Городские байки

Просыпаюсь первым, с удивлением обнаруживая Мака под боком. Снова. Он так сладко спит, так открыт и уязвим сейчас, что я почти не дышу. Нарушить его сон в минуту абсолютного доверия сродни предательству. Хочется замереть вот так — в ворохе одеял, в уюте разомлевших переплетённых тел — и вслушиваться в едва уловимое сердцебиение. Даже ветер за окном стих, не желая беспокоить сон Макса. Лишь редкие снежинки белым пухом невесомо кружат, зависая в воздухе — всё, что осталось от недавней метели. Ловлю себя на мысли, что до воя хочется остаться в этой занесённой снегом глуши. Хочется, чтобы нас замело к чертям, оборвало связь, отрезало от реала, в котором вопросов гораздо больше, чем ответов. Хочется быть здесь. С Маком. С нежностью наблюдаю, как подрагивают его веки с сеточкой вен на тонкой коже — хоть и бессмертный, и хлебнул вчера моей целебной кровушки, но усталость и беспокойство не отступили. Или снится сейчас какой-нибудь запредельный экшн с истреблением очередного монстра. Как бы хотелось влезть в твою башку, Максимилиан! Погладить твои шальные мысли изнутри, успокоить, чтобы хоть во сне ты отдохнул, упырина. Осторожно, чтобы не потревожить, кутаю Мака ещё в один плед — за ночь камин прогорел, и в комнате стало прохладнее — а после решаю заняться завтраком. Ну, я не профи, конечно, но хоть бутеры организовать могу. А ещё! Если соберу в этой довольно обжитой берлоге все необходимые продукты, то могу побаловать Макса глинтвейном. Что-что, а бар в этой двухэтажной хатынке охотника-одиночки точно имеется! Немного вожусь с камином — перво-наперво нужно вернуть живой дух и тепло в комнату. Не с первой попытки, но распалить жаркий огонь всё же получается, и я, довольно потирая руки от гордости за себя — любимого, забрасываю ещё несколько поленьев, убеждаюсь, что Мак ещё дрыхнет и бреду на кухню. Надо же! Вчера я был, видимо, полный неадекват, если не обратил внимания на то, куда меня Мак привёз. Если это жилище холостяка, то, как минимум, отличного повара и хозяина. Кухня, кажется, оборудована всем необходимым, и даже более. Готовить в этом раю обычные бутеры — почти оскорбление, но, мы не привыкли отступать. Нарезка сыра и ветчины занимает минут десять. Смазав ломтики батона кетчупом, делаю бутерброды и выкладываю на противень. Выпекать не тороплюсь — сначала глинтвейн. Исследовав жилище, бар нахожу именно там, где и предполагал — в кабинете с занятными книженциями, какими-то замасленными свитками и остальным неведомым мне хламом. Только в этой комнате балом правит хаос, или… творческий беспорядок — думаю, это честнее по отношению к хозяину. Среди разбросанных на столе бумаг стоит початая бутылка вискаря. Странно — стакана рядом нет, думаю, охотник был настолько увлечён процессом разгадывания загадок, что пил прямо из горла. Почему-то яркой вспышкой в воображении мелькает образ Макса — хотел бы я находиться рядом во время очередного мозгового штурма. Адреналиновый блеск его глаз, звериный охотничий азарт — в такие моменты он просто невероятен! Алкоголь здесь хранят, особо не заморачиваясь. Не знаю, есть ли в этом доме винный погреб, но мне достаточно и тех запасов, что находятся за резной дверцей массивного дубового секретера. Прихватив бутылку красного сухого, возвращаюсь в кухню, роюсь в навесном шкафчике со специями и не без труда выуживаю из огромного числа пахучих пакетиков тот, что нужен — готовый набор для глинтвейна. От себя я добавлю апельсин, пару ложек мёда, и… Бля! Я уже в восторге от затеи! Ставлю на слабый огонь пузатую кастрюльку с вином, добавляю пряности, дольки апельсина, мёд, и с наслаждением вдыхаю обалденный густой аромат. Мускатный орех, звёздочки гвоздики, палочка корицы… Ммм… Опьянеть можно от одного запаха! Сыр на бутербродах тоже уже оплавился, а, значит, завтрак готов! Тащу поднос со всей этой красотой в спальню и лыблюсь во всё лицо — ща Мак офигеет! Но стоит толкнуть дверь плечом и войти в комнату, как охреневаю я сам: мой упырина, раскрасневшись и свернувшись колачиком в гнезде из одеял, всё ещё дрыхнет. Да так сладко, что ни запахи, ни звуки, ни, бля, луч солнца, нагло облизывающий его сонную морду — ничто не тревожит его сон. Похрен всё! В том числе — и я с подносом. Громыхнув посудой, оставляю завтрак на тёплой от разгоревшегося огня каминной полке, подбрасываю дровишек, снимаю пробу с глинтвейна, щедро зачерпнув половником из кастрюли, облизываю терпкие от вина медовые губы и уверенно направляюсь к постели. День на дворе! И вообще. Я тут жужжу, понимаешь… Мак сладко потягивается, выпутываясь из пледа, отсвечивает фарфоровым плечом и что-то тихо мурлычет себе под нос. Такой до дрожи мой сейчас, такой трогательно-соблазнительный и такой… желанный, что я, сглотнув слюну, мартовским котярой скольжу к нему в ворох одеял. Всё. Неважно. Кроме того, что Мак рядом. Здесь. Сейчас. И абсолютно мой. От чувства вседозволенности приятно кружит голову. Возбуждение, мешаясь с хмелем глинтвейна, обжигает вены, стекая тягучей лавой в пах. Нависаю над Максимом, опираясь на локоть одной руки, притираюсь так тесно, повторяя изгибы его тела своим, что буквально вплавляюсь в кожу. Мак жмётся ко мне во сне, выпячивая задницу ещё