, совершенно не замечает, что я очнулся. Или проснулся. По обе стороны от дороги — лес. Сосны привычно щетинятся хвоей, снег на трассе даже толком не раскатан, по обочинам сугробы, и продолжает мести. Ни единого фонаря, ни одной заправки или придорожной забегаловки. Выдыхаю, ёрзаю на сидении и перевожу взгляд на Максима. — Очнулся, Спящая Красавица? — улыбается он, зажимает сигарету в уголке губ и, протягивая руку, поглаживает меня по щеке. — Ну, как ты, малыш? Уже не тошнит и не трясет? — Где мы, Мак? — пересохшие губы не слушаются. Попытка улыбнуться проваливается с треском, и больше напоминает болезненный оскал. — В смысле… Куда мы едем? И… Что всё это, Мак? — развожу руки в стороны, с ужасом разглядывая подсохшие багровые разводы и запёкшуюся под ногтями корку. Сглатываю. Снова и снова. Бля! Хочется выблевать этот вязкий металлический запах чужой мёртвой крови. Максим меняется в лице, резко лупит по тормозам, и «Жигули» круто разворачивает на заснеженной трассе. Я даже сообразить ничего не успеваю. Он выскальзывает из салона, распахивает дверь с моей стороны и, рванув за плечи, вытаскивает меня в зимнюю свежесть морозной ночи, сразу прижимая к груди. Стискивает до нехватки кислорода, утыкает лбом в ткань пальто на плече и просто гладит. По затылку, шее и плечам, меж лопаток — везде. И будто укачивает, целуя в висок. Обнимаемся посреди пустой заснеженной трассы. Меня трясёт. Кожу стягивает от подсохшей крови. Макс тёплый и рядом. И шепчет что-то, но я не сразу понимаю. — Мы едем в лес, — наверное, Максим шептал что-то ещё, но слышу я только это. — Подальше от города. На болота. Скоро будем на месте. Надо избавиться от пакетов. Напиши детям в группу, что тренировка завтра отменяется. — К-каких пакетов? — отчаянно не хочу осознавать происходящее, но спрятаться от очевидного не выходит. — Ты же не хочешь сказать… Жмусь к Маку, зарываясь мордой в плечо. Хочется забраться к нему под кожу. Укрыться от выворачивающей душу реальности. — Я… убил? Мак? — хриплю сдавленно, и пазлы потихоньку складываются. Школа. Ёлка. Директор. Нет! Бывший директор. Я. Убил. Вольдемара. — Ты убил стрикса, — очень спокойно, ровно отвечает Максим, продолжая поглаживать меня. — Ты убил, я расчленил и аккуратненько надёжно запаковал, — целует в лоб, куда-то в бровь, в уголок глаза, а меня всего колотит от осознания. — Нет его больше. Нет. Теперь нам надо избавиться от винегрета, который раньше был телом. В школе я прибрался. Всё равно у него кровь нечеловеческая. В ультрафиолете не видна. Пятна оттёр, что мог — прибрал. Мы в ста с лишним километрах от города в противоположную сторону от деревни бабули. Здесь недалеко есть деревушка в лесу. На хуторе дом моего знакомого охотника. Надеюсь, дороги расчищены. Избавимся от трупа, ты отоспишься, успокоишься, а днём вернёмся в город, — Мак легко встряхивает меня за плечи и заглядывает в глаза. — Всё хорошо, Мить. Всё в порядке. Хорош дрожать. Тебе надо выпить. Давай обратно в салон. На лице Мака ни один мускул не дёргается, но, блядь, отчего его упыриное спокойствие ни грамма мне не передаётся? Расфасовал. Угу. Не Вольдемара! Стрикса. Да. Вот за это нужно держаться. Стрикс. И эта падла хотела сожрать Андрюшку, меня и ещё туеву хучу душ. — У тебя есть выпить? — рвано выдыхаю, собирая себя в кучу. Вот кем никогда не был — истеричной бабой. — Есть, — Мак мягко подталкивает меня к машине, усаживает на сидение, прикрывая затылок ладонью, лезет в пакет и вкладывает в руки бутылку вискаря. — Открывай. Закурить дать? — Угу, — в два движения свинчиваю крышку и жадно прикладываюсь к горлу. Внутренности будто лавой обжигает, и нет — не пьянит. Отрезвляет. Делаю ещё один глоток, сую бутылку Маку, но тот отрицательно качает головой: — У нас незаконченные дела, малыш, — в две тяги скуривает полсигареты и протягивает мне. Отбросив вискарь на заднее сиденье, затягиваюсь до головокружения и наждачного жжения в глотке, но, слава богу, меня попускает. — Едем, Мак. Нужно избавиться от этой мрази. Как ты говорил? Посолить