Городские байки

Ржём, сидя в обнимку в развороченном гробу, с интересом оглядывая следы побоища и то, во что мы друг друга превратили. Слова теряются. Единственное, на что меня хватает, выдохнуть: — Мак, давай-ка выбираться отсюда! Это место непригодно для обитания. И… Я тебе не говорил? — убираю платиновый локон с глаз Макса, и тот ловит губами подушечки моих пальцев. — Не говорил чего, моя прелесть? — Мы сегодня идём к бабуле! Всего лишь, — улыбаюсь, пожимая плечами, но Мак сразу напрягается, выворачиваясь из объятий. — К бабуле?! Два грязных, измочаленных придурка в засохшей кровище и с перьями в волосах?! Вот обрадуем старушку! — фыркает Макс, но по мелькнувшему огоньку в ещё осоловелых после недавнего секса глазах я вижу, что его мозг усиленно прорабатывает какую-то идею. — Мы идём не к бабуле, родной. Сперва мы приведём себя в порядок у моей знакомой. — Ха! Как интересно! Кто бы сомневался, что даже в такой глуши у тебя есть… Что за знакомая? — моментально хмурюсь, ощупывая собственническим взглядом голую задницу Мака. Тот уже бодро напяливает на свои тощие ноги штаны, бросая в ответ: — Тёть Катя, солнышко. Местная ведьма. Страшно? — ехидничает, гадина, но это совсем не раздражает, а скорее… Умиляет?.. — С чего бы? — задумчиво тяну, машинально хватаясь за джинсы, и силюсь попасть ногой в штанину. — После суккуба, стрикса, склепа и остальной херни, поход к ведьме мне покажется приятной прогулкой. — Ну-ну… — усмехается Макс, на ходу спихивая в рюкзак какие-то талмуды, побрякушки, и рыскает ищущим взглядом по вороху хлама на полу. — Нож не видел? — Этот? — легко подбросив за рукоять, ловко сжимаю в ладони только что выуженный из-под досок нож Мака. Максим забирает его из моих рук, не целуя — едва ощутимо мазнув губами по губам — и протягивает пайту. — Прикройся, сладкий, — улыбается, накидывает плащ, подхватывает не разобранные сумки и, ловко сцапав Гира за шкварник, суёт в мой рюкзак. — Поторопить, пока старушка не оседлала метлу и не подалась на Лысую гору. Давай, милый. Я уже даже не возмущаюсь. Подхватываю стопку ежедневников со стола, вытаскиваю из-под пожелтевшего пергамента сюрикен и долго думаю, куда его определить. — Холодное оружие — детям не игрушка, — улыбается Мак, ловко забирает его из моих рук, и парой быстрых движений куда-то убирает — даже не успеваю понять, куда. — Эй! — тяну излишне высоко и возмущённо. — Мне за двадцать! Я выше тебя на… — Да-да, знаю, — нетерпеливо обрывает Максим. — На двадцать килограммов тяжелее, на хер шире, и вообще, у тебя лапа сорок пятого размера. И трусы с Человеком-Пауком, детка, — со смешком фыркает, начиная рыться в горе макулатуры. — Ты трахаешься со мной! — возмущением накрывает, как приливной волной. — Смотрю мультики я тоже с тобой, — пожимая плечами, Макс выпрямляется, выуживая какую-то склянку. — «Кунг-фу панда», — и лыбится, зараза. — Мне за двадцать! — от дичайшей несправедливости бомбит. — Я не ребенок! Макс улыбается какой-то странной улыбкой, заправляет платиновый локон за ухо и оглаживает меня снисходительным взглядом. — А теперь ещё подпрыгни, — кивает, делает шаг ко мне и одним движением застёгивается молнию моей куртки. — А мне за четыреста — и чё? И все мои доводы со звоном разбиваются об это «и чё». Просто стою, глотая стылый воздух. — Бери рюкзак, детка, — усмехаясь, командует мой упырь. — Погнали. Максим легко подхватывает сумки и увлекает меня за собой в снежную зимнюю ночь. Перекидываю рюкзак с Гиром наперёд и нагло грею под ним лапы, стараясь поспевать за Максом — его подначки, мягко говоря, задевают. Не привык я ко вторым ролям, а этот гад вечно находит, во что меня ткнуть носом. Ветер совсем стихает, и улежавшийся снег приятно похрустывает под ногами. Мак не оглядываясь, топит на три шага впереди в полной уверенности, что выбранный им бодрый темп нам с Гиром по плечу. Мелкий упырина! Вроде и ты не налегке, но блин, почему через пару сотен метров мне всё сложнее поспевать? — Поживее там, — бросает Мак с вызовом. — Это даже не тренировка, мой большой мальчик! — хмыкает, скотина. — Тёть Катя к этому времени частенько топит баньку. Нам желательно успеть! — Это перед тем, как нас накормить и в печь посадить?! — ускоряюсь, догоняя Мака. — Мои кости и тощая жопа ей неинтересны, а вот ты вполне лакомый кусочек! — ржёт, сука, облизывая меня плотоядным взглядом. — За пролеском ложбинка, а там минут десять, и мы на месте, — быстро переключается, сбегая вниз по тропке, и мне остаётся только молча следовать за ним, чтобы не потерять юркую фигурку в сгустившейся ночной мгле. Мы обходим ельник, проходим по заснеженной дорожке мимо кустов ивняка, спускаемся вниз, снова поднимаемся на холм, и вскоре выходим из леса. За поворотом виднеется старая избушка на отшибе. Дым из печной трубы давит к земле. В морозном воздухе приятно пахнет выпечкой, кажется, травяным чаем и чем-то ещё, сладковато-горьким. Странный и непонятный запах. Но приятный. Мак закидывает одну сумку на плечо, перехватывает удобнее другую и, переплетая пальцы с моими так, что порезы на ладонях соприкасаются, тащит меня вперёд по заснеженной тропинке средь елок. Домик ведьмы кажется небольшим. На плетёном заборе кувшинчики, во дворе сарай, летняя кухня, банька и сам дом. Чёрный здоровенный пёс, гремя цепью, встречает нас радостным лаем. Носится вокруг будки и подпрыгивает, потявкивая, почти скуля. Мак присаживается около него, бросая сумки в снег. Обнимает псину и целует в мокрый нос. Пёс лижет лицо и руки, повизгивает, наматывая вокруг Максима круги, и мой упырь совершенно бесстрашно расстёгивает карабин, позволяя этому телёнку сорваться с места и начать носиться по округе. — Это что? — с трудом сглатывая, только и могу осведомиться я. — Пушок это — смеётся Мак, перехватывает радостную псину, вознамерившуюся, по-видимому, завалить его в снег, и треплет за ухом. — Он тоже как ребёнок, — кавказец ластится и радостно лает, нарезая круги, стоит только