сильнее, и я глушу рваный всхлип о его плечо. Мажу языком вверх по ключице, прихватываю кожу на изгибе шеи губами, тереблю, слегка прикусив, и тут же зализываю. Ладонь голодно оглаживает голое бедро, сразу скользит ниже — настойчиво и, наверное, излишне смело, но самоконтроль уже давно трещит по швам. Зарываюсь носом в мягкие, непривычно шелковистые пряди волос, почти скулю, вдыхая настоящий, без примеси металла — древесно-травяной запах Мака — и меня просто размазывает. Нежностью. Желанием. Его доступностью, близостью. И преступной, провокационной, дразнящей до щекотки на кончиках пальцев соблазнительностью. Сожрать упырину! И точка! Урча, трусь носом о его висок, прихватываю губами, засасывая, мочку уха. Ладонь уже давно шарит по груди и кубикам пресса. Я глотаю влажный всхлип, напоминая себе животное во время гона. Я хочу Максима. Дико. Кажется, просто вжимаясь в него пахом и притираясь стояком к ложбинке между ягодиц, могу кончить. Мак глухо урчит и ёрзает в ворохе одеял, отираясь о меня задницей, лопатками, бёдрами… Шепчет что-то едва различимо на незнакомом языке, всхлипывает, выгибаясь, и, рвано выдыхая, запрокидывает голову мне на плечо. Кудри щекочут кожу. Сейчас, мой хороший. Где-то здесь была чудо-смазка… Затуманенный взгляд скользит по постели, куче подушек, тумбочке рядом, и сразу цепляется за нужную баночку. Надеюсь, ты хоть немного вчера оставил. Хотя, вспоминая, как во мне всё хлюпало и пульсировало, сомневаюсь. Поддев зубами колпачок, улыбаюсь — нам с тобой хватит, родной — щедро лью смазку на ладонь и в манкую ложбинку. Порыкивая, оглаживаю ягодицы, сминая под ладонями, мажу ребром между, надавливая на тесную, жаркую и жадную до ласки дырку, срывая с губ Мака сонный и немного жалобный всхлип. Довольно люблюсь и медленно, чтобы как можно дольше не вырывать Макса из этого пограничного состояния между сном и явью, когда все ощущения и реакции оголены до нерва и самые… самые настоящие, оглаживаю подушечками пальцев туго сжатую дырку, осторожно проникая внутрь, массируя и выскальзывая, пока мышцы не расслабляются, свободно пропуская уже два пальца. Мак ёрзает и всхлипывает уже громче. Глотает воздух, коротко шумно выдыхает и притирается, силясь насадиться на пальцы. Сейчас. Сейчас, мой хороший, тебе приснится кайф. Обнимаю Макса, прижимая к себе так, чтобы ладонь могла свободно надрачивать его стояк, и закусив губу, чтобы не застонать в голос, мычу, притираясь сзади. Нетерпеливо ёрзаю по расселине, продолжая оглаживать и массировать тугие стенки изнутри, мажу головкой по скользким припухшим мышцам, оттягиваю подушечками пальцев края дырки вниз и вхожу мощным слитным движением, прикусывая кожу на загривке Мака. Максим всхлипывает, протяжно стонет и, дрожа, сжимается вокруг ствола, глухо поскуливая. Какжеблясукахорошо! Замираю, смыкая зубы до пряного вкуса на губах — нужно дать Маку хоть немного привыкнуть, но тормоза выгорают в ноль. Макс так дрожит, так рвано дышит подо мной, ёрзая, и всё же ведёт бёдрами, поддаваясь навстречу. Такой искренний и открытый, что удержаться невозможно. Неторопливо, мучительно-медленно для самого себя, но щадяще для Мака, двигаюсь. Вхожу на всю длину и почти выскальзываю, оставляя в пульсирующей дырке лишь головку. Толкаюсь снова, обнимаю кольцом пальцев член Максима, и сжав в ладони, неторопливо дрочу, подстраиваясь под темп плавных глубоких толчков. Мак всхлипывает, рвано дышит, сжимаясь вокруг моего стояка, протяжно стонет, ёрзая и ощутимо стискивая дрожащими пальцами запястье. Бархатно, на грани стона и мурлыканья, выдыхает: — Доброе утро, сладкий, — и лыбится, зараза. — Доброе, — хриплю, вгрызаясь в холку, и насаживаю его на стояк до звонкого шлепка, одновременно выворачивая кисть на головке. — Хорошо ли тебе, родной? — мычу, стискивая зубы сильнее, и толкаюсь снова, дурея от пряного металлического вкуса крови на губах. Макс вскрикивает, выгибаясь и запрокидывая голову, и так пульсирует вокруг ствола, сжимаясь и вздрагивая, оставляя на моем запястье царапины от коротких ногтей, так рвано сбито дышит и подаётся навстречу, что само это вполне могло бы послужить ответом. Но мне хочется слышать Мака. Низкий бархат срывающегося голоса, всхлипы и стоны — его хочется больше. Им невозможно насытиться, и я стискиваю его волосы в кулак, оттягивая назад, заставляя запрокинуть голову. Прогибаю, вынуждая подставить задницу под более удобным углом, и срываюсь на дурноватый темп, под звонкие шлепки вбиваясь в растянутую влажную дырку. Максим протяжно стонет на одной ноте, выгибаясь и подставляясь, ловя каждое движение на полпути, сминая под пальцами ткань простыни до треска, сводя покрывшиеся испариной лопатки. Пот каплями срывается с напряжённого лба на плечо Мака. Внутри горячо и тесно. Мой упырь так охрененно дрожит и сжимается на стояке, что его хочется протрахать насквозь. Смять. Вжать. Размазать по простыням, выдоить досуха ладонью. От него буквально сносит крышу. Макс громко всхлипывает, вытягиваясь, дрожа и выгибаясь, рвано вскрикивает, запрокидывая голову, изворачивается, сминает отросшие пряди волос в кулаке и, рванув за затылок, утыкает меня в изгиб шеи. И меня не нужно просить дважды — в момент, когда его член