Городские байки

Домой добираемся уже на своих «колёсах». Хоть Мак и бурчит, что чуть не угробили такую девочку, но с его лица всю дорогу не сходит довольная лыба. За руль он меня не пускает, сославшись на то, что хочет протестировать этот раритет, и не успокаивается, пока не выжимает из старушки всё возможное. До семидесяти мы так и не дотягиваем, но домой добираемся за полтора часа, с гордостью притормаживая у подъезда. Серый, разинув рот, провожает нас взглядом от самого поворота, и восторженно присвистнув, не без зависти замечает: — С этой красавицей с недельку потрахаться, так нос моей ласточке утрёт! Я думал, дед Федор давно её продал… — Такая коровка, знаешь ли, и самому нужна, Серёг! — улыбаюсь, поглаживая Волгу по сверкающему капоту. — Ты меня в яму с этой красоткой пустишь, Серый? — деловито интересуется Максим, и у меня отвисает челюсть. — Мак, так может, лучше мастеру… — Сам управлюсь. Через неделю летать будет. Да и Серый рядом, если дополнительные руки понадобятся, — отрезает Мак, вынимая пакеты с бабулиными закатками из салона. — А я… А мои руки? — Твои? — ржёт Максим, — Вот, держи, — и суёт мне, зараза, в каждую по тяжеленному пакету. — И Багиру Рыжему, наконец, верни — благим матом орёт же. Аж сюда слышно. — Так, значит? Ну-ну! Я — верни?! А кто вчера забрал кота? Не ты ли, упырина упрямый? — бурчу себе под нос, и толкаю дверь подъезда плечом, втискиваясь внутрь. Гир шустро юркает между ног и несётся впереди меня по ступенькам вверх. — Гир! Чёртова зверюга! — шикаю, но куда там — этот зараза уже свешивает морду между перил со второго этажа. — Ну, лифт же есть! Весь в хозяина, скотина… — ворча, прусь с сумками следом. На самом деле, искренняя радость Гира так греет душу, что я и на десятый сумки тащить готов. Рыжий урчит и нетерпеливо скребётся у входа. Сейчас, зверюга! Я ведь обещал. Не успеваю толком открыть дверь, как эти двое практически сбивают меня с ног, отпихивая к стене. С улыбкой наблюдаю за воссоединением кошачьего семейства. Ну, а что?! Подумаешь, кот и кот! Вон, как любовно жмутся и отираются, сплетаясь хвостами! И обо мне забывают оба. Напрочь! Тащу сумки с провизией на кухню, на ходу отбивая входящий. Бля! Как же всё это не ко времени! Да помню я! Помню… И про корпоратив вечером. И про подготовку ребят к новогоднему выступлению. А ещё знаю, что хочу быть сейчас с Максимом. Поди разбери, что творится в его упыриной башке, если смог отмочить такое. А мы ведь и не поговорили толком. С ним рядом, блин, все мысли ниже пояса. Водрузив на плиту турку с кофе, зажигаю газ и проверяю мобильный. Так и есть: два пропущенных от Вероники, один от неугомонного товарища каратиста и… Степаныч. А этому что нужно?.. Успеваю перезвонить только последнему — Мак входит в кухню как раз в момент, когда тот в сердцах клянёт крыс-лаборантов, путающих анализы, своих бездарных коллег, вешающих убийственные диагнозы на абсолютно здоровых детей… Потому что Андрюшка не просто поправился — он в отличной форме и может готовиться к чемпионату. Выслушав, благодарю Степаныча за хорошую новость и с улыбкой пожимаю плечами: — Мак! А ведь он даже не подозревает, да? Считает выздоровление Андрюшки чудом, как и его близкие… И ты всегда работаешь вот так? В тени? — только сейчас осознаю, что за неполный месяц нашего с Максимом знакомства, он у меня на глазах истребил двух неведомых тварей, но об этом известно лишь мне. И никаких тебе геройских почестей, наград и медалей. Всё держится на голом альтруизме. — Ага. Тебя что-то напрягает, прелесть моя? — Мак мягко, по-звериному, крадучись, подходит сзади и обнимает меня со спины, обжигая дыханием ухо. — Если ты хочешь признания, родной, то тебе явно не в охотники. — Ты снова? — прижимаю ладонь Мака к