и сжечь? — пытаюсь шутить, но руки дрожат, как у алкаша со стажем. Максим скашивает взгляд, невесело усмехается, качает головой и, перехватывая за запястье, целует ссадины на казанках. — Едем, — кивает, и машина срывается с места, а я так и сижу, охреневший, глядя на собственную руку. Там, где секунду назад касались его губы, кожа горит. Спустя полбутылки вискаря и полчаса пути, мы съезжаем на какую-то просёлочную дорогу. Здесь днём, видать, расчищали трактором, но толку мало. Снега много, не видно ни черта, от белой дымки всё седое. С горем пополам, очень медленно, крадучись, мы добираемся до хутора, перебудив всех местных собак. Мак останавливает машину под раскидистой сосной и кивает куда-то вперёд — в снежную заметь. — Избушка там, дальше пешком. Сейчас я тебя в дом запущу, растоплю камин, ты вымоешься и, пока буду искать на кладбище место, приготовишь что-то пожрать — идёт? Механически киваю, но не уверен, что жрать — это то, о чём я хоть как-то способен думать сейчас. Да и оставаться одному совсем не хочется. Но я ж мужик! — Мак? А продукты? — тяну, с сомнением пожимая плечами, но Максим лыбится, кивая на огромный пакет на заднем, из которого торчит пачка пельменей, кетчуп, полуметровый батон, и судя по тому, как мой нелюдь затарился, голодная смерть нам не грозит минимум пару-тройку дней. Мы преодолеваем заснеженную поляну, утопая по колено, с трудом открываем калитку, добираемся до крыльца. Макс долго ищет что-то под цветочным горшком с сухими метёлками соцветий, матерится на незнакомом языке и всё-таки выуживает ключи. Дом старый и тёмный. Пропахший сосновыми досками, пылью и краской. Но сыростью не воняет. Здесь холодно и, на первый взгляд, неуютно. Но Мак врубает свет, шастает недолго по дому, возится с камином, чем-то щёлкает на кухне… И эта его домашняя суета сама по себе приятно согревает. Я несмело обхожу первый этаж, обнаруживая гостиную, спальню и библиотеку. В последней и зависаю. Книги. Много книг. Огромных, старых, на разных языках. Магия, демонология, оккультизм, экзорцизм… Беру одну из них, плюхаюсь жопой просто на ковёр у кресла и листаю пожелтевшие страницы. Тут меня и находит Максим. Не слышу, как он подобрался. Осознаю, что это произошло, только когда мой упырь склоняется, целуя в макушку. — Мить, я камин растопил, свет везде есть. Иду избавляться от стрикса. — А может… Ну, может я с тобой? — делаю ещё одну попытку, но тот настроен решительно: — Нет, Мить. Тебе хватило на сегодня. Дальше я сам. От этого его «я сам» внутри что-то неприятно царапает, но спорить нет сил. Да и помощи от меня сейчас, и правда, хоть на пожрать приготовить. Ванная здесь холодная и стрёмная. Но чистая. Стоит только выкрутить вентили, как трубы отзываются диким жалобным воем умирающего зверья. Но вскоре из крана хлещет парующая вода, и это немало радует меня. Раздеваюсь догола, сбрасывая шмотки на пол, мажу ладонью по покрытому конденсатом кафелю и забираюсь в чугунную ванну. Вода в ней не такая горячая, в задницу холодно, но это ничего. Нахожу мочалку, кусок белого хозяйственного мыла и, вспенив его, с упоением моюсь. Не замечая, с остервенением растираю кожу, стараясь смыть, вывести въевшийся солоноватый запах, пока она не начинает жечь и саднить. Намыливаю башку и ныряю под воду. Ещё раз и ещё. Застываю под ней, держась до тех пор, пока лёгкие не начинают ныть от нехватки кислорода. За третьим разом из-под воды меня за шкирятник вытаскивает Максим. Рывком ставит на ноги, прижимает, мокрого и разгоряченного, к груди, и гладит, гладит, целуя всё, до чего может добраться, осыпая поцелуями лицо и виски. Я жмусь к нему и дрожу. Колотит всего. И не понять: от холода ли, от событий этой ночи — отчего. Макс пахнет гарью, кровью, хвоей, лесом, хлоркой и антисептиком. И меня не тошнит от этого запаха. Я только теснее жмусь. Мажу губами по растертым ладоням, когда Мак обнимает ими моё лицо, не соображая толком ни черта, стараюсь выпутать его из пальто, зарываюсь дрожащими пальцами в холодные серебристые пряди волос на его