простреливает первой судорогой, я с остервенением вхожу в горячую жадную задницу, толкаюсь глубже, не вынимая стояка снова и снова, и глухим урчанием прокусываю дрожащую венку, уже ни черта не соображая. Не знаю, от чего именно рассыпаются в пыль звёзды перед глазами — от кончающего со всхлипом дрожащего на стояке Макса или от вкуса его крови на языке. Тяну, урча и порыкивая, с каждым глотком хмелея всё больше. И сейчас, как никогда, осознаю, что мы — одно целое. Мне необходим он, его дыхание, его кровь, даже его грёбаная насмешливая улыбка. Он мне нужен. Навсегда. Рядом. Мак шумно дышит и буквально растекается по простыне, подрагивая. Сердце гулко стучит, и моё — эхом, в такт. Опалённые жаром дыхания губы Макса что-то бессвязно бормочут, расплываясь в улыбке, и я выскальзываю из горячей пульсирующей задницы, мягко утаскивая Максима к себе на грудь. Оглаживаю ладонями спину, нащупываю какую-то простыню и накидываю на его плечи — хочется ещё немного в домике. Рядом. Макс ёрзает по мне, устраиваясь удобнее, вытягивается, тычась губами в шею, и шепчет то ли сонно, то ли пьяно: — Думаю, нам надо в душ, моя прелесть. Улыбаюсь, даже не думая шевелиться. Не сейчас. Будет и душ, и завтрак, наверное, — ведь не зря он томится где-то там на камине… Но сейчас ни секунды мимо нас — впитываю кожей это разметавшееся на груди чудовище, продолжая глупо лыбиться. Мой! На миг включаюсь: минута, час — ни черта не выходит сориентироваться, но по подозрительному оживлению Макса понимаю, что сейчас меня подорвут насильно и волоком потащат в душ. — Вставай, соня! Твой желудок так завывает, что, кажется, просверлит во мне дыру, — ржёт, скотина, сползая с меня и утаскивая спасительно тёплую простыню. — Ещё минутку, — тяну, загребая Макса в объятья, изо всех сил пытаясь вернуть и его и тепло назад. — Ну, хоть одну… — В душ, завтракать, и гулять! — безапелляционно чеканит тот, свешивая лапы с постели. — В душ по одному, иначе снова застрянем, — хмыкает гад. — Я первый! — Ты всегда первый, — бурчу и от души шлёпаю Мака по голой жопе, вставая следом. А дальше всё идёт по накатанной — наспех обмывшись, мы перекусываем бутербродами и решаем согреться глинтвейном уже после прогулки. Ворчу, но побороть Макса мне так и не удаётся. Из дома вываливаюсь в меховой шапке-ушанке, в огромных рукавицах, которые упырина собственноручно натянул на мои ладони, сверху, вместо лёгкого пуховика, куртка на овчине. Чувствую себя неуклюжим медведем, но Максим так радостно светится, явно довольный результатом, что я уступаю. Сую ему в руки шарф — хоть что-то в отместку — и тащу за собой. Зимний лес пахнет свежестью. Тихо настолько, что слышно, как, плавно кружась, медленно оседают сухие снежинки, как где-то вдалеке копошатся белки, как шуршит какой-то беляк в кустах ивняка. Мороз обжигает колким холодом щёки. От него сбивается дыхание. В лесу так спокойно, так сказочно хорошо, что он совсем не портит прогулку. За ночь снега насыпало много. Он искристой белой пеленой лежит на еловых лапах, окутывает стволы сосен и елей, переливается в тусклом свете пасмурного зимнего дня холодным пушистым серебром. Мы утопаем в нём почти по колено. Идти тяжело и жарко, за счёт этого мороз почти не ощущается, только морда от него пылает. Мне хочется расстегнуть куртку. Спина практически покрывается испариной. Из-за недавней вьюги дороги не разобрать. Непонятно, где ложбинки, где низинки. Ночной снегопад сравнял весь рельеф. Мы с Маком скатываемся с холма. Визуально глубину ложбинки не определить. Снега оказывается гораздо больше, чем казалось на холме, и мы проваливаемся намного глубже. От лёгких порывов ветра окружающие тополя с редкими сухими листками жалобно поскрипывают, щекоча тяжёлое низкое свинцово-серое небо тонкими светлыми ветками. Я никак не могу идти дальше. Почти звездой раскидываюсь на снегу и, запрокидывая голову, смотрю на Максима. Он подходит, рывком поднимает меня на ноги, припечатывает лопатками к стволу тополя и, подаваясь ближе, прижимается вплотную, стискивая мех шапки под пальцами. Натягивает её мне чуть ли не на глаза, глухо ржёт, выдыхает в губы: — Расслабился ты, чемпион, — и сразу затыкает поцелуем, глуша все протесты. — Догоняй, — и срывается вперёд, не по-человечески прытко выскакивая на соседний холм. Пыхтя, расстёгиваю куртку, но мчусь следом. Ну, как — мчусь… Бестолково барахтаюсь в снегу, оступаясь и падая то на колени, то на жопу. Но на холм всё-таки выползаю. Буквально. Стою на четырёх костях, силясь отдышаться, и чувствую, как горячие капли пота со лба срываются в снег. Мак склоняется надо мной, обдает запахом цитрусового одеколона и вишнёвых сигарет, и подаёт руку, рывком помогая подняться. Обходит вкруговую по самому склону, останавливается почти на краю обрыва и, прижимая меня лопатками к груди, обманчиво-ласково, сладко шепчет на ухо: — Твой тренер халтурил, милый, — явно улыбается, скотина, а я только пыхчу, тщетно силясь отдышаться. — Хочешь работать со мной в паре? — его тон неуловимо меняется, но смешинки остаются. — Хочу, — с трудом выдавливаю из себя сквозь сбитое дыхание. — Тогда я месяца три — как минимум — буду драть тебя, не вынимая, — полушепотом обещает с ласковой