Максу отпустить его. Веселится и беспорядочно мажет языком по морде, лижет за ухом и в голую шею. — Где твоя хозяйка? — посмеиваясь, спрашивает Мак у пса. — Милок, — негромко тянет невесть откуда взявшаяся старушка, делая шаг из тьмы в отблески света дворового фонаря. Бабуля сухонькая, на вид очень лёгкая и… Живая. На ней шерстяной алый платок, красные бусы и чёрно-красное платье, чем-то напоминающее цыганское. На запястьях десятки разномастных браслетов, все пальцы в перстнях. Но странным кажется только это. В остальном старушка мало чем отличается от моей бабули. — Кто это с тобой, Максимка? — улыбается она, кивая в мою сторону. — Здравствуйте, тёть, — отражает улыбку мой кровопийца, почесывая в затылке и ероша серебристые кудри. — Напарник это мой. — Так-то и напарник, милый? — с непонятной интонацией тянет старушка, медленно скользя по мне оценивающим взглядом, и улыбка её как-то неуловимо меняется, становясь очень… Понимающей? — А молоденький-то… Охотитесь вместе, да? — она чудесно знает ответ. У неё на лбу бегущей строкой написано: «Я вижу вас насквозь и на три метра вглубь». Она просто забавляется. — Да, — Макс отвечает так быстро, будто хватается за первую возможность как-то переключить тётку. — Это Митя, и нам бы это… — Эко вас потрепало-то, — продолжает прежним тоном старушка. — Кровью пахнете, в царапинах оба, искусанные… Большая стая оборотней встретилась? — Огромная, тё! — Мак излишне бодр, мне кажется. — И ты пришёл просить целебной мази, наверное, — старушка смотрит снисходительным смеющимся взглядом. — Вас бы в баньке попарить, соколики. Вы себя-то видели? — А можно? — робко подаю голос я. — Нужно, — улыбается старушка. — Вам обоим нужно. И у меня как раз истоплено. Ступайте, — говорит, обращаясь к Максу. — Там отвар в тазу стоит уже. Ждала вас раньше, да вы, видать, задержались, добры молодцы. Интересно, что же такое задержало вас, соколики… — усмехается, но не зло — весело — и на миг становится похожей на совсем молодую девчонку. Это даже немного пугает меня. — Я сейчас вам принесу полотенца и мазь. В предбаннике оставлю. И настоечки своей принесу. Вы что-то совсем неживые. Притомились, видать, за подвигами-то ратными, — смеётся, круто, слишком бодро, как для старушки, разворачивается и направляется в сторону дома. Как на поводке, тащусь за Максом, с любопытством озираясь по сторонам. Напрягаю память — ведь эта странная бабулька живёт в паре километров от деревни, но нет, уверен — вижу её впервые. Едва ступив на порог бани, вспоминаю про Гира в рюкзаке — не думаю, что котяра готов подвергнуть себя подобному экстриму. — Мак, это… А Багиру куда? — тяну, запинаясь. — О! Так этот монстр прекрасно ладит с Пушком, — улыбается мой упырь и тянется к рюкзаку. — Давай сюда! Макс такой настоящий, такой по-детски озорной сейчас, что я уже люблю эту тётю Катю. С улыбкой выпускаю Гира, и тот, напоминая горную лань, смешно скачет по снежному насту напрямик к радостному чёрному кому. — Смелее, Мить, — подмигивает Максим. — Это тебе не тесная бадья в стылом склепе и даже не твоя ванна, в которой жопа отмерзает прежде, чем успеваешь домыть башку. Это — банька тёть Кати! — восторженно выдыхает, со скрипом отворяя брусчатую дверь, и нас буквально обдаёт жаром. От одежды хочется избавиться сразу, и мы молча вытряхиваемся из неё, сложив объёмной горой на лавке в предбаннике. Если здесь так парко, то что же там — за дверью, через узкие щёлки которой просачивается совершенно дурманящий древесный запах с примесью травяного сбора. Мак так нелепо смотрится здесь со своей кукольно-фарфоровой кожей и бледной физиономией, но при этом так довольно светится, сверкая голой задницей и переминаясь с ноги на ногу, остужая стопы, что я не могу удержаться. Со словами: — Иди ко мне, прынцесса, — подхватываю упырину на руки и смело вношу в натопленную парилку. Бля! Как в адище! Не выпуская Мака из рук, плюхаюсь задницей на деревянную лавку, и чуть не подпрыгиваю, чертыхаясь. — Твою, мать, тётя Катя! Разве ж можно так кочегарить?! Макс ржёт, не особо торопясь выбираться из рук, и по его любопытной роже я понимаю, что за свои четыреста лет он ни разу не парил свою тощую тушку. Во дела! — Максим! Чё, правда?! Что?! И веничком берёзовым ни разу?! — ржу в диком предвкушении, и цепким взглядом выцеливаю дубовый бочонок с замоченными вениками разных мастей. Как раз кстати! Мак, кряхтя, выскальзывает из рук, подкладывает полотенце под зад и заправски умащивается на лавке рядом. — Я предпочитаю сауну, придуманную в тринадцатом веке финнами, — усмехается, зараза, и мне нравится, что мы можем говорить на языке, непонятном никому, кроме нас двоих. — А тебе не терпится меня отлупить? — хмыкает, бесстыдно раскидывая ноги в стороны, и теперь я реально сомневаюсь, чего хочу больше — исполосовать докрасна его упыриный зад, или же закинуть эти самые ноги на плечи, и оттрахать Мака до полуобморочного состояния. Нет! Решаю сначала познакомить его с прелестями тёть Катиной баньки: здесь и бочки с горячей парующей водой, и веники, и ведёрко, чтобы после окатить хорошенько — всё, чтобы оставить Маку незабываемые впечатления! — Вытягивайся-ка на лежаке, родной — мордой вниз, жопой кверху! — Ты же знаешь, я предпочитаю смотреть в глаза, — Мак похабно лыбится, сверкая левым клыком, но с сомнением косится на мою хищно ухмыляющуюся рожу и не двигается с места, нагло поглаживая себя по уже заметно окрепшему стволу. — Уверен, детка, что хочешь именно этого, м? — кивая на веник, тянет низким голосом с едва уловимыми бархатными нотками, и медленно облизывает нижнюю губу, прихватывая зубами. — А кому-то слабо, м? — не ведусь, но тело реагирует лётом. Стараясь не выдавать возбуждения, оборачиваю вокруг бедёр полотенце и хрипло повторяю: — Давай укладывайся, родной! Ты предпочитаешь дубовый или берёзовый? — деловито перебираю веники, поддевая берёзовый — ну, слабость у меня к этим деревцам — и с удовлетворением отмечаю, что