затылке… Мне хочется ближе. Хочется теснее. Хочется не думать. Максим подхватывает меня на руки, кутает в полотенце и несёт прочь из ванной, прижимая к груди. Я не выступаю и не сопротивляюсь. Не ору и не брыкаюсь. Мне спокойно в его руках. Цепляюсь за это ощущение близости, как за спасательный круг, не позволяющий утонуть в пучинах собственных мыслей. Мак укладывает меня в постель, кутает в одеяло, содрав влажное полотенце, и шепчет: — Отдохни немного. Я быстро. Закрываю глаза, и пытаюсь спокойно, без паники и лишних эмоций восстановить недавние события. В голове ясно. То ли ванна, то ли алкоголь, то ли отсутствие запаха крови — но меня больше не трясёт. Просто хочется согреться. И да. Отменить тренировку на завтра. А ещё с улыбкой думаю об Андрюшке — всё хорошо, боец. Теперь всё будет хорошо. Мне хватает получаса, чтобы полностью прийти в норму. Даже чувство голода напоминает о себе утробным подвыванием. Одеться бы… Иначе из гнезда тёплых одеял меня не вытащить. Но из тряпья только гора моей перепачканной одежды, которую сгребсти и поховать вместе с останками Вольдемара — в жизнь не надену. Жаль, Мак с этим уже управился. Кутаюсь в одеяло и, нехотя сползая с кровати, шлёпаю босыми ступнями по холодному паркету, направляясь в сторону кухни. На запах. Аппетитно пахнет едой. Желудок урчит, и на тошноту нет ни намёка. Застываю клубком из одеяла в дверном проёме, наблюдая за Максимом. Тот варит пельмени, отлавливает их по одному и скидывает в миску со сливочным маслом. На плите парует чайник. В духовке что-то печётся. Но зависаю я не на этом. Взгляд цепляется за капельки воды, стекающие с мокрых волос и скатывающиеся по шелковистой фарфоровой коже, под которой перекатываются мышцы. Выдыхаю и ползу к Максу, волоча одеяло по полу. — Тебе лучше? — Максим улыбается, нисколько не удивляясь, что я обнимаю его со спины, и протягивает мне пельмень на вилке. — Сейчас поужинаешь нормально. Тебе надо выпить. Упираюсь подбородком в голое плечо Макса и лыблюсь во всё лицо, снимая губами пельменину в облаке пара. Шиплю, хватая ртом воздух, и довольно урчу — вкусно. А ладони уже вовсю скользят по телу упыря, медленно оглаживая грудь, притягивая ближе, теснее, с нажимом проходятся по прессу и ниже — под полотенце… И дух захватывает от запредельной близости. — Нам, — урчу в ухо, сминая мочку губами, — нам нужно выпить, родной. Нежностью просто размазывает. Когда ты успел стать настолько близким и необходимым? Выпрямляю Мака, вжимая лопатками в грудь так, что наши сердца, кажется, бьются друг о друга. Так и стоял бы — минуту, час, день… Хочется зависнуть в моменте. Остановить мгновение и дышать. Максом. Максим выключает газ, разворачивается в моих объятиях, вытягивается, грудью прижимаясь к груди, обнимает за шею, накрывает затылок ладонью и притягивает к себе, вынуждая склониться. — Всё хорошо, Митька, — шепчет, коротко касаясь губ губами, и непрерывно гладит меня. — Всё будет хорошо, — обнимает лицо ладонями, и я, изворачиваясь, целую треснувшие мозоли на руках — до живого, до мяса. Аж дрожью пробирает. Макс улыбается. — Ну, ты чего? — вроде бы совсем не понимает. — Укуси, — глухо прошу, запрокидывая голову, склоняя набок и подставляя Маку пульсирующую на шее жилку. Он шумно сглатывает, качает головой и мягко целует кожу. Так легко и невесомо, так нежно… Вздрагиваю снова и с приятным выдохом повисаю на Максиме, сминая его плечи. — Нет, — улыбается, целуя ещё раз и ещё. — Надо поесть и выпить. Давай за стол. Ладони сами заживут. Сглатываю ком в горле — совершенно новое чувство. Мак. Он будто бережёт меня — даже в ущерб себе. И это так… Нет, не трогательно. Этим оглушает. Озвучить то, что я сейчас понял, не решаюсь. Да и не нужно слов. Даже без них — насквозь. Не выпуская Мака из рук, улыбаюсь, лаская щёку тёплым дыханием: — Пельмени со сметаной, говоришь? Звучит заманчиво, — мурлычу и утаскиваю Мака с собой, плюхаясь на диванчик у стола. Он даже не пытается высвободиться, только усмехается, грохнув тарелкой с пельменями по столешнице. — Кетчуп, сметана — в пакете, родной. И литр кефира, — хрипло ржёт, — ты же не думаешь, что я буду жрать вот это? — морщит нос и с таким видом округляет глаза, скашивая их на пельмени, что мне, блядь, кажется, будто те фаршированы Вольдемаром, как минимум. — Как можно? Ты и пельмени! — отшучиваюсь в тон Максу, подтягивая к себе миску. — Пищевая цепочка, родной! Я жру пельмени, а ты меня. Ну и полируешь кефиром! Я нигде не ошибся? — Нет, милый, — улыбается Макс, приподнимается и вытаскивает из шкафчика пару стаканов. — Всё очень достоверно, — наливает водки из запотевшей бутылки в оба, ставит передо мной стакан сметаны и мягко целует в висок. — Приятного, — салютует своим стаканом и подмигивает. — С почином, малыш. Ты теперь охотник. Официально. Водка — как вода. Даже не обжигает. Я просто опрокидываю эти двести граммов, макаю пельменину в сметану и пододвигаю стакан к Максиму. Тот заинтересованно изгибает бровь, но наливает снова. Мне — почти полный, себе — на палец. — Помянем Вольдемара? — спрашиваю тихо, ловя взгляд Макса. Мой упырь только усмехается криво, звонко прикладываясь стеклом своего стакана к моему. — Пусть горит в аду. Водка совсем не пьянит. Наверное, больше хмелею от слов Мака: «Ты теперь охотник» — это как признать меня своим. Ещё не понимаю до конца, что в моей жизни изменилось, но то, что с этого момента она станет другой, не вызывает сомнений. — Мак, — сверкнув восторженным взглядом, наливаю нам ещё по полстакана. — А мы теперь команда? Ну… Боевая двойка, или единица? — Мы? — Макс выдыхает, обнимая меня за плечи, соскальзывает к краю дивана и прижимает виском к ключице, поглаживая по влажным после ванны волосам. — Мы боевая пара. Вьюга за окном начинает выть ещё громче, свет опасно мигает, и лампочка, издав предсмертный треск и ярко вспыхнув, гаснет. Не только в кухне. Весь дом погружается во тьму. — Бля! — срывается с моих губ прежде, чем я осознаю, как не к месту это звучит. Но ничего не могу с собой поделать. — Мак, — жмусь к его плечу, натягивая одеяло почти до ушей, — я не говорил… Я с детства боюсь темноты. Ну… На кровать с разбега, и слабый ночник до самого утра, — стыдливо хлопаю ресницами, благо Макс этого не видит. — Только не говори, что здесь нет свечей… Максим прижимает меня теснее, обнимает, гладит и целует в макушку. — Милый, — сладко тянет и явно довольно лыбится. — Ты боишься не темноты. Ты боишься того, что в ней. Под кроватью? Или сейчас под столом? — ещё шире лыбится и ведёт ногой по щиколотке. Падла! До дрожи и мятного холода меж рёбер… — Он тапки мои утаскивал! — ору и тут же запоздало зажимаю рот ладонями. Ну нахера?! Нахерааа?.. — Он? — Максим вроде улыбается. — Монстр? — Будешь ржать и доказывать, что монстров не существует? — выпрямляюсь на диване, кутаюсь в одеяло и начинаю кукситься, как нахохлившийся мокрый воробей. — Что за бред? — Мак заливисто ржёт в полный голос. — Сладкий, во тьме толпы монстров! Но… Погоди-ка, я ща, — бросает и уносися куда-то так стремительно, что возразить не успеваю. Сижу в темной кухне, поджав ноги, и опасливо озираюсь. За окном в темноте что-то подозрительно шуршит. Будто когтистая лапа стрикса скребёт по стеклу. — Вот, — Максим возвращается с парой зажжённых свечей в бронзовом подсвечнике и вкладывает в мою ладонь приличных размеров нож в кожаных ножнах, шитых серебром, с витой рукояткой в каких-то камнях. Вытаскиваю лезвие наполовину и пытаюсь прочитать надпись, но язык мне незнаком. — Это зачем? — хмурюсь, переводя взгляд на Мака. — Это тебе, — победно лыбится он. — Чтобы ты больше не боялся монстров во тьме. — Мне? — завороженно, почти с трепетом разглядываю неожиданный подарок, взвешиваю в ладони и чуть подбрасываю, примеряясь. — Ты сможешь их перемочить, — улыбается Максим, пожимая плечами. — Он посеребрённый и заговорённый. А вообще, Митька, поверь, — ржёт, скотина, — из всех монстров в этом доме, я, пожалуй, самый опасный. Но тебе меня бояться не стоит. Я мигом, — треплет меня по волосам и снова уходит. — И что? Как это поможет не бояться