улыбкой. — Я буду гонять тебя до полуобморочного состояния, пока с тебя семь потов не сойдёт. Без жалости и сострадания, без понимания и участия. Я буду гонять тебя до тех пор, пока не увижу перед собой охотника. Оно надо тебе? — вся насмешка с паточными нотами куда-то исчезает, теперь в голосе моего упыря звенит металл. — Ты этого хочешь? — он ощутимо, почти до боли стискивает мои плечи. — Этого? Я понимаю причины его поведения и мотивы за доли секунды. Лихо выворачиваюсь из хватки, сбиваю Мака с ног, роняя в снег, седлаю бёдра, перехватываю за запястья и нависаю, опаляя губы сбитым дыханием. Заглядываю в искрящиеся нечеловеческие глаза долгим взглядом и, склоняясь ниже, жестко печатаю, застыв на расстоянии выдоха: — Я готов. — Да ну? — Мак хрипло ржёт, легко, неестественно быстро высвобождается из моей хватки, перекатывается, опрокидывая меня на лопатки, стискивает бока коленями и нависает сверху. — Докажи. У него снова смеющийся взгляд, и из-под губ, растянутых в улыбке, виднеются клыки. Снежинки серебром искрятся на светлых кудрях. Щёки чуть румяные от мороза. Дыхание тоже неровное. Кажется, в этой гулкой тишине я слышу его сердцебиение. Вечно насмехающаяся колкая ироничная гадина. Хочется стереть эту лыбу с его губ. И я не вижу смысла отказывать себе. Подаюсь вперёд, рву Макса к себе за затылок и вгрызаюсь в губы требовательным жёстким поцелуем, прикусывая нежную кожу, трахая рот языком, слизывая солоноватый привкус крови. Долго. Не позволяя отстраниться и вдохнуть. Пока от нехватки кислорода лёгкие не начинают болеть, пока Макс не расслабляется на мне, растекаясь по груди и начиная ёрзать. Улыбаюсь и касаюсь губ ещё и ещё — коротко, легко, почти невесомо, ловя сбитое дыхание. Запускаю ладони под пальто, оглаживаю спину Максима, скольжу по пояснице, ощутимо сминаю ягодицы — и он всхлипывает, вздрагивая, нависая, опаляя дыханием лицо. Под башкой ничего. Только утёс. Надо мной серое зимнее небо, кружащиеся снежинки, верхушки корабельных сосен и запыхавшийся взъерошенный растрёпанный Мак с голодным блеском в глазах, припухшими покрасневшими губами и разметавшимися волосами. Где-то потерял бархатную ленту. Теперь локоны, не собранные в пучок, серебристыми спиральками рассыпались по плечам. Улыбаюсь, приподнимаюсь и ловлю непослушную прядку губами. — Я победил, — шепчу на ухо, мажу кончиком носа по виску и, притягивая Макса за затылок, утыкаюсь в шёлк его волос над ухом. — Ты сдался сам. Мак выдыхает, прикрывая глаза, и растекается по груди, полностью расслабляясь. — Я сдался тебе давно. Без боя. Я обнимаю его лицо ладонями, мягко поглаживаю по румяным от мороза щекам подушечками пальцев и, перекатываясь, подминаю упыря под себя, засасывая губы. Макс осторожно отвечает, улыбаясь в поцелуй, но что-то такое есть в его ответе, что меня настораживает. И через секунду доходит, что совершенно не безосновательно. Максим ржёт в губы, за шиворот мне сыплется приличная горсть снега, я шиплю и скатываюсь, а эта хитрая зараза, пользуясь возможностью, лихо подскакивает и с нечеловеческой ненормальной прытью, присущей только нечисти, припускается вперед по заснеженному лесу. — Тренировка началась! — его голос гулким эхом разносится над верхушками ёлок и сосен. — Догоняй! Фыркаю, вытряхиваю талую воду из-под свитера и срываюсь за ним. Ну, погоди! Хитрый клыкастый кровопивец… Попадешься ты мне — пощады не жди! Скорость перемещения Максима, честно говоря, немного ввергает меня в оторопь. Он так прытко мчится вперед, ловко лавируя меж сосен и елей, огибая молоденькие осинки и корявые старые дубы, так лихо ныряет под криво свисающие после бури стволы и покосившиеся деревья… Бежать за ним по снегу, проваливаясь по колено, невероятно тяжело. Я, грешным делом, даже думаю, что этот хитрый сукин сын каким-то образом умудряется не проваливаться. Колдовское мастерство древнего зла? Особый вампирский дар? Насосал?.. Или это из-за скорости движений. Они почти незаметны человеческому глазу. Если бы Мак был в белом, я бы даже не смог уследить за ним. Он сигает через бревно, застрявшее меж стволами корявых полулысых ёлок, так ловко и умело, как бывалый паркурист. Плавная звериная грация движений нисколько не влияет на скорость. Глядя на него такого сейчас, вряд ли кто-то усомнился бы в истинной природе этого существа. Он играет нечестно. В нём нет и толики чего-либо человеческого. Или напротив?.. Может, напротив, очень честно? Те твари, на которых он охотится, поблажек делать не станут, да и человеческого в них гораздо меньше, чем в Максиме. Те сожрут, и не подавятся, если ты им попадешься. А если они улизнут от тебя, наверняка, кто-то непременно пострадает. Мотнув башкой, глубоко вдыхаю и решаю повторить финт. Сложного вроде ничего. Разгоняюсь, отталкиваюсь от корня склонённого над обрывом дуба, на ходу цепляюсь за ветку, подтягиваюсь, переворачиваюсь и спрыгиваю. И всё бы хорошо. Но блядское сосновое бревно покрыто наледью, которую издали не видать. Как меня кидают черти! Как я лихо, совершив кульбит, с протяжным « Ёбтвоюмать!!!» лечу в снег, успевая ещё подумать: «Бля, только б не затылком»! Мак подхватывает меня, не позволяя приложиться башкой о бревно. Я так и зависаю, немыслимо