Максим таки расправляет полотенце по лежаку и, постанывая, мостится на нём, отсвечивая белой задницей. — Давай уже, — смиренно выдыхает, утыкаясь мордой в скрещенные руки. — Делай своё тёмное дело… Только не по яйцам! Это святое! — ржёт, гад, но, поерзав, всё-таки вытягивается на скамье. Сглатываю слюну, облизывая жадным взглядом мускулистую спину Мака с проступившими на лопатках бисеринами пота, скольжу им вдоль позвоночника ниже, по поджавшимся напряжённым ягодицам, стройным сильным бёдрам, и не могу удержаться — медленно, едва касаясь, оглаживаю порозовевшую кожу влажным обжигающе-горячим веником, и блядь, совсем дурею, осознавая, насколько хочу эту заразу. Максим глухо всхлипывает, выгибается, теснее утыкаясь лицом в скрещенные руки, совершенно бесстыже оттопыривает задницу и ведёт бёдрами, накрывая мою кисть ладонью. — Мить, — его голос отзывается сладким томлением внутри. От желания очертить каждый шрам и царапину, каждый росчерк на светлой коже, покалывает кончики пальцев. Максима хочется целовать. Усадить на колени, оглаживая спину и бока, пересчитывая подушечками пальцев рёбра, и целовать. Огладить бёдра и округлую задницу, смять под ладонями ягодицы, чувствуя, как он дрожит, как сбивается его дыхание и сердцебиение, а потом толкнуться пальцами внутрь, раскрывая ещё не успевшую туго сжаться дырку. Погладить горячие мышцы изнутри, приласкать, массируя и растягивая, раскрыть пальцами и медленно натянуть на стояк, входя до упора. Воображение так живо рисует, как Мак сжимается и дрожит, как выгибается на мне, как темнеют его глаза и серебрится на коже испарина, как мой упырь с глухим всхлипом утыкается лбом в плечо и сводит дрожащие лопатки, как играют напряжённые мышцы бёдер под моими ладонями… Рисует так живо, что яйца поджимаются. Склоняюсь, нависая над Маком, и веду языком по едва покрывшимся корочкой отметинам. Ему мало крови. Мой дурной упырина перемёрз. Совсем слабый сейчас. Слишком переохладился, и тело никак не хочет восстанавливаться. Регенерация тормознулась от перепада температуры. Надо его разогреть. И веник, уж прости, родной, для этой цели подходит как нельзя лучше. Взяв себя в руки, на время засовываю все свои хотелки в самый дальний угол сознания и опускаю веник в парующую бадью с травяным настоем. Сбрызгиваю обжигающими каплями кожу Макса — от плеч до стоп — и протряхиваю веник, едва касаясь распаренными влажными листьями поджимающихся подрагивающих ягодиц. Капли настоя мешаются с росинками пота на его коже и, собираясь, стекают переливающимися извилистыми ручейками по рёбрам, по внешней и внутренней поверхности бёдер. Лёгкими шлепками веника разогреваю кожу, прохожусь по ягодицам, спине, пояснице — гибкие ветки обнимают тело Мака, норовя скользнуть листьями везде, где это позволяет поза. Максим постанывает, ведёт бёдрами и почти хнычет, подгоняя, и я, рассекая воздух, опускаю веник на его тут же поджавшийся зад. Прохожусь по всему телу частыми хлёсткими ударами, разогревая кожу до приятного розового оттенка. Мак ёрзает, извивается под жалящими шлепками, мычит что-то невразумительное, но не останавливает. Что ж! Добавим жара! Смочив веник в практически кипящем настое, решаю разукрасить задницу своего упырины до алого, и, от души размахнувшись, прикладываю парующий берёзовый веник сразу к обеим ягодицам. Ещё раз. Снова и снова. Частыми быстрыми шлепками отхаживаю зад Мака до тех пор, пока он не начинает алеть. Сглотнув, делаю шаг назад, облизывая жадным взглядом раскрасневшуюся подрагивающую задницу, снова смачиваю веник, и теперь уже несильно — едва касаясь — пошлёпываю по пояснице, алым ягодицам и на контрасте белым бёдрам, балдея от частых всхлипов Макса, от его поджимающихся пальцев на ногах, от него всего — такого моего, доверчивого, до одури желанного. Услышав скрип наружной двери, догадываюсь, что тётя Катя принесла обещанную мазь. Как раз ко времени. Окатив из ведра, смываю налипшие листья с кожи и склоняюсь над распростёртым телом, собирая губами капли воды вдоль позвоночника, скольжу поцелуями вверх, мягко прикусываю кожу на загривке, оглаживая ладонями пылающую задницу и хрипло шепчу, не позволяя Максу подняться: — Сейчас, мой хороший. Я за мазью. Ты умничек у меня, родной. Мак словно обдолбанный. Часто дышит, пытаясь ухватить меня за запястье, но настолько расслаблен, что рука безвольно опускается, свисая с лавки, и я выскальзываю в предбанник. Возвращаюсь с целебным снадобьем, стаканом и бутылочкой домашней настойки — по запаху: смесь лесных ягод и, пожалуй, мята. Плеснув в стакан, позволяю Маку сделать один глоток, и допиваю то, что осталось. Внутренности обжигает так, что хочется глотнуть воздух. На губах остаётся приятная терпкая сладость. Мак постанывает, ёрзает, облизывается, снова нашёптывая то ли моё имя, но с акцентом, то ли заклятия, и в этом шёпоте явно слышатся оттенки мольбы. Сейчас, мой хороший. Мы тебя подлечим. Если твоя ведьма и впрямь так хороша, то снадобье подействует быстро. Макаю пальцы в ароматную тёплую мазь, отдающую чем-то цветочно-пряным, и аккуратно веду подушечками линии, повторяя отметины на покрасневшей разгорячённой коже, мягко целую местечко меж царапин, меж оттисков зубов, мажу синяки на рёбрах, следы от пальцев на бёдрах и боках. Мой дампир дрожит и поскуливает, выгибаясь на лежаке так, что можно изойти слюной. — Митя… — что-то неладное в его голосе, почти скулёж, сводящий меня с ума. — Вставай, — требую я, макая пальцы в мазь и плюхаясь на лавку. — Давай посмотрим, насколько всё плохо. Макс покорно поднимается. Такой раскрасневшийся и послушный, такой горячий сейчас. И мне… Хочется сожрать его. И это не пугает. Зелёные глаза сверкают тем самым нечеловеческим мистическим светом. Искусанные губы припухли и покраснели, и кажутся непозволительно сухими, несмотря на влажность воздуха, от которой серебристые локоны завились спиральками. Дыхание сбилось. Румянец на щеках почти лихорадочный. Сердцебиение