монстров? — размышляю вслух. Осторожно веду подушечкой пальца по лезвию ножа, рукоять которого так уютилась в ладони, что практически стала со мной одним целым. Не знаю, как это действует, но страх совсем отступает. Даже тени, скользящие на стенах от мерцающего пламени свечей, теперь просто тени, а не жутко скалящиеся рожи. Гнездюсь в одеяле, всё же не решаясь идти в тёмную спальню, но здесь — на кухне — мне так тепло и по-домашнему спокойно, что я даже вспоминаю про недоетые пельмени, и пока Мак где-то шастает, приговариваю их все, запивая доброй порцией кефира. А вот теперь совсем хорошо! Вьюга зловеще воет за окном, швыряя пригоршни снега в стекла. Вот напасть. Ещё заметёт всё к чертям, а завтра… Да. Здесь инет-то есть? Нужно же сообщить в группу, что тренировка переносится. Пока тычу пальцем сообщение, лицо расплывается в такой довольной лыбе, что скоро и свечей не нужно будет — сам свечусь. Просто понимаю, что впереди три выходных, и радуюсь, как ребёнок. А пусть заметёт! Здесь тепло, жратвы хватит, и дрова в камине уютно потрескивают. А коты… Набираю ещё одно сообщение, на всякий — Серый уж точно со зверюгами справится. У самого ретривер — не привыкать! И выдыхаю. Так хорошо и правильно здесь. Словно эта избушка зависла где-то между мирами — в нашей с Маком вселенной. А ещё мне кажется, что я здесь уже был. Или не именно здесь… Но вот этот сползающий по стеклу снег и тепло камина… Прикрываю глаза, уютяясь в мыслях, в одеяле, в атмосфере, и, кажется засыпаю. Спокойно и легко. Макс совсем близко. Пахнет знакомым одеколоном с нотками сицилийского апельсина. Прижимает к груди так, что я чувствую спокойное ровное сердцебиение, поглаживает по виску, по скуле, и я не сразу понимаю, что это не сон. Открываю глаза и моргаю, рассеивая морок наваждения — нужно сообразить, где я. Но то, что Мак рядом, и совсем не сон — уже не вызывает сомнений. Тяну к нему лапы, обвиваю шею и увлекаю за собой, почти заваливаясь на спину. Тот только тихо ржёт: — Не здесь, мой хороший! Идём. Там… Я отнесу тебя! Подхватывает на руки и мягко целует под линией челюсти, в скулу, в висок, в уголок губ, глаза и изгиб брови, в бьющуюся на шее жилку, в торчащее из кокона одеяла плечо. Шепчет что-то на каком-то языке, и среди незнакомых слов иногда проскальзывает «мой мальчик», «хороший», «родной» — я не вслушиваюсь. Просто обнимаю Мака и теснее жмусь к нему, пока не ощущаю упругость матраса под лопатками и задницей. И только тогда перестаю жмуриться, раскрывая глаза. И обалдеваю. Я не знаю, когда и как Мак сотворил это волшебство. Комната будто озарена мягким золотым светом — языки пламени десятков свечей, переплетаясь, трепещут то ли от нашего дыхания, то ли от потоков тёплого воздуха, но это мерцание ласкает мягкими мазками плечи Макса. Отражается свечением в его глазах… Я всхлипываю от восторга, утыкаясь в его грудь, как пацан. Мак поглаживает по затылку, немного отстраняется, заглядывая в глаза, мягко целует в губы, слизывая мои дрожащие выдохи, касаясь так нежно, что я кожей чувствую его улыбку. Присаживается на край кровати и начинает осторожно выпутывать меня из одеял, оглаживая плечи и спину, укладывая, невесть как нависая, вклинивая колено между бёдер, поглаживая по затылку. Зацеловывает шею и ключицы, солнечное сплетение и кубики пресса, касается кожи ещё и ещё. И я поскуливаю, выгибаясь и подрагивая, обнимаю его за затылок, хаотично скользя ладонями по шее, плечам и лопаткам, далеко не сразу понимая, что эти странные звуки слетают с моих губ. А Мак меж тем спускается поцелуями ниже, поглаживает рёбра, бока и бёдра, шепчет, щекоча губами кожу живота: «Какой же ты охуительно прекрасный, Митенька!» — и целует ещё и ещё. Не могу вымолвить ни слова — только всхлипываю, выгибаясь, накрываю его затылок ладонью, скольжу ступнёй по простыне, сгибая ногу в колене, ёрзаю и не чувствую никакой опоры. Не чувствую вообще ничего, кроме жара кожи Максима и разливающегося по телу возбуждения. — Мак, — всхлипываю, выгибаясь дугой, сминая плечо, раздвигая