изогнутым, в его руках. Так… Будто секунду назад мы танцевали танго на узкой аргентинской улочке. И так же жарко. — Сдаешься, сладкий? — ласково интересуется Макс тем самым блядским упыриным голосом — тем, что на два тона ниже, что одновременно как патока и бархат — и сверкает изумрудами глаз, блеснув кончиком искристо-белого клыка. — А хуев тебе — как дров! — запальчиво отзываюсь, силясь извернуться в его руках. — Наши не сдаются! — Да что ты, милый? — ехидничает он и отпускает, сука, отпускает меня! Я так красиво кубарем лечу с утёса, напоминая огромный снежный ком, что, наверное, просто загляденье. Холодно, бля! За шиворотом, в карманах куртки, в ботинках, штанах и трусах — снег у меня везде! Редкие осинки да чахлые берёзки с треском ломаются под моим весом, пока я, матерясь на весь лес и плюясь снегом, совершаю увлекательное путешествие с края утёса прямо к центру ложбинки. Приложившись боком, торможу у корней векового дуба и, вставая на четвереньки, сплёвываю талую воду. Глухое хриплое ржание заставляет вздрогнуть. Медленно запрокидываю голову. Мак сидит на ветке дуба, курит и болтает в воздухе ногами. — Низко пошёл, прелесть моя, — ехидно замечает он, соскальзывает, сгибая ноги в коленях и, зависнув вниз головой, сгребает меня за капюшон, рывком приподнимая, вгрызаясь в губы коротким жалящим поцелуем, — не к осадкам ли? Сладковатый привкус вишнёвой коры и табачного дыма ещё на губах, а Макса уже нет рядом. Нет его — и всё тут. Сижу, как дурак, жопой в снегу, озираюсь по сторонам и никак не могу понять, куда делся мой упырь. А тот, сунув под язык пару пальцев, звонко свистит мне с вершины холма впереди. Тушит сигарету о подошву сапога и орёт: — Догоняй или сдавайся! Затрудняюсь определить, чего в эту самую секунду хочется больше: въебать до звёзд, или всё-таки выебать до тех же звёзд. — Митя! Отрывай жопу от земли! Другая нечисть уже давно б сожрала тебя! — орёт он и срывается куда-то вперёд — в снежную заметь. Сука! Почему ты такая сука, Максим?! Поймаю — выебу. Где поймаю. Снегопад усиливается. От крупных белых хлопьев в лесу портится видимость. Потолок — полтора метра. Дальше снежно-белая стена. Под налетевшей тучей в чаще, в без того пасмурный день, почти темно. В этой стороне лес гуще и непролазнее. Поваленные недавней бурей деревья, крупные еловые ветки, колючие кусты барбариса и заросли черемухи мешают передвигаться быстрее. Ещё и снега навалило столько, что в особо глубоких ложбинках почти по пояс. И яркая алая клякса на белом искристом покрове будто светится, моментально привлекая внимание. Рядом ещё одна. Через пару метров — ещё. Около четвёртой моё сердце ухает в желудок, медленно стекает в пятки, да там и остается. На барбарисовой ветке, трепеща на ветру, аки знамя неизвестного полка, развевается фиолетовый шарф Максима. Сдираю пропитавшуюся запахом Макса тряпку с колючек, утыкаюсь в неё носом, пару раз глубоко вдыхаю и накидываю на шею. Дурное, нехорошее предчувствие липкой гадиной сворачивается под рёбрами. Неприятный холодок пробегает по спине. Мне резко перестает нравиться эта игра. — Митя! — голос Мака звучит так непривычно жалобно и высоко, так… Мне делается дурно. — Митя! Кружусь по пустой поляне под высокими корабельными соснами, пока небо и верхушки ёлок надо мной, как и десятки следов на снегу, не начинают вращаться. Но следы только от обуви Максима. Только его… Я не могу ошибаться. Он просто… Просто… — Митя! — Мак орёт так истошно, что меня подкидывает на месте, из адского жара кидая в лютый озноб. — Меня почти сожрали! Сука! Отлегает моментально. Ну, ты у меня выгребешь, поганая упыриная рожа! За скакнувший до небес адреналин, за то, что у меня жопа в мыле, за то… Мне никогда в жизни ещё не было так жутко. Не страшно — жутко до холодного пота. Выдыхаю, концентрируюсь, присаживаюсь на корточки и присматриваюсь к кляксам, сопоставляя, учитывая направление ветра и, из этого исходя, определяю направление движения моего недобитого зайца-переростка. Погоди, падла! Я тебе твои же яйца узлом на шее завяжу! Не извернешься так? О, это мы ещё посмотрим! Огибаю поросль молоденьких ёлок, пригнувшись, беззвучно ныряю под старую накренившуюся сосну и, присев на корточки за кустом барбариса, наблюдаю, как эта клыкастая наглая белобрысая мразота курит на ветке старой корявой сосны, практически улёгшись, вытянувшись и разглядывая чёрный лак на ногтях. Тварь ты кусачая! Ну как? Не облупился маникюрчик? Сейчас я тебе задам! Прикидываю, быстренько выбираю самую выгодную позицию и осторожно, насколько получается, бесшумно спускаюсь вниз, пригнувшись, за густой порослью молодых ёлок. Собираюсь, примеряюсь, жду и, улучив подходящий момент, выпрыгиваю из своего укрытия прямо на Макса. Увлекаю его за собой, надеясь подмять, и мы, обнявшись, как любовники после долгой разлуки, кубарем летим в снег под сосной. Не знаю, как это получается, но, опомнившись, я обнаруживаю себя под Маком. Лежу в снегу, надёжно придавленный его тушкой. Максим улыбается, зажимая недокуренную сигарету в уголке губ, стискивает мои запястья, нависая, и мурлычет мартовским котом: — Я слышал тебя, великая охотница Киара. — Иди на хер, Кову! — в сердцах злобно выплёвываю сквозь