Мака оглушает, а стояк определенно намекает, о чём именно думал мой упырь под хлёсткими ударами веника. — Иди ко мне, — жёстко требую, медленно смерив его взглядом, и, стоит только Максиму шагнуть ближе, рывком притягиваю к себе, ощутимо сминая под пальцами бока, скользя по горячей влажной коже. — Маленький клыкастый изврат, — улыбаюсь чужой, не своей улыбкой, мажу губами по кубикам пресса, оглаживая и сминая его задницу, и скашиваю взгляд вверх. — О чём ты думал, Максимилиан? — голос гораздо ниже и бархатнее моего. — Всегда мало, да? — урчу почти голодно, прочерчиваю линию скользкими от мази пальцами меж ягодиц, и Мак вздрагивает, выгибаясь, вытягиваясь на носочках, жалобно поскуливая. — Раздолбанная задница пылает и пульсирует, а тебе всё недостаточно, — надавливаю на припухшие сжатые мышцы и одним движением проталкиваю пальцы до упора; Макс вскрикивает, щеря клыки, и вздрагивает, выгибаясь, сминая под пальцами волосы на моей макушке. — Тебе добавить? — усмехаюсь и ловлю скользкую горячую головку, очерчивая языком вкруговую, плотно сжимая под ней кольцо губ. Оглаживаю ствол по всей длине, сразу расслабляя горло, очерчиваю гладкие мышцы вкруговую, выворачивая кисть и сгибая пальцы в податливой заднице, пока второй рукой ласкаю мошонку, легко сжимая в горсти, оттягивая яйца. Макс восхитительно отзывчивый, открытый и… Честный. Он так постанывает и дрожит, так всхлипывает в ответ на мои касания, что возникает ощущение, будто он под чем-то. Выпускаю член изо рта, только чтобы мазнуть языком по мошонке, пройтись губами по стволу вверх от основания, и снова забираю в рот горячий стояк, со стоном пропуская головку в горло, сглатывая и наращивая темп, притягивая Мака за ягодицы и заставляя вбиваться. И он имеет мой рот почти с остервенением, накрывает затылок ладонями и на задушенном стоне прижимает, не позволяя отстраниться, толкаясь ещё глубже, и ещё — пока член не простреливает первой судорогой, пока не слабеют пальцы, соскальзывая с затылка, пока всё тело странно не обмякает, и с губ не срывается короткий шумный выдох. Сглатываю, обжимаю губами подрагивающий ствол и снимаюсь с члена, не проронив ни капли. Надавливаю языком под головкой, забираю её в рот и с влажным звуком выпускаю, выжимая Мака досуха. И только теперь замечаю, что мой упырина не просто кончил, а как-то странно затих. Бля! Мак реально в бессознанке. И это чертовски пугает. Не люблю, когда он по-настоящему слабее меня. Не люблю. Одно дело – когда позволяет так считать. Другое – когда это взаправду. Стрёмно оно. Стрёмно. Кутаю его в простыню хоть как-то, чтобы прикрыть наготу, подхватываю на руки и, пинком открывая дверь, выношу на морозный воздух. То ли жаром, то ли холодом обжигает — не разобрать. — О, какие вы шустрые! И слабые! Молодёжь! С Максимкой то что, милок? — в голосе ведьмы скорее насмешка, чем волнение, но меня это не успокаивает ничуть. — Макс перегрелся… Он почти не дышит. Не реагирует… — беспомощно ношусь с упыриной взад-вперёд по расчищенному пятаку перед баней, чувствуя, как начинает покалывать ступни в снегу, и вдруг с диким ором подпрыгиваю на месте, прижимая Макса к груди. Тётя Катя, прищурившись, с совсем не бабьей силушкой окатывает нас с ног до головы родниковой водой из большущего ведра, придирчиво оглядывает, на предмет, очухался ли Максим, и с усмешкой интересуется: — Ну как, милок? Оклемался, али ещё разок? — Да Вы что тут, подурели?! — орёт Макс, с невиданной для полумёртвого прытью выворачиваясь из моих рук, и шустро трусит в сторону бани, волоча за собой мокрую простыню и злобно матюкаясь на немецком. Мы с тёть Катей только молча глядим друг на друга. Тяжёлое мокрое полотенце норовит сползти с бёдер, жопа горит огнём от мороза. И тут до меня тоже доходит, что я стою, блядь, в сугробе, и если промедлю ещё хоть секунду — отморожу и задницу, и яйца, и остатки мозга. — Я за ним, — отстукиваю сквозь зубы и трушу следом, наглухо запираясь в тёплом предбаннике. Максим, дрожа и щёлкая зубами, кое-как натягивает шмотки, продолжая злобно материться. Тётушка стучит в дверь и кричит снаружи: — Соколики, на ужин-то останетесь? — Нет! Спасибо! — орём дружно и так же дружно ржём, кутаясь кто в пальто, кто в пуховик. — Спасибо за гостеприимство, тё, но нам до полуночи бы до места добраться, — выходя первым, продолжает улыбаться Максим. У него всё ещё раскрасневшаяся морда и нечеловеческое мерцание на дне зелёных глаз. И я, засмотревшись на него, чуть не заваливаюсь в сугроб. Ведьма тихонько посмеивается в кулак, провожая нас до ворот, ловит Багиру и отдаёт прямо мне в руки, сунув ещё и узелок какой-то. От белизны снега вокруг светло, как днём, и мы быстро выходим по огибающей опушку тропке к грунтовке. Отсюда, если по прямой и ветер не метёт в лицо, до деревни час ходу. Не думаю, что бабуля в это время ждёт нас, но так, быть может, даже лучше — удастся избежать лишних расспросов, да и видок у нас, хоть и гораздо свежее, всё равно потрёпанный. Макс снова топит впереди — чудодейственный душ от тёти Кати пришёлся очень кстати. Луна масляным блином висит над искрящимися белеющими верхушками ёлок. Тишину нарушает лишь скрип снега под ногами да моё тяжёлое дыхание. Мак точно решает отыграться, выбирая дикий звериный темп. — Торопишься с бабулей познакомится, м?! — ржу в порыве немного сбить спесь с упырины. — Ну-ну! Она как раз ждёт к ужину меня с… дивчиной! Да! Именно так она сказала! — О, вот как? — Макс сбавляет скорость, да так лихо, что снег разлетается из-под каблуков осенних сапог. — Так почему же ты мне не сказал? — он перекидывает сумку через плечо, закуривает, выдыхает дым в морозный воздух и, дожидаясь меня, смотрит на луну. — Митька, хочешь, я провожу тебя и вернусь в склеп? Не думаю, что стоит показывать твоей бабуле… — затягивается, выдыхает и, зажимая сигарету в уголке губ, качает головой, — это. Да и в городе тебе оно на кой?.. — Какой же ты придурок, Мак! — шиплю и рву чёртового