ноги шире и притягивая Макса за затылок. — Маааак! — от нарастающего возбуждения почти жжёт в паху, сердцебиение оглушает и пальцы дрожат, голос звучит до неузнаваемости капризно и так умоляюще, так невыносимо беззащитно… Я не знаю, как заткнуться. — Мак! — М, мой хороший? — он накрывает мой член тёплой ладонью, смыкает кольцо пальцев под головкой и покрывает короткими поцелуями мошонку, оттягивая и поглаживая. Лёгкими касаниями губ поднимается от основания по стволу, мажет линию по головке подушечкой большого пальца и тут же зацеловывает незримую пылающую полоску. — Что ты хочешь сказать, милый? Только всхлипываю, подрагивая и выгибаясь, надавливая на затылок сильнее, но Максим не ведётся. Зацеловывает кожу на внутренней поверхности бёдер, наглаживает мой стояк, с нажимом прочерчивая подушечкой большого пальца линии от основания к головке, надавливает под ней, массирует, и оставляет такие жгучие засосы на бёдрах, что я скулю и дрожу, хватая сухими губами раскалённый воздух, выгибаюсь и глухо вскрикиваю. — Максимилиан, — шепчу пересохшими губами, сминая его плечо дрожащими пальцами до синяков. — Макс! — получается так звонко и отчаянно, что впору поморщиться. — М? — мурлычет он, опрокидывая меня и вжимая в одеяла грудью. — Ты хочешь сказать что-то, милый? — нависает и зацеловывает кожу под линией роста волос, целует плечи и лопатки, спускается вдоль позвоночника, притирается, оглаживает бока, мнет бёдра. Скулю и дрожу. Мне жарко. Жарко настолько, что спина покрывается испариной. А ещё почти больно. Трахаться хочется до звонка в яйцах. — Мак! — этой сладкой пытки больше не выдержать. Если он хочет, чтобы я просил, гад… То я не гордый. Я свихнусь, если он прямо сейчас не обнимет губами головку, если не скользёт ниже, насаживаясь на мой стояк горлом. — Поцелуй меня там… — всхлипываю, выгибаясь, оттопыривая задницу, и нагло, по-блядски отираюсь ягодицами о его стояк. Макс зацеловывает спину и поясницу, оставляет засос на копчике и, перехватывая меня, рывком ставит на колени, накрывая щиколотки горячими ладонями, вынуждая раздвинуть ноги шире. — Мммм, какой вид! — тянет с мурчащими звериными нотками, чем-то щёлкает и чертит скользкую прохладную линию кончиками пальцев от копчика до мошонки; вздрагиваю и непроизвольно сжимаюсь, невольно подаваясь навстречу. — Где поцеловать, милый? — голос Максима настолько бархатный, настолько… Каждое слово — жаром по телу. — Здесь? — накрывает ладонями ягодицы, раздвигает их, мазнув языком по коже, ввинчивается в узкую дырку, оттягивая и засасывая края, сминая под губами. Всхлипываю, скулю, ёрзаю и прикусываю костяшки, судорожно сжимаясь вокруг горячего влажного языка, напористо толкающегося глубже, ломающего сопротивление мышц. — Максим! — вскрикивая, скулю на выдохе, свожу лопатки и выгибаюсь. — М? — я кожей чувствую его улыбку, чувствую, как тугая задница растягивается под горячими подушечками пальцев, как под влажное хлюпанье всё быстрее и глубже толкается внутрь язык. — Смазки нажрёшься! — едва выдавливаю из себя сквозь сбитое дыхание, и дрожу, когда язык сменяется пальцами. Мак сгибает их внутри, удерживая горячую дырку раскрытой, оглаживая гладкие стенки подушечками, надавливая. От неожиданности вскрикиваю и рвано выдыхаю. На миг слишком холодно и мокро становится внутри. Макс вынимает пальцы, позволяя дырке сжаться, оглаживает её вкруговую, пошлёпывает подушечками, и на этом моменте меня припечатывает к простыне, расплющивая по кровати странным незнакомым ощущением. Слишком мокро внутри. И будто дрожит. Пока не согревается — совсем легко, терпимо. А после сразу начинает пульсировать, и мне хочется стонать, не затыкаясь. И скулить, выгибаясь на простыне. И сжаться уже вокруг стояка Максима, оглаживая ствол тугими мышцами, подрагивая и пропуская головку глубже, насаживаясь до упора и дрожа от распирающей заполненности. Но Мак не торопится. Сцеловывает бисерины пота с напряжённой поясницы, с горячей кожи меж лопаток, с грёбаного персикового пушка на шее, урчит, притирается. Запускает