сбитое дыхание. — С удовольствием, моя радость, — глухо смеется Макс, отбрасывает сигарету, склоняется и целует меня. В дом мы вваливаемся, целуясь, как дурные. На ходу сдирая шмотки друг с друга, ловя рваные выдохи и глухие стоны губами, слизывая неровное дыхание. Мак лихо прикладывает меня спиной о дверной косяк, перехватывает за запястье, припечатывая руки к полированной древесине над головой, вклинивает колено между ног и, нависая, выдыхает в губы: — Сдаёшься? Адреналин, бурлящий в крови, пьянит и оглушает. — Никогда! — горячо отзываюсь, выворачиваюсь из хватки, отираю его спиной стену, легко меняюсь местами и сам нависаю, вдавливая Мака спиной в кирпичную кладку. Он глухо смеётся, приподнимается на носочках и вгрызается в губы, сцеловывая рваное дыхание, отираясь всем телом, выгибаясь, прижимаясь теснее. Какой он офигенный сейчас — раскрасневшийся от мороза, с влажными от талого снега, пиками торчащими ресницами, с обжигающе-горячими губами и на контрасте ледяными ладонями. Но на нём катастрофически! Преступно много одежды! Выпутываюсь из куртки сам и вытряхиваю из пальто Макса, следом стаскивая через косматую белобрысую голову пайту. Максим сдирает с меня свитер, лишь на миг разрывая поцелуй. Всё шмотьё летит в сторону, под ноги — абсолютно неважно. Мак рвёт меня к себе за пряжку, выдёргивает ремень из шлёвок и, с глухим стоном вгрызаясь в шею, запускает ладонь под джинсу на пояснице. Пробирается ниже, сминая ягодицы, хаотично зацеловывает бьющуюся на шее жилку, щекочет горячим дыханием и слизывает струящуюся по коже кровь, оттягивая вырез футболки почти к плечу. Трикотаж трещит под его пальцами. Я пьянею от нежных обжигающих касаний губ и языка, ярко контрастирующих с болезненными укусами. До головокружения. Буквально ведёт. Мак отталкивает меня, изворачивается и впечатывает в стену спиной. Ткань под ладонью трещит. Горячие губы солоновато-сладкие от крови. Перехватив у ворота, раздираю на Максиме фланелевую рубашку. Пуговицы со звоном разлетаются по паркету. Мак вжимается, отираясь, вклинивает колено между ног, впивается в губы, вылизывая рот, и раздирает на мне футболку в лоскуты. Мы отираем друг другом стены, слизывая выбитые из лёгких выдохи, и я думаю, что так меня даже в пиздилках не тягали. Ступенек неприлично много. Расстёгнутые джинсы соскальзывают с задницы. Подхватываю Максима под ягодицы и усаживаю на перила. Он цепляется за мои плечи, ерошит влажные волосы на затылке, зацеловывает шею и ключицы. Я стаскиваю с него сапоги, задираю джинсу, срываю гетры и, бухаясь коленями на ступеньки, зацеловываю лодыжки. Мак хрипло ржёт, снова ерошит мне волосы на макушке и закидывает ноги на плечи. Как мы умудряемся не навернуться — не знаю. Как подхватываю его под бёдра и укладываю на ступеньки — не знаю тоже. Не понимаю, как он оказывается подо мной в расстёгнутых джинсах. И не хочу тратить время на понимание. Одуренно горячий, выгибающийся подо мной, постанывающий Максим, рвёт к себе за затылок, подставляя шею и плечи, ключицы и солнечное сплетение. Способность соображать благополучно отключается, следом вырубая и самоконтроль. Я целую всё, до чего получается дотянуться, оставляя на коже багровые отметины от засосов, слизывая проступающие капельки крови, упиваясь оглушительным сердцебиением, жаром хаотично скользящих по телу ладоней, всхлипами и короткими выдохами, обалденной отзывчивостью Максима. Сдираю его джинсы с плавками на бёдра, оставляю внизу живота цепочку тёмных багровых отметин, засасывая кожу до сладкого пряного привкуса крови, коротко выдыхаю и, обхватив стояк у основания, сразу беру в рот, пропуская глубже, расслабляя горло. Не выделываюсь и не красуюсь. Наращиваю темп, оглаживая ствол плотным кольцом губ, ласкаю языком головку, забираю за щеку и, почти позволяя члену выскользнуть изо рта, снова беру глубоко, пропуская головку в ноющее с отвычки горло. Сглатываю вокруг неё ещё и ещё, позволяю поймать вибрацию горячих стенок на задушенном протяжном стоне, сдираю с Мака джинсы с плавками ещё ниже и, смяв под ладонями задницу, направляю его, задавая темп, балдея от глухих стонов и сбитого дыхания. Макс вскрикивает, выгибаясь и оплетая меня ногами, стискивает волосы в кулаке и толкается глубже, быстрее, удерживая и не позволяя отстраниться. Я сминаю его ягодицы, наверное, до отметин, но не удерживаю — просто расслабляю горло, позволяя жёстко полупьяно ебать, до упора натягивая на стояк, до задушенных хрипов и коротких спазмов. И Маку много не надо. Он кончает, вскрикивая и выгибаясь, наверное, прикусывая костяшки пальцев. Но я слишком занят, чтобы отвлекаться сейчас. Сглатываю, оглаживаю ствол плотным кольцом губ, обжимаю головку, надавливая под ней языком, легко сжимаю в горсти яйца, вывернув кисть, и сглатываю снова. Выжимаю его досуха. До состояния растекающейся по ступенькам тушки. Рву Макса на себя, вылизывая его рот, сцеловывая всхлипы, оглаживая и засасывая язык, толкаясь своим почти до горла. И нет, не целую — имею дерзкий рот, пьянея от сбитого дыхания, от наших мешающихся вкусов. Максим с таким упоением отвечает, что крышу сносит. Сейчас допросится — загну прямо здесь. Стояк болезненно ноет в тесном белье. Мак, постанывая, обвивает