упрямца на себя, впечатывая в грудь. Заглядываю в глаза, в зелени которых плещется отражение луны, и мажу губами по виску, прижимая крепче. — Я заберу тебя в город! Там еще стада нечисти! Нечего тебе здесь жопу морозить. И в городе работа найдется! А бабуле я сказал, что буду не один. И нет — не с бабой. — Ну, и с кем же? — хмыкает, ехидная скотина, затягиваясь снова. — Смотри, — в его голосе слышна невесёлая усмешка. — У тебя ещё есть время. Потом уже не отмотаешь назад. Не хотелось бы шокировать бабулю. — Бабуля ещё не то переживала! Не думаю, что нам удастся её шокировать. Да и… Ты видел себя?! — усмехаюсь, с обожанием рассматривая его выбившиеся из-под шапки шелковистые локоны. — Мак… — сглатываю, захлёбываясь нежностью, и уже почти роняю те самые слова, но это чудовище ловко выворачивается, снова прибавляя скорость. — Значит, двигаем дальше. Шевели цирлами, чемпион. И я шевелю, изо всех сил стараясь не отставать. Молча, выдыхая облачка пара в морозный воздух, топим дальше, покуда на горизонте не начинают мерцать тёплым желтоватым светом деревенские оконца. Из печных труб натопленных домов дым давит к земле. Хотя мороз такой, что склеивает ноздри и щиплет кончики пальцев. Макс даже не тормозит — ловко огибает невысокий забор, и уже намеревается сигануть через него, как вдруг осекается и со скрипом отворяет калитку. — Сегодня я на правах гостя, ведь так? — продолжает язвить, зараза, но я чувствую, что это совершенно беззлобно, просто в силу ядовитого характера иначе — никак. Мой упрямый кровопийца! Мой! Родная ядовитая гадина. — На правах моей половины, напарник! Мы же боевая пара?! Вот и повоюем! — улыбаюсь, шлёпая Мака по поджарой заднице. — Мария Петровна, кстати! Для тебя баб Маша. И, судя по ночнику на кухне, нас таки ждут! В хату стараемся войти тихо. Макс, при всей своей упыриной самоуверенности, не похож на того, кто мечтает сейчас о встрече с бабулей. Да, по сравнению со мной, он уже почти красавчик, но пристальному досмотру подвергнут, в первую очередь, меня, а мой вид, мягко говоря, не ахти. Молча вытряхиваемся из верхней одежды, стаскиваем обувь; Максим придирчиво оглядывает меня, хмурится и повязывает вокруг шеи мой-свой фиолетовый шарф, бурча, что на ней живого места нет. Огрызаюсь, что если и нет, то его зубов дело, но не сопротивляюсь. Мы вошкаемся в коридоре, перебрасываясь ничего не значащими фразами, отчётливо понимая, что тянем время. Багира хриплым мявком напоминает, что и его из рюкзака достать недурно, но в этот самый момент слышится шорох шагов из кухни — нас рассекречивают. — Митенька? А я уж и не ждала сегодня, — тёплое кряхтение доносится ещё до того, как ссутулившаяся фигурка в шерстяной шали показывается в коридоре. — Ой, да что ж ты молчишь?! Что гостя прячешь? Проходите, мои хорошие! — сразу приосанивается бабуля, оживает и начинает сыпать вопросами: — Как звать-то тебя, милок? — хитро прищуривается, без стеснения разглядывая Макса. — Меня можешь величать баб Машей — свой ведь! А так-то, для чужих, я Мария Петровна. — Максим я, баб Маш. Для своих Макс, — сразу подхватывает мой упырь и косится на Гира, — ничего, что мы с животинкой пожаловали? — Всем места хватит, входите, мои хорошие, — суетится бабуля у дверей, улыбаясь. — И зверя накормим, и сами наливочки выпьем за знакомство! Да и пирогов я, Митенька, напекла, как ты просил… — Ба! Угомонись! — ласково обрываю нескончаемый поток её слов. — Чего разволновалась? Это всего лишь мы! — Ох, дура старая… Баньку же сначала… — Нет! — снова орём хором, и бабуля умолкает, заинтересованно вглядываясь в наши смеющиеся рожи. — Наливочка и пирожки — этого более чем достаточно! — Макс находится первым и, галантно поддерживая бабулю под локоть, увлекает её на кухню. Усмехнувшись, позволяю Багире шмыгнуть следом за ними. Кот, принюхиваясь, безошибочно сворачивает к мойке, где обычно кормится Рыжуха, но, не обнаружив друга, с укором прищуривает свои звериные глазищи и демонстративно трусит из кухни. — Ну да! После харчей тёти Кати, можно и бойкот объявить, — смеюсь, провожая котяру взглядом. — Митенька, ты уж Максимку у батареи усади — вон, бледный какой, и стопочки с верхней полки пособи достать, — продолжает суетиться бабуля. — Вымахал, как жердь! — Плохо, что ли? — бурчу, опуская на стол три рюмки. — Ба? А что за наливка? — Клюква твоя любимая, Митюша, — щебечет она, гремя посудой. — Я её и в пирог, и просто сахаром засыпала… — Я вас как-нибудь ежевичной угощу, баб Маш, — Мак, совсем освоившись, греет о батарею ладони и, заприметив на подоконнике пепельницу, расплывается в улыбке. Перехватив его голодный взгляд, понимаю без слов: — Ага! Моя бабушка курит трубку, знаешь ли. — Митька, чёртов сын! — ворчит бабуля, по-девичьи смущаясь. — А хотите мои вишнёвые попробовать, ба? — тут же оживляется Мак, вынимая пачку сигарет. И всё! Теперь я окончательно понимаю, что эти двое спелись. К моей бабуле нужен особый подход, и Мак в этом деле преуспел. Рыбак рыбака, как говорится. И часа не проходит, как мы, разгорячённые домашней атмосферой и удивительно бьющей по мозгам наливочкой, душевно сидим, забывая соблюдать маломальскую субординацию. Мак устраивается затылком на моем бедре и тихонько подвывает бабуле «Катюшу». Та же, прикрыв глаза и подперев голову, выводит куплеты с таким упоением, что можно было бы заслушаться, если бы упырина провокационно не ёрзал башкой в стратегически важных местах. Этак и до греха недолго. Уже собираюсь свернуть застолье и утащить своего кровопийцу на второй этаж, как вдруг Мак оживляется, садится, поджав ноги, наливает ещё по пятьдесят и, приобняв бабулю, выдаёт: — Баб Маш! А давайте «На безымянной высоте» забацаем! — щурится и хмурится, будто вспоминая слова. — А давай! — охотно соглашается бабушка, выбираясь из-за стола. — Ты играешь? — На нервах? — не успеваю себя тормознуть я. — Виртуозно. — На гитаре? — смеётся Максим — то ли моё ехидство его так веселит, то ли факт