руку под живот, запястьем ведёт линию по коже и, обхватывая стояк кольцом скользких от смазки пальцев, издевательски, неторопливо, вдумчиво дрочит, зажимая в горсти мошонку, перекатывая яйца, обжимая головку и выворачивая кисть. Медленно оглаживает стояк по всей длине, несколько раз ритмично сжимает головку в кулаке и убирает руку. И… Сука, сука! Все пульсирует. Падаю грудью на простыню и, глухо скуля, луплю ладонью по матрасу. Это же невыносимо почти! — Мак, — с трудом выдавливаю из себя, сквозь сбитое дыхание шепча пересохшими губами. — Ты чем одурманил меня опять?! Максим! — получается так жалобно и просяще, что хочется провалиться этажом ниже, в подвал, сквозь землю… На другую планету! Эта скотина только хрипло тихо смеётся и, нависая, целует меня в загривок. — Но тебе же хорошо, — мурлычет над самым ухом. Мне одновременно хочется запрыгнуть на него, насаживаясь на стояк, и придушить к чертям. И пусть, падла, наслаждается асфиксией! Экспериментатор хуев! Хорошо ли тебе, девица, бля?! А по мне не видно? Я ж теку от этой твоей херовины, как сучка, и если ты прямо сейчас не предпримешь активных действий, моя боевая пара, то я… Я всё сделаю сам! — Моя прелесть, — в его голосе такие нотки, что воображение живо рисует мне этот сытый довольный блеск в нечеловеческих мерцающих глазах, и губы, растянутые в похабной, блядской, почти издевательской лыбе садиста-изврата. — Дай-ка я в глазки твои пьяные загляну, — урчит, скотина, довольным мартовским котом, и, как пушинку, опрокидывает меня на лопатки. Простыня отвратительно липнет к горячей взмокшей коже. Задница, член, мошонка — всё пульсирует так, что впору выть. Все мысли из башки к ебеням вышвыривает. Остаются голые инстинкты. Ебаться хочется до скулежа. — Какой ты хорошенький, — Мак нависает надо мной, улыбаясь той самой блядской лыбой. — Дай я тобой полюбуюсь. — А может, я тебе просто дам? — почти рыкаю, оплетая его ногами, сминаю шею под ладонью, зажимаю серебристые патлы в кулаке и, рванув к себе, со стоном голодно вгрызаюсь в пахнущие лаймом губы, буквально имея рот языком, прикусывая и засасывая нежную кожу, терзая до солоноватого пряного привкуса крови. Сука! Какая же ты сука, Максим! — Не так споро, милый, — Мак, перехватывая запястья, припечатывает руки к матрасу, зажимая пульсирующие жилки под горячими ладонями, и меня с протяжным стоном выгибает на простынях. — Выдохни, у нас целая ночь впереди. — Я тебя загрызу, зараза! — скулю, притираясь мокрой скользкой дыркой к его стояку, ёрзаю на смятых простынях, крупно подрагивая. — Это была моя реплика, — смеётся Максим мягким переливчатым смехом, ослабляет хватку на запястьях, перехватывает руки удобнее, удерживая меня, и зацеловывает. Покрывает поцелуями проступающие вены, засасывая на запястьях, на сгибах, сминает под губами, и я ору. Просто ору, запрокидывая голову и до хруста выгибаюсь на кровати, сводя лопатки. Каждое касание обжигает, отдаваясь электрическими разрядами по всему телу. И, как только хватка на правой руке слабеет, я этим незамедлительно пользуюсь. Рву Макса к себе за затылок, утыкаю мордой в шею и почти злобно, по-звериному рычу: — Кусай! — и он с глухим рыком вгрызается, сразу прокусывая кожу. Сладко тянет, постанывая и сглатывая, и одним глубоким мощным толчком входит до упора. Меня оглушает и размазывает ненормальной ослепительной эйфорией. Ору, выгибаясь, сминая светлые спиральки волос на затылке в кулаке, пульсирую и сжимаюсь на его стояке, скрещиваю щиколотки, не позволяя двигаться, и жадно глотаю обжигающий пьянящий воздух. Растекаюсь под Максимом на три вдоха, раскидываюсь, сминая под ладонями ткань простыни до треска, и чувствую, как он издевательски-медленно двигается во мне, ощущаю каждый сантиметр пульсирующей горячей дыркой, обжимая ствол подрагивающими припухшими мышцами. Слишком. Медленно. Нечестно. Осторожно. Подаюсь вперёд, сминаю влажные от испарины плечи Максима под ладонями и, глухо рыкнув, опрокидываю его на лопатки, седлая бёдра, сжимая коленями бока. Перехватываю стояк у