шею руками, выгибается, и так охуенно притирается ко мне, что остаётся лишь подхватить его под ягодицы и тащить в нору. И трахать! Мучительно-долго. Пока не заскулишь подо мной, клыкастая зверюга. Джинсы сползают до колен и мешаются, не позволяя сделать ни шага. Чертыхнувшись, вжимаю Мака лопатками в стену, вышибая воздух из лёгких, мажу языком по изгибу шеи, зализывая багряные отметины, и нетерпеливо стаскиваю джинсы, отпихивая их ногой. А теперь — в нору! Ноги дрожат. Диким звериным возбуждением размазывает. Тащу Макса, словно трофей, отирая им по дороге стены, впечатывая в дверной косяк, когда сделать ещё один тягучий глоток его крови кажется жизненно необходимым. Подкидываю чуть выше, сминая задницу до отпечатков пальцев, и оттягиваю ягодицы в стороны, ощупывая подушечками пальцев жаркую тугую дырку. Мак скулит и ёрзает на мне, норовя насадиться, и остатки тормозов выгорают окончательно. Блядь! Что же ты творишь, хороший мой?! Отцепив от шеи, перехватываю запястья Максима, позволяю ему скользнуть вдоль стены, коснуться кончиками пальцев пола и тут же рывком разворачиваю, впечатывая щекой в кладку. Макс рвано выдыхает, на всхлипе пьяно смеётся и похабно, совершенно по-блядски оттопыривает жопу, прогибаясь в пояснице. Джинсы с плавками по его бёдрами соскальзывают ниже. Я лишь секунду любуюсь открывшимся видом и, глухо рыкнув, сдираю мешающие тряпки к чертям. Мак вышагивает из них так, будто только этого и ждал, подаётся ближе, выгибаясь, изворачивается, обхватывает меня за затылок и, подставляя плечо под зубы, жёстко стискивает в кулаке пряди, отираясь горячей задницей о стояк, зажимая ствол меж ягодиц, ёрзая, сбито шумно дыша. — Миииить, — почти скулит на всхлипе, делая ударение на последнюю «и». — Миииить, — тянет на грани капризности и резко подаётся назад, со шлепком впечатываясь кожей в кожу, зажимая мой стояк меж ягодиц. Не отвечаю — просто вгрызаюсь в плечо Макса, звонко шлёпая его по голой заднице. Сплёвываю на ладонь и, сжав стояк у основания, мажу головкой по расселение меж ягодиц, зачарованно наблюдая, как упырина ёрзает задом, пытаясь поймать член горячей дыркой. — Хочешь… Как же ты хочешь, родной, — хрипло урчу на ухо, лаская мочку губами. — Сдаёшься? — продолжаю отираться стояком о задницу и, не дожидаясь, пока Мак ответит, вхожу одним слитным толчком, прикусывая кожу на его плече до отметин. Макс так непривычно звонко вскрикивает, что я толкаюсь ещё глубже и забываю, как дышать. Срываясь на протяжные жалобные всхлипы, Максим непроизвольно ритмично сжимается вокруг ствола и оставляет на стене росчерки от коротких ногтей. Меж сведённых лопаток сразу проступает испарина. Он сбито дышит, низко опуская голову, и мне срывает крышу. Подаюсь ближе, толкаясь глубже, натягивая его на стояк, и засасываю проступающие позвонки от линии роста волос и ниже. Хочется ближе. Кожей к коже. Вжать его в себя, насадить на стояк до упора, не позволяя соскользнуть и коснуться кончиками пальцев пола. Вбиваюсь снова, перехватывая Мака поперек ключиц и впечатывая в себя лопатками. Толкаюсь, порыкивая, намеренно задеваю ладонью член, срывая с приоткрытых губ очередной всхлип, оглаживаю кубики пресса, цепляю соски и сжимаю кольцо пальцев на шее. Двигаю бёдрами — мощно и размашисто, кажется, чувствуя каждый рваный вдох и выдох Мака под ладонью. Разницы в росте хватает, чтобы Макс оседал на стояке при каждом слитном глубоком толчке. Башку ведёт от него такого — дрожащего и хватающего ртом воздух. Он так одуренно скулит, так скребёт ногтями по стене, вытягиваясь в струну и сжимая меня ещё теснее, что я сам почти захлёбываюсь от кайфа, но ни на секунду не сбавляю темп, напротив, срываясь на бешеный. — Хочу, чтобы ты кончил для меня, родной, — рычу в ухо. — Ты же порадуешь своего мальчика, м? Мак глухо ржёт, изворачивается, перехватывает мой стояк у основания и ощутимо обжимает кольцом пальцев. И почти шипит, низко опуская голову: — Знаю я тебя, детка. Даже не думай кончать, — проходится наманикюренным когтем по стволу до припухших мышц, сжатых вокруг головки, и это касание… До дрожи. — Иначе я сам тебя потом выебу. Мне ещё далеко, — сжимается вокруг головки сильнее, вырывая у меня протяжный стон, вздрагивает, наверное, облизывает губы, рвано выдыхая, и разжимает кольцо пальцев у основания. — Продолжай. Сильнее, — не просит — требует, сминая ягодицу под ладонью и заставляя толкнуться до упора, до шлепка кожи о кожу. — Ещё! Я не хрустальный — не рассыплюсь! Смелее! — Сумасшедший упырина, — рычу, прокусывая губу до крови, и отираюсь о его плечо взмокшим лбом. Коротко рыкнув, перехватываю Мака за запястья, стискивая до отметин. Заебал руки распускать! И сразу срываюсь на дурной бешеный темп, вбиваясь в растянутую горячую дырку, почти выскальзывая и толкаясь до упора, да звонких шлепков кожи о кожу, мешающихся с короткими глухими стонами Максима. Блядский клыкастый провокатор. Шумно выдыхаю, перехватываю его поперек ключиц, рывком заставляя выпрямиться, почти выскальзываю и, меняя ритм, толкаюсь под другим углом, стискивая горло Мака под ладонью, срывая задушенные всхлипы с его искусанных пересохших губ. — Сильнее! — хрипит Макс, и кончить, кажется, можно только от