того, что вопросы звучат одновременно. — Изредка. Бабуля приносит дедову гитару, обтирая передником пыль с грифа. Мак напевает «Лунную сонату», бренчит, вертит колки, говорит что-то о струнах, но вскоре, когда мы успеваем хлопнуть ещё по две, успокаивается, закуривает, прикрывает глаза, опираясь спиной о стену, и начинает наигрывать. Немного фонит, но всё равно вызывает улыбку. Слишком давно эту гитару не брали в руки. — Как там? — подмигивает Мак, зажимая сигарету в уголке губ и скашивая взгляд на меня. — Дымилась роща под горою, — выдыхая, начинает, снова прикрывая глаза. — А вместе с ней горел закат, — тут же подхватывает бабуля своим русским-народным, растягивая не в такт, но Мак так лихо направляет её своим удивительно глубоким, хрипловатым тенором — не поёт — говорит, но так… До мурашек. Я замираю, развесив уши, и влюбляюсь в упырину всё больше. Я люблю его всего. Целиком. С его пошлыми шуточками и ослиным упрямством. С его умением рубить с плеча и попадать в переделки. И вот такого — домашнего — тоже люблю. А ещё люблю дикого и необузданного, притягивающего меня за затылок к паху и почти скулящего. И втрахивающим меня в матрас — тоже люблю. Блядь! Просто люблю! То ли это наливка, то ли последствия всей этой безбашенной поисковой экспедиции — с гробом в щепки, банькой и своеобразным каминг-аутом, но мне дико мало Максима. Хочется сгрести упырину — прям как есть — и утащить к себе, в берлогу. И больше не отпускать. Никогда не отпускать. Видимо, что-то в моём взгляде подсказывает бабуле, что вечер знакомств подошёл к концу. Собрав со стола посуду, она достаёт ещё один бутыль наливочки, ставит перед Маком, лукаво подмигивая, и, отерев руки о передник, ерошит мои волосы, прикряхтывая: — Эх, молодёжь! Хорошо с вами, но годы уже не те… Пойду я, пожалуй. А вы тут посидите, родимые! — ласково улыбается, и уже на пороге вспоминает: — Да, Митенька! Волгушка наша на ходу, слава богу! Михалыч заводил давеча — пыхтит, старушка! — Спасибо, ба! — киваю вслед, и тяну Мака на себя, предупреждая его вопрос. — Это сюрприз! Был. Есть! Завтра расскажу! — Сейчас расскажешь, — шепчет и так сладко мостится на моих коленях, что я почти задыхаюсь от желания вжать его в себя, сдавить до хруста, сцеловать упрямую полуулыбку. — Говори, — томно выдыхает, скашивая на меня захмелевший взгляд, но в интонации Мака нет ни одной лазейки, чтобы избежать ответа. — Да ничего такого, родной! Завтра уезжаем на своей машине, — улыбаюсь, запуская пятерню в его локоны. — Я за рулём, — это последнее, что я слышу перед тем, как Максим вырубается, уронив голову на моё плечо, сонно постанывая, тычется лбом в шею, притирается и обнимает меня. Так и застываю посреди кухни с ним на руках, рассматривая в тусклом свете отметины на светлой коже. Не сходят. Что же не так, кровопивец мой?.. Осторожно перехватываю удобнее, запускаю пальцы под рубашку Мака и мажу подушечками по голой коже. Холодный. Совсем. И мазь на царапинах впиталась. Захватив наливку и тёть Катин узелок, бережно прижимаю почти невесомое тело Макса и осторожно поднимаюсь по ступенькам. Пнув дверь ногой, отпихиваю встречающего нас Багиру и опускаюсь на постель, усаживая Макса себе на колени. Бабуля постаралась — постелила свежие простыни, включила ночник, вот только свечи зажечь не догадалась. Макс недовольно постанывает, зябко ёжится, стоит мне стянуть с него рубашку, но кутать его в плед не тороплюсь. Оглаживаю плечи, бережно очерчивая подушечками пальцев царапины и следы укусов, слитным движением скольжу ладонью по прессу, выворачиваю болт джинсов и вжикаю молнией. Хочется быстрее вытряхнуть его из остатков одежды и, наконец, с толком и расстановкой помазать раны. Не понимаю, что с его хвалёной регенерацией, и какого вообще происходит. Ведь и крови хлебнул, и столько времени прошло… Ссадив с коленей, подпихиваю под лопатки пару подушек и стягиваю джинсы с почти недвижимой тушки. Мак сонно тянется за моими ладонями, будто желая сохранить хоть каплю тепла. Сейчас. Сейчас, мой хороший. Нависаю над ним, слизываю с губ рваный стон и осыпаю хаотичными короткими поцелуями скулы, плечи, изгиб шеи, грудь, рёбра, и снова возвращаюсь к ключицам. Мак льнёт ко мне, ёрзая на простыне, пытается обвить ногами, но я не позволяю — соскальзываю с кровати, утыкаясь лбом в солнечное сплетение, и хрипло шепчу, обжигая дыханием кожу: — Постой. Мне нужно тебя помазать. А после… После я согрею тебя, родной. Развязываю узелок и плюхаю на постель рядом с бедром Мака пару пузырьков, залитых воском. Максим возится, всё ещё пытаясь вжать меня в себя, и, бля, я едва сдерживаю ор от его обжигающе ледяных пяток. Ща! Достаю длинные шерстяные носки ручной вязки и поочерёдно натягиваю их на замёрзшие стопы упырины, любуясь после обалденно уютной картинкой. Максим такой домашний сейчас. Такой милый и до щемящей нежности родной, но меня беспокоит его состояние. Откупорив пузырёк, щедро набираю похожую на тающий вазелин мазь и лёгкими движениями втираю в глубокие царапины на бедре, чуть выше колена. Остаётся диву даваться, как мы могли сотворить такое. Хорошо, хоть своды склепа не обрушили. Всё тело Макса буквально исполосовано ссадинами и царапинами разных мастей. Благо, от некоторых уже остались только едва заметные светлые шрамы, но грудь… Сначала просто очерчиваю алые припухшие рассечения, но стоит коснуться надписи на груди, как моё чудо по-звериному шикает, с силой перехватывая запястье. — Ну-ну, Мак… Тшшш… Я только запомнить… Сцеловываю упрямый стон с терпко-сладковатых от вишнёвого табака губ, настойчиво оглаживаю языком рот Макса изнутри, толкаясь глубже, и улыбаюсь в поцелуй, чувствуя, как слабеют пальцы Мака на запястье. Максим протяжно тихо выдыхает, обмякает в моих руках и будто расслабляется. Оглаживает лопатки, плечи и шею, запускает пальцы в волосы и тянет меня к себе, обнимая. Замираю на несколько секунд, вслушиваясь в наше сердцебиение, осторожно очерчиваю подушечкой пальца