основания, сразу до упора насаживаюсь и ору, падая на грудь, утыкаясь мокрым лбом в плечо. Жаром топит. Пот крупными бисеринами проступает на коже. Меня колотит так, как в жизни ещё не колотило. И не заткнуться, не удержать ни единого стона, ни всхлипа, ни вскрика, потому что Мак, сминая ягодицу под ладонями, задаёт бешеный темп, почти заставляя меня сниматься со стояка, насаживает до упора, часто глубоко толкается под звонкие влажные шлепки, припечатывая ладони к пылающей коже снова и снова. Я уже нихера не соображаю. Весь самоконтроль давно в пыль. Получается только стонать, хаотично мазать губами по коже, прикусывая и засасывая её, сжиматься вокруг ствола, зажимать внутри головку и скулить. Потому что от каждого движения на внутренней стороне прикрытых век рассыпаются искры, от каждого мазка стояком по влажной горячей коже коротит. И надо зацепиться за что-то, ухватиться, иначе надолго меня не хватит. Дрожу, стараясь не сбиваться с ритма, с трудом выпрямляюсь, нависая, упираюсь подрагивающими руками в матрас, и впиваюсь в губы, слизывая рваное дыхание Макса, вылизывая рот, постанывая и скуля. И ору, запрокидывая голову, широко распахивая глаза, когда он, в очередной раз припечатывая ладонь к ягодицам, широко раздвигает их, загоняя в растраханую пылающую дырку вместе со стояком пару пальцев, тесно прижатых к стволу. Охтыжбля! Меня оглушает, размазывая таким ослепительным оргазмом, что на какие-то мгновения просто теряю связь с реальностью. Сколько-то очухиваюсь уже распластанный по смятой влажной простыне, и сразу же растекаюсь под россыпью хаотичных коротких поцелуев. Максим зацеловывает всё — прокушенные губы, ранки на шее, покрытую испариной кожу на ключицах, оглаживает губами соски, зацеловывает рёбра и кубики пресса, отметины от пальцев на запястьях, россыпь багровеющих пятен на коже, зализывает ссадины на казанках, оглаживает, выцеловывая старые шрамы и места давно сросшихся переломов да трещин, целует ступни, щиколотки, колени, бедра… Я ёрзаю и скулю, пряча лицо в сгибе локтя, просяще всхлипывая, дрожа под его губами и руками. Шепчу что-то, но не слышу себя. Жадно глотаю пересохшими губами воздух, хаотично глажу лопатки, плечи, шею и затылок Мака, пока он зацеловывает мошонку, забирая в рот и оглаживая губами яйца, пока покрывает поцелуями член, лаская короткими мазками языка, пока слизывает сперму с кожи. Меня ведёт. Пьянит так, расплескивая по постели, что даже сжаться не получается, когда Макс проникает в пылающую растянутую дырку влажными прохладными подушечками пальцев, оттягивая пульсирующие ноющие мышцы. Даже возразить на получается, когда он подхватывает меня под ягодицы и перекатывается на лопатки, не вынимая пальцев, усаживая к себе на грудь. У меня дрожит всё. Колени не держат. Приходится намертво вцепиться пальцами в резное изголовье кровати, чтобы не рухнуть. И Макс нагло пользуется этим. Подтягивает меня повыше, сминая под ладонями и раздвигая ягодицы, раскрывает дырку шире, толкаясь пальцами глубже, и с глухим урчанием вылизывает, трахая языком, засасывая и сминая пылающие края губами. Трясёт так, что даже не доходит, в какой момент он вытаскивает пальцы и обхватывает мой стояк, оглаживая, зажимая в ладони головку. Хватает пары прикосновений, пары коротких толчков — и я с криком кончаю снова, выгибаясь дугой, не слыша себя и не осознавая, оставляя, наверное, царапины от коротких ногтей на изголовье. Собрать себя воедино нереально. Дрожа и всхлипывая, растекаюсь по груди Максима, тщетно пытаясь выровнять сбитое дыхание, жадно глотая обжигающий воздух пересохшими потрескавшимися губами. Жарко до охуения. Наше мешающееся сердцебиение отдается гулким эхом в висках. Я слова вымолвить не могу. Не могу пошевелиться. Я… Тёплая лужица, разлившаяся по любимому телу, и всё, чего хочу — впитаться под кожу Мака без остатка. Максим накидывает одеяло, кутает меня и, обнимая, шепчет в макушку: — Спи. Я рядом. Все монстры давно разбежались из-под нашей кровати, — и это действует на меня как щелчок выключателя.