того, как с трудом ходит под моей ладонью его кадык. Жарко. Остро. Ярко до дрожи. От напряжения плавится воздух. Как дурной, сжимаю пальцы на шее Макса ещё сильнее, не позволяя вдохнуть. И с глухим рыком толкаюсь глубже. Ноги дрожат. Дышать не может он, а башку ведёт у меня. Не знаю как, но в следующее мгновение мы уже оказываемся на полу у камина. Мак хрипит, ёрзая, и я разжимаю ладонь, утыкая его мордой в ковёр, перехватываю шею сзади, вжимая до хруста в пол, прогибаю в спине так, что его задница призывно оттопыривается, подставляясь под мой стояк. Облизываю горящим взглядом изогнутую спину Максима, собираю губами испарину меж взмокших лопаток и резко вхожу на всю длину до шлепка, замирая. Мак едва дышит, шепчет что-то, похожее на ругательства, и ведёт бёдрами, подаваясь навстречу. На выдохе утыкаюсь носом во влажные шелковистые кудри на его затылке, толкаясь до упора, сминая под пальцами плечо так, что, наверное, синяки проступят. Почти выскальзываю из горячей пульсирующей дырки и со стоном толкаюсь снова, вгрызаясь в загривок, слизывая с кожи бисеринки пота и крови, покрывая шею под линией роста волос, плечи и лопатки десятками темнеющих отметин. Потому что мой. Весь. Целиком. Безраздельно. Макс глухо стонет и дрожит, сминая под пальцами ворс ковра, выгибаясь и подаваясь навстречу, ловя толчки на полпути. И меня почти накрывает. Каждый стон и выдох Максима, каждый глухой вскрик сквозь зубы отзывается волной жара во всём теле. Хочу слышать его. Руки зажать, не позволяя грызть костяшки. Слизать каждый стон с пересохших губ, даже если оцарапаюсь о клыки. Хочу его всего, целиком — настоящего. Без грёбаной насмешливости, без колкой самоиронии, без постоянного самоконтроля, без масок. Его хочу. Целиком. Себе. Выскальзываю из пылающей растянутой задницы, перехватываю Макса за плечо и опрокидываю на спину, гулко прикладывая лопатками об пол, вышибая хриплый выдох. Даже ворс ковра не спасает. Нависаю, заглядывая в глаза, растворяясь в их глубине, и чувствую, как в Максиме что-то с треском ломается. Он подаётся вперёд, сгребая меня в объятия. Прижимает к груди так, будто в следующую секунду нас взрывной волной раскидает по разным галактикам, притягивает за затылок, со стоном впиваясь в губы. Надавив ладонью на влажную от испарины кожу на лопатках, вжимает грудью в грудь — близко, сердцем к сердцу, так тесно, что биение мешается — и целует, целует до головокружения. Так опьяняюще невероятно правильно, так, как когда-то. Так, как тогда, когда я впервые в жизни поверил: ему — не всё равно, он — понимает. Рвано выдыхая в искусанные припухшие губы, не отвечаю — нет — возвращаю поцелуй, стараясь вложить все чувства и эмоции, стараясь дать ему понять то, что когда-то понял я сам. Мак оплетает меня ногами, путая пальцы в отросших прядях волос на затылке, с нажимом оглаживает везде, где получается коснуться, оставляет на взмокшей коже царапины от коротких ногтей и дугой выгибается в моих руках. Не могу удержаться — сцеловываю капли испарины с шеи и ключиц, с солнечного сплетения и рёбер. Жарко. Максим в отблесках пламени весь блестит от проступившего пота. Хищно гибкий, не по-людски красивый, такой открытый и честный сейчас, такой настоящий и отзывчивый. Всхлипывает в ответ на каждый короткий поцелуй, шепчет что-то стремительно сохнущими от горячего дыхания губами. Хочется засосать их ещё раз. Снова. И я засасываю, подхватывая Мака под затылок, входя под новым углом одним толчком. Горячо. Везде. До одури. Макс горячий. Просто пылающий. И так выгибается, пульсируя и сжимаясь, так глухо, почти жалобно всхлипывает в губы, что меня ведёт от него. Просто плыву, пьянея от жара влажной солоноватой кожи, от отзывчивости, от близости. Почти растворяюсь в Максиме, больше не торопясь, не втрахивая его с остервенением в ковер. Мак с нажимом оглаживает бока, плечи и лопатки, спину и поясницу. Прогибаюсь под его ладонями, зацеловывая отметины на шее, продолжая издевательски-медленно двигаться до тех пор, пока Максим не сминает под ладонями ягодицы, выгибаясь и заставляя толкнуться глубже. Перехватываю его за запястья, оглаживаю кисти, припечатывая к полу, переплетаю и сжимаю пальцы, наращивая темп, вбиваясь глубже, слизывая испарину с виска Максима, со скулы, оставляя короткие обжигающие засосы под линией челюсти и на шее. Макс вскрикивает и всхлипывает в ответ на каждое касание, на каждый новый толчок, и я стараюсь двигаться так, чтобы отираться о его стояк горячей влажной кожей. Мак сжимается вокруг ствола, пульсируя и дрожа, запрокидывая голову, выгибаясь дугой на беззвучно крике, и меня утаскивает следом. Оргазмом расшибает вдребезги. Я не слышу себя, не осознаю. Звёзды рассыпаются в пыль. Опомниться получается только спустя какое-то время. Сижу на полу, прижимая Макса к груди, удерживая за затылок, пока он жадно, с урчанием пьем, вгрызшись в шею. От каждого глотка почти выгибает. Мак шумно дышит, но от ранки не отстраняется, и я удерживаю его, прикрывая глаза. Башка кружится так, будто полдня пил на спор. Но так сладко и хорошо. Так правильно чувствовать его гулкое сердцебиение. Так близко, будто… Не его — наше. Наши сердца бьются в такт — и нет правильнее и приятнее ощущения.