искусанные потрескавшиеся губы Максима и, зачерпнув немного мази, веду по ним ещё раз. Блестят. Как у девчонки. И эти светлые локоны, рассыпавшиеся по плечам. И вся его обманчивая хрупкость… — Так. Так, мой хороший, — шепчу, осторожно выворачиваясь из хватки. — Сейчас тебе будет легче, — собираю губами испарину с висков, отмечая про себя, что и эта реакция Мака не очень. Максим всхлипывает, порывисто обнимает меня снова, стискивает на секунду, прижимается губами к уху, выдыхает что-то на немецком и опять расслабляется. Ещё раз ныряю пальцами в пузырёк, заметив рваную рану от зубов на шее. Это что, блядь? Я пил кровь Макса, а не наоборот? Едва касаюсь воспалённых краёв кончиками пальцев, и Мак весь сжимается, но не роняет ни звука. По жжению на подушечках понимаю, что мазь обжигает повреждённую кожу. Отвлекаю Мака тягучим влажным поцелуем, засасывая ямку над ключицей. Максим глухо стонет, обнимая, стискивает мое плечо и рвано выдыхает. Торопливо вытряхиваюсь из пайты, отшвыривая её на гору вещей Максима. И уже в следующее мгновение отираюсь о грудь своего дрожащего упыря, не сводя взгляда с его полуприкрытых глаз. Мак где-то в приграничье — между сном и явью — поэтому невероятно открыт сейчас. Усаживаю Макса, обкладывая подушками со всех сторон, и придирчиво осматриваю, смазывая ещё несколько длинных порезов на лопатках. Того буквально колотит — то ли от боли, то ли от холода. На миг задумываюсь, но тут же решаю надеть на Мака любимый свитер из толстой льняной пряжи — он греет, но не щекочет кожу, и прикроет не только поджарую задницу, но и бёдра почти до колен. Пока ищу шмотку, до меня доходит, что догадливая тёть Катя передала два пузырька, и не ошибаюсь — во втором мазь чуть менее плотная, пахнет мятой и явно обладает охлаждающим эффектом. Думаю, в самый раз для следующей процедуры. Усадив Макса на колени, натягиваю на него свитер и прижимаю к груди, баюкая. Сколько сидим так две, пять минут — не знаю. Мак заметно согревается и расслабляется, и, кажется, собирается провалиться в глубокий сон. Погоди, моя радость! Мы не привыкли отступать! Запускаю лапы под свитер, медленно, с нажимом оглаживаю спину и бока Максима, скольжу по прессу и укладываю ладони на задницу, сминая ягодицы. Кажется, из меня выходит херовый доктор. В голову лупит жаром. Член, заметно окрепнув, уже притирается к паху Мака. Макс всхлипывает, ёрзает и вжимается, на дрожащем выдохе утыкаясь губами мне в ключицу. Глубоко вдыхает, обнимает и отирается ощутимее, прижимаясь теснее, буквально подставляя ягодицы под ладони. — Мить, — зовёт тихо и почти жалобно. Жмётся ближе, хотя между нами и так уже почти не остаётся места воздуху, трёт нос ладонью, и я залипаю на его сонные медленные движения. Рукава свитера настолько длинные, что почти достают до кончиков чёрных матовых ногтей. Ладони сами скользят по коже. Подушечки пальцев бережно исследуют припухшие мышцы, и Мак шикает, утыкаясь лбом в плечо. — Сейчас, мой хороший. Мы и там помажем. Развожу колени шире, и бёдра Мака разъезжаются вместе с моими. Он только крепче обвивает шею, и бормочет что-то, тычась губами в висок. Мне остаётся лишь окунуть кончики пальцев в лечебное снадобье, и мягкими, осторожными движениями огладить воспалённые края припухшей дырки, легко скользнуть внутрь, чтобы охладить и смазать гладкие стенки изнутри. Максим шипит, распахивая глаза, и перехватывает мой затуманенный взгляд, насаживаясь на пальцы сильнее. Зря. Зря мой хороший. Вот теперь не остаётся ни капли здравого смысла. Ты невероятен. Невозможен. Тебя нельзя не хотеть даже когда ты в сонном полуобморочном состоянии. — Митя, — выдыхает Макс, ёрзает и вполне осознанно, умышленно сжимается на моих пальцах, запрокидывая голову и выгибаясь, срываясь на короткий стон. — Что, ты думаешь, ты сейчас делаешь? — получается почти укоризненно, но я-то вижу, как расширяются его зрачки, практически топя радужки. Тянусь рукой за бутылкой с наливкой и делаю несколько глотков. Нужно переключиться. Набираю сладко-терпкую настойку в рот и жадно засасываю губы Мака, вливая в него алкоголь. Он ёрзает, всхлипывает и глотает, возвращая мне такой охрененный поцелуй, от которого вставляет похлеще, чем от бабулиной наливки. Постанывает в губы, мягко лаская губами, вылизывая и сминая, засасывая и выпуская, оглаживая рот языком, прижимаясь всем телом, сминая под пальцами волосы на моём затылке. — Мить, — когда Макс зовёт вот так — на выдохе, почти жалобно, с дрожью в голосе, с блядским огнем на дне глаз — я окончательно теряю контроль над собой. — Я? А что я делаю, родной? Может, лечу тебя, радость моя? — хрипло выдыхаю, загоняя пальцы глубже. Мак всхлипывает, выгибается и вскрикивает, ритмично сжимаясь и подрагивая. Его дыхание моментально сбивается, хватка слабеет и пальцы дрожат. От него такого свихнуться… Нетерпеливо оттягиваю ворот свитера, мажу губами по тёплой фарфоровой коже, дурея от пульсирующей под ними жилки, и добавляю к пальцам третий, массируя задницу изнутри. Сгибаю пальцы, нащупывая особо чувствительное место, и стараюсь проехаться по нему подушечками снова и снова, пока Мак не начинает скулить, сжимаясь и подрагивая. Стискиваю зубы на шее, но не кусаю — мягко зализываю прихваченную кожу, оглаживая пульсирующие стенки всё интенсивнее. Мак запрокидывает голову назад, подставляясь под поцелуй, прогибается в пояснице, стараясь принять пальцы глубже, и роняет такие блядские стоны, что я вгрызаюсь в его рот, запечатывая поцелуем. Благо — бабуля глуховата. Максим всхлипывает и вздрагивает, облизывая губы, собирая кончиком языка целебную мазь, сорвано дышит и утыкается мордой в плечо, но только на миг. Тычется в шею — не кусая — целуя бьющуюся жилку, прихватывая губами. Упирается в паркет пальцами ног и плавно приподнимается, чтобы насадиться снова. И я растворяюсь в изумрудном мерцающем омуте глаз, когда Мак выпрямляется, размыкая пушистые угольно-черные ресницы. Ловлю губами бисеринки