солнечному сплетению, удерживая. — Вот нафиг, м? — Вот именно, Митенька. Нафиг тебе вся эта поебень? — ухмыляется, зараза, и я сжимаю его холодные пальцы до хруста. Мак шипит, пытаясь вывернуться из захвата: — Хорошо! Умолкаю, слышишь?! Хорош заниматься членовредительством! — Я даже не начинал, — выдыхаю, ослабляя тиски, и вмиг серьёзнею. — Максимилиан… Давай договоримся? Эта тема закрыта. Мы вместе. И точка. Наспех выпив кофе, делаю несколько звонков, пока Мак разбирает гостинцы от бабули. Вот куда столько?! Но легче взять, чем объяснить, что моя семья в плане жратвы не удвоилась. Не скажу же я, что лучшим деликатесом для моего кровопийцы служит добрый глоток тягучей, пряной кровушки её единственного внучка! При всём обаянии Мака, увы: «Голову с плеч!» — и никак иначе. Бабуля, в этом плане, непреклонна. М-да! — Макс, я сегодня… — Задержишься, моя прелесть, — заканчивает за меня Мак, деловито расставляя по полкам банки с мёдом, вареньем, и придирчиво разглядывает вязанку с сушёными грибами. — Я постараюсь быстрее… — виновато бурчу, проклиная грёбаный корпоратив и все эти утренники. Позже скажу, что вечером застолье в федерации. Сейчас… Язык не поворачивается. — Угу, — как-то безэмоционально выдыхает упырь, не удостаивая меня и взгляда. — Я обещаю не сдохнуть от тоски, — бросает следом уже игриво, и я согреваюсь об искры на дне его смеющихся глаз. Вот теперь можно спокойно идти! Притянув Мака за затылок, обжигаю его упрямый рот жёстким быстрым поцелуем, сминаю задницу сквозь джинсу, прикусываю мочку уха, и… Полетел!

***

На улице снова метёт. Застёгивая пальто, кутаюсь в шарф, натягиваю перчатки и, погладив котов, бодро направляюсь к знакомому супермаркету. Сумерки медленно окутывают двор, опускаясь на него полупрозрачной чёрной органзой. Серёгиной машины под подъездом нет, как и его самого. Обсудить вопрос гаража сегодня не светит, и это почти печалит меня. Глубоко задумавшись, направляюсь по заснеженной тропинке вперёд, и возле калитки встречаюсь с Танькой, перекидываясь парой фраз. Соседка улыбается и подмигивает мне. — Максик, а не пора ли тебе подстричься? У меня, кстати, диплом есть с курсов! — она тарахтит, как бронепоезд, но это меня уже почти не бесит. — Вчера получила! Может быть, пора что-то сделать с этой гривой? Приходи! Я тебя бесплатно подстригу. Шампусика попьём, я пироженки купила! О, а ещё мне Люська ссылку на такой сайт скинула! О, Максим, тебе понравится! Там есть такое… Такое! — женщины — сто слов в минуту — и никакой конкретики. — Танюха, — смеюсь, качая головой, — тебе, видать, модели нужны? Практикуйся на кошках. Любых. Только не на моих котах. Не трогай пока людей. Меня, честно говоря, и так всё устраивает. Стричься бесполезно. — Но почему? — Танька не унимается, накручивая светлый локон на палец. — У тебя такие волосы! Такие волосы! Так… — Так удачно можно было бы остричь и на парики сдать? — смеюсь, а девчонка легко хлопает меня по плечу хрупкой ладошкой. — Слушай, Максик, ну, давай сделаем тебе полубокс! И оттонируем! — меня пугает радостный дьявольский огонёк предвкушения в её глазах. — Знаешь, как классно будет?! — раньше таких называли чародейками и сжигали на кострах… — Танечка, — возвожу взгляд к небу я; снежинки ложатся на ресницы, глаза неприятно щиплет, — вон, Серёгу возьми постриги. Он давно рвётся к тебе в модели. Я не гожусь. Ну, правда. — Вот же упёртый, — улыбается Таня. — Ну, приходи, я хоть ногти сделаю тебе. Вон, как отросло всё! Да ещё переломал все! — Я на гитаре играл, — тяжко выдыхаю, мысленно прикидывая, как бы удрать половчее. — Прижимать неудобно струны. — Так я тебе укорочу и заново покрою! — воистину неуёмная женщина. — Приходи вечером. — Посмотрим, Танюш, — улыбаюсь, подмигивая ей, и подаюсь к калитке. Таня отмахивается, улыбается и по протоптанной тропинке направляется к подъезду, а я не спеша иду в магазин, размышляя, что бы приготовить на ужин. В супермаркете сегодня тихо и не слишком людно. Беру грибы, моцареллу, пармезан, филе, и решаю приготовить Жульен, возможно, сырный хлеб и овощи в духовке, а на десерт — шоколадный фондан. Но это быстро и легко. Потихоньку собираю все необходимые продукты, торможу у стеллажа с сезонкой, вслушиваясь во въедливую рождественскую музыку, беру пару наборов ёлочных игрушек, мишуру, гирлянды, венок на дверь и, оглядев корзину, волоку к кассе. Своего любимого кассира замечаю издали на привычном месте. Хотя странно — время совершенно не её рабочее. Захватив шоколадку, высыпаю весь товар на ленту, сдёргиваю с крючка пакеты, открываю и говорю ей: — Добрый вечер. Два средних. Девушка улыбается мне. — Вы что-то давно не заходили ночью. — Мы заходили, просто был другой кассир, — отвечаю с улыбкой, пакуя покупки. — Девчонка рыженькая такая, кудрявая. Дня три назад мы точно были. — Лариса, — выдыхает девушка, продолжая сканировать товар. — Это, наверное, была её последняя смена. — Почему? — хмурюсь я. — Девушка тоже вроде бы приятная и быстрая. Хотя Вы мне нравитесь больше. Девчонка смущается, улыбается, но как-то разом смурнеет, выдыхая: — Она шла на работу в ночную, но не дошла. Меня вызвали, а потом весь график сместился. — Не дошла? — я не спеша собираю товар, продолжая беседовать. Положение позволяет — за мной никого. — В каком смысле — не дошла? — Да живёт она на Первомайской. Вы-то, наверное, не знаете всего… — гораздо более вкрадчиво продолжает девчонка. — Это не самый хороший район. Вы же в нашем городе недавно? Есть там одна легенда местная. Там как раз промзона, речпорт, заброшенные заводы, склады, частный сектор… Так вот, говорят, что в этом районе, в частном секторе, всякое случается. И всякое водится… Там несколько лет назад в заводской заброшке каждый месяц трупы находили. Менты всё опечатали, грунтовку перекрыли, дыру в заборе заложили — люди перестали ходить напрямик. Но наш народ непобедим, Вы же понимаете. Двадцать минут времени до автобусной остановки — иногда слишком много. Или слишком мало. Лариса, бывало, срезала через это место. — Вы думаете, с ней что-то случилось? — я оживляюсь мгновенно: сердцебиение учащается, кровь лупит в виски, жаром охотничьего азарта окатывает, как волной. Работа! Вот она — нечисть, о которой говорил Митька! Хоть что-то дельное! — Ну, как Вам сказать?.. — пожимает плечами девушка. — Дома у неё я не была. На звонки она не отвечает. Мне приходится работать без выходных, поэтому поехать к ней я не могу. Да и место там такое… Ехать не хочется. Даже днём. Там бегают огромные стаи диких собак. Знаете, страшно прямо. А вдруг набросятся? Среди бела дня носятся по дорогам. Там же шоссе, пустырь, и вот эти заброшки. Люди там бывают только по крайней необходимости. Страшно даже днём. А что уж говорить про ночь, когда фонари не горят… — А заявление писали? — решаю выяснить заранее. — Знаете, у Ларисы муж есть, — вздыхает девушка. — Но до него мы дозвониться не можем тоже. Да он… Как Вам сказать… Неблагополучный. Ждём, пока протрезвеет. Но у меня двадцать четвертого должен быть выходной всё-таки хотя бы один. Если не получится до тех пор дозвониться, я, наверное, к ней поеду. А! Чуть не забыла! Хотите принять участие в акции? — Нет, спасибо, — улыбаюсь, качая головой. — Сигарет хочу. «Marlboro» красные — две пачки. И охрану вашу кассовую увидеть хочу. Оставлю Вам шоколадку. Девушка благодарит за покупку. Я желаю ей хорошего дня, выхожу из супермаркета и направляюсь в зоомагазин, прищуриваясь. Настроение просто потрясающее. Предвкушение греет кровь. Стая собак? Серьёзно? Заброшка? Трупы каждый месяц? Это прекрасно! Больно мне это что-то напоминает… Что-то, с чем я сталкивался в Англии, году так, примерно, в одна тысяча семьсот девяносто восьмом. В зоомагазине сегодня работает Толенька — стройный хрупкий парнишка с выкрашенной пёстрой чёлкой, десятками разноцветных браслетов на запястьях, в яркой клетчатой рубашке и с приветливой улыбкой на припухших губах. — Доброго денёчка! — радостно встречает меня он. — Вам как всегда? Смотрите! У нас тут появились радужные мышки! — он восторженно бухает передо мной целую коробку, продолжая суетиться. — Такие красивые! Может быть, какая-нибудь Вам приглянётся! Ой! Ещё приехали новые кошачьи дома! И ошейники из натурального материала! И ещё… Я застываю у аквариума, постукивая по стеклу кончиком ногтя с облупившимся матовым чёрным лаком. Толенька обрывает свою речь на полуслове и подходит ко мне. — Вы знаете, что они ядовитые? — тихо интересуется он, с опаской поглядывая на огромного пушистого пёстрого паука за стеклом, мирно копающегося в кокосовом субстрате. — Они прекрасны, — расплываюсь в улыбке я. — Вот того хочу! — тычу пальцем в стекло. — Дайте мне его, то, в чём он живёт, то, что насыпать на дно его жилья, и то, чем кормить этого пушистого красавца. — Уверены? — уточняет Толенька, будто пытается взывать к моему здравомыслию. — У Вас же коты. — Ну, так он же в аквариуме, — усмехаюсь я. — Только… Можно мне его подержать? Толенька тяжко выдыхает, возится, но вскоре сажает паука ко мне на ладонь. Арахнид ведёт себя удивительно спокойно, пока я оглаживаю его пушистую лапку, поэтому, пользуясь возможностью, на всякий случай фоткаю, решая этот снимок показать Митьке. Но не сразу. Немного поиграем. В снежную заметь вываливаюсь я счастливым, одухотворенным и практически сияющим. Теперь в нашей семье появится кто-то пятый. Кто-то маленький, пушистенький, ядовитый и плотоядный. Очаровательный! Я даже не знаю, что меня радует больше: факт появления нового члена семьи, или, возможно, наметившееся новое дело. Щенята! Обожаю глупых, неприспособленных к жизни щенят! Они такие забавные в первое своё полнолуние! Поймай пару щенков — и собери шаурму! Размахивая пакетами, бодро топлю к дому, решая назвать паука Йориком. Первым делом обустраиваю нового жильца, кормлю котов и, хлебнув кефира, пишу сообщение Мите: «Митенька, я должен тебе сообщить срочную новость…» Делаю паузу в пятнадцать минут, тем временем нарезая помытые грибы и натирая сыр. Закуривая, улыбаюсь, присаживаясь на кухонный диван, даю кошакам по кусочку куриной сырой грудки, вытираю руки салфеткой и пишу новое сообщение: «Я был в магазине и встретил там очаровательного яркого мальчика. Даже вполне сформировавшегося мужчину, наверное. Не знаю, как сообщить тебе об этом, милый, но я привел его к нам домой. Как ты относишься к тому, что наша семья немного расширится?» Улыбаюсь закрываю «Viber» и полностью ухожу в приготовление ужина. Пока остывает Жульен и запекаются овощи, быстро навожу в квартире лад, перемешиваю тесто, оставляя подходить в тепле под полотенцем, мою руки и выкладываю на заправленной постели своё оружие. Решаю ограничиться сегодня парой стволов, десятком маленьких пузырьков с настойкой аконита, серебряными пулями и посеребрённым ножом. Хлеб печётся быстро, пока я собираюсь. «Viber» не открываю специально. Телефон пиликает чем-то, но я даже не смотрю. Оставляю хлеб остывать, быстро одеваюсь, шнурую берцы и выскакиваю в подъезд, сбегая вниз через три ступеньки. До нужного района я доберусь быстро и легко. Ещё рано. Транспорт ходит исправно. Вот, обратно будет сложно, если задержусь. Но сначала нужно хотя бы просто осмотреть местность, потому, думаю, к ужину вернусь. Митька даже ничего не узнает.

***

В школе о Вольдемаре, кажется, совсем забыли — будто его и не было вовсе. Предновогодняя суета, дети на переменах носятся, обсуждая предстоящие каникулы, и я с трудом присмиряю своих на треше. Отрабатываем несколько показательных номеров для утренника — и на этом всё. Мой мобильный призывно пиликает входящим, но прочесть сразу не выходит. Жопой чую — от Макса, и, как только малые гурьбой ломятся в раздевалку, уединяюсь с телефоном в тренерской. Есть полчаса свободного времени между трешами, как раз хватит… Блядь! Что за… «…Я был в магазине и встретил там очаровательного яркого мальчика…» Сглатываю, тру глаза, надеясь, что померещилось. «…я привел его к нам домой. Как ты относишься к тому…» Охуеть! Макс! Какого происходит?! Сразу вспоминаю его фразу: «Обещаю без тебя не сдохнуть», недавний побег… Перечитываю сообщение снова, выискивая хоть какую-то лазейку подумать, что это тупой упыриный развод, но мобильный снова вибрирует в руках, и мне хочется заткнуть его к чертям. Не открываю. Достаточно того, что уже прочёл. Расширится, значит? Семья? Ну-ну! Мозг напрочь отказывается соображать. Ну, с чем я не справляюсь? Блядь! Зачем нам расширяться? Я ж этой ненасытной сволочи только залечил задницу! Ну, куда?! Меня вполне устраивает размер нашей семьи… Пальцы скользят по сенсору, мажут по буквам, но Т9 услужливо правит мой запрос в «Гугл», и уже через пару секунд читаю кучу советов от знающих людей. Открыв пару вкладок, понимаю: все проблемы с партнёром уходят корнями в то, что ты его мало трахаешь. Или плохо трахаешь. Или много и хорошо, но не его… Мало?! Я понимаю, что жопа у Мака бессмертная, но, блядь! Куда больше?! Плохо?! Ну… Судя по его сорванному голосу… По поплывшему взгляду… К тому же, ведь можно же через рот, ну! А последнее и вовсе не ко мне. Даже в мыслях! Ни единого взгляда на сторону! Горечь захлёстывает волной и это даже не обида. И не ревность! Не могу идентифицировать свои чувства, но в одном уверен наверняка — ничего расширять мы не будем! Это война!

***

Выкатываюсь из пустого трамвая на абсолютно безлюдную остановку, замираю, поглубже вдыхая стылый зимний воздух, и прячу край шарфа под ворот пальто. Здесь пусто и совершенно безлюдно. Рядом заброшенный хлебозавод, база-холодильник, тоже, видимо, пустующая со времён распада Советского Союза, впереди раздолбанная бетонка, по обе стороны от которой складские строения и гаражи. Иду вперёд под карканье голодного воронья, кружащего над головой огромными чёрными тучами. Картинка чем-то напоминает сцену из «Обители зла». Немного жутковато было бы, если бы на своём веку мне не приходилось повидать гораздо более угнетающие вещи. Не спеша направляюсь вперёд по раскуроченной дороге, которая, судя по виду, перенесла не одну бомбёжку. Сумерки медленно сгущаются, и запустение да разруха, царящие здесь, в них ощущаются почему-то острее. Вороньё постепенно затихает, а снегопад усиливается. Чем глубже пробираюсь по пустующей дороге, на которой мне не встречается ни одного автомобиля или пешехода, тем больше пейзаж напоминает сцену из постапокалиптического ужастика. У железнодорожного переезда под шлагбаумом спит стая собак, но стоит подойти к ним ближе, все псы начинают глухо злобно рычать, сверкая жёлтыми глазами из тьмы. Только усмехаюсь, качая головой. Спокойно, собачки. Вы мне совершенно неинтересны. Более интересны ваши клыкастые собратья. Но, если вы так спокойно здесь отдыхаете, а не бросаетесь перепугано врассыпную с жалобным скулежом, значит, волки достаточно далеко. Дохожу до перекрёстка у разваленной старой церквушки, закуриваю, вглядываясь во мрак, и стараюсь рассмотреть на фоне потемневшего неба очертания заводских труб, полуразрушенных строений и цеховых лестниц. Добираюсь до поворота, тушу окурок о подошву ботинка, выдыхаю и, прищуриваясь, присматриваю. Местность радует. Совершенно пустая бетонка, впереди заброшенные поля, на которых щетинятся заледеневшими скелетами высохшие сорняки, реденькая посадка, продуваемая всеми ветрами, и открытый простор. Прикрывая глаза и прислушиваясь, глубоко вдыхаю, стараясь разбить смесь запахов на составляющие. Обыкновенная промзона. Мокрой псиной не воняет, что удивительно. Где-то рядом маслобойка. Пахнет жареными семечками и свежим маслом. Вдалеке едва различимо грохочет металл о металл, матюкаются мужики, паровозные гудки разрезают свистом вечернюю тишину. Присаживаюсь на корточки и прикладываю ладонь к холодному бетону у островка сметённого к обочине сухого снега. Километрах в трёх отсюда с немалой скоростью, несмотря на хреновую видимость и усиливающийся снегопад, по трассе несётся тяжелая фура. Это всё. Никакого транспорта, никаких, пролетающих мимо, автомобилей. Никого живого. Только голодные бездомные псы да вороньё. Отличный райончик, если ты собираешься кого-то грохнуть. Здесь никого нет. Никто не услышит твоих криков. Никто не придёт на помощь. Никто даже не будет знать, где под толстым слоем снега покоится твой труп. Уютное местечко. Если девчонка из супермаркета ходила через этот район до остановки, выследить и грохнуть её здесь не составило бы труда даже обычному убийце, не наделённому сверхъестественными способностями. Что уж говорить об оборотне?.. Гипотетически — оборотне. Поглубже вдыхаю и выдыхаю, озираясь по сторонам. В сотне метров от поворота чернеет очертаниями заброшенный цех. Здесь есть грунтовка, ведущая мимо него к полю, чтобы срезать угол и не идти по трассе. Снег, конечно, никто не расчищает, но прямо по нему вдоль дороги виднеется несколько протоптанных тропок. Люди всё-таки здесь ходят. Нечасто, но ходят. Медленно иду вперёд, вслушиваясь в скрип снега под подошвами ботинок да свист ветра, проникающего в заброшенные цеха сквозь чернеющие провалы окон заводских помещений, скалящихся осколками разбитых грязных стёкол. Митьке не понравилось бы это место. Здесь тихо и жутко именно из-за того, что пусто, слишком много заброшенных строений, давно покрытых пылью и ржавчиной, поеденных временем и тленом. И ни единого фонаря. Медленно осматриваюсь, выдыхая облачка пара в морозный воздух. На старых трубах чуть поодаль да на крышах пустующих строений трепещут под порывами ветра тонкие молоденькие деревца. Метёт позёмка. Дрожит колючка на куске давно проржавевшей сетки, выполнявшей здесь когда-то, надо полагать, оградительную функцию. В пустой, выгоревшей на солнце будке на КПП у шлагбаума глухо скулит брошенный щенок. Несколько минут рассматриваю истоптанный снег под ногами, присаживаюсь и накрываю ладонью чётко отпечатавшийся след. Большая когтистая лапа. Рядом такая же, но чуть поменьше. След совершенно не