испарины, проступившей на виске, целую лихорадочный румянец, утыкаюсь носом в мягкие шелковистые пряди волос и вдыхаю, прижимая Максима за поясницу. Очерчиваю растянутую скользкую дырку по краю, вынимаю пальцы, мазнув подушечками по припухшим мышцам, добавляю мази и толкаюсь глубже, наращивая темп, зацеловывая горячую кожу под линией челюсти, шею и ключицы. Максим дрожит, беззвучно орёт, выгибаясь и запрокидывая голову, прикусывая истерзанную нижнюю губу до проступающих рубиновых капелек крови. И смотрит на меня пьяным, совершенно поплывшим взглядом. Растворяюсь в нём. Неразличимые слова скороговоркой срываются с губ и тонут в рваных жарких выдохах, в гулком биении сердец. Мак так манко, так шало улыбается, порнушно слизывая каплю крови с губы, что тормоза выгорают в ноль. Стояк уже болезненно ноет, и я хочу Мака ближе. Сейчас. До влажных шлепков его ягодиц о бёдра. Хочу его насквозь. До воя и сорванного хрипа. Снимаю Макса с колен и бережно укладываю на лопатки, торопливо стягивая с себя джинсы. Ни секунды не медлю — огладив стояк скользкой от мази ладонью, падаю на спину, увлекая Макса на себя. И его не нужно уговаривать. Он ловко мостится сверху, сжимает мои бока коленями, чуть приподнимается, пристраиваясь к стояку, обхватывая у основания, и медленно, миллиметр за миллиметром насаживается, прикусывая нижнюю губу и подрагивая, глухо поскуливая сквозь сбитое дыхание. Выгибается, почти растекаясь по мне, прижимаясь грудью к груди, и вскрикивает, ритмично сжимаясь вокруг ствола. Рву Мака к себе за затылок, сцеловывая сбитое дыхание с искусанных губ, пока другой рукой оглаживаю бедро, сминаю под ладонью ягодицу и, заставляя тягуче-медленно приподняться, на контрасте резко натягиваю до упора. Макс вскрикивает, выгибаясь и запрокидывая голову. Шепчет моё имя сохнущими от сбитого дыхания губами и что-то лепечет. Я удобнее перехватываю его, сминая под обеими ладонями задницу, заставляю почти сняться и резко насадиться снова. И снова. И ещё. И с трудом удерживаюсь, чтобы не подмять его под себя и не втрахать в матрас, уткнув лицом в простыню. Концентрируюсь на пьяном взгляде зелёных глаз, на проступающей испарине. Мак ловит ритм и двигается сам, всхлипывая и сжимаясь вокруг стояка, и я, пользуясь этим, оглаживаю его бёдра. Запускаю ладони под свитер, скольжу по бокам, пересчитываю рёбра и, накрывая соски подушечками больших пальцев, наглаживаю вкруговую. Максим дрожит и стонет, приподнимаясь, опаляет мои губы рваным выдохом и, скуля, падает на грудь, прогибаясь в пояснице, подставляя горячую растянутую задницу. Хочется ближе. Кожей к коже. Тесно. Вплотную. Вплавиться. Сгребая свитер ладонями, в два движения стягиваю шмотку с Макса, и подкидываю бёдра, почти роняя дрожащего упырину на грудь. Шелковистые волосы серебряной волной рассыпаются по плечам. Влажная кожа на его лопатках под моими руками кажется раскалённой. Вязну в топком поплывшем взгляде Мака, стискиваю в ладонях ягодицы до отметин, и, рыкнув, натягиваю его на стояк. Он вскрикивает где-то на грани боли и наслаждения, выгибается, запрокинув голову, и, падая на грудь, дрожит, скуля, отираясь взмокшим лбом о плечо, встречая каждое движение на полпути, и шепчет, шепчет меж шумными короткими выдохами и всхлипами севшим голосом: — МитяМитенькаглубжебыстреетольконеостанавливайся… — скулит, сминая плечи под ладонями, срывается на короткие глухие стоны и силится глотнуть воздуха; и он одуряюще прекрасен в этот момент — полупьяный, мокрый, горячий, румяный и до предела заведённый. — НевздумайостановитьсясейчассильнееещёМить! Мощными размеренными движениями бёдер толкаюсь в пылающую задницу Мака, ловлю губами срывающиеся со лба капли пота, перехватываю его затуманенный взгляд, продолжая вбиваться в тугую дрожащую дырку уже в совершенно дурноватом темпе, и Мак скулит, выпрямляясь на дрожащих коленях. Стараясь вдохнуть поглубже, выгибается, продолжая подаваться навстречу, облизывает пальцы, заводит руку за спину и на пике движения скользит подушечками по стволу от основания вверх. На глухом хрипе меня выгибает под ним. До искр перед глазами, блядь. Почти оглушает. Почти вышвыривает за край. Как удаётся удержаться — не знаю. С нажимом оглаживаю плечи Максима, соскальзываю на бока и тяну его на себя, с силой подкидывая бёдра. Воздух кажется раскалённым и застревает в горле. Лёгкие обжигает огнём. Снова и снова вбиваюсь в Мака, пока перед глазами не начинает вьюжить алая метель. Он потрясающе красив сейчас. Раскрасневшийся, с разметавшимися по плечам упругими локонами… Цепляюсь взглядом за своё имя, покрывшееся заскорузлой корочкой запёкшейся крови, и срываюсь, кажется, пронзая Мака насквозь. Роняю его на грудь, вжимая так, что при каждом движении бёдер стояк отирается о мой пресс, и достаточно толкнуться ещё… И ещё раз, чтобы одновременно взорваться в безумном кайфе. Мак всхлипывает, выгибаясь, сжимаясь и пульсируя, беззвучно вскрикивает, дрожа и падая на грудь, и растекается по мне, цепляясь пальцами за плечи, облизывая пересохшие губы. Ловлю губами его открытый в рваном вскрике рот, сцеловываю сбитые выдохи, медленно оглаживаю плечи и дрожащую задницу, и сам растекаюсь под Максом тёплой лужицей, всхлипывая в поцелуй. Нежностью топит. Этого не описать словами — только чувствовать, любя всем сердцем. Такой родной. И такой мой. Осторожно снимаю Мака с члена, скольжу подушечками пальцев по припухшей дрожащей дырке, оглаживая края — ласково, успокаивая, и тяну второй рукой плед на голые плечи Максима. Вот теперь, отдыхай, родной. Дыхание Мака кажется едва уловимым, но сердце всё ещё гулко колотится о мою грудь. Прокусив запястье, прикладываю сочащуюся ранку к пересохшим губам моего упыря, и тот присасывается, будто младенец к груди — тянет сначала жадно, потом расслабляется в полудрёме, пока не успокаивается совсем. Затихаем вместе, растворяясь друг в друге, и так же одновременно проваливаемся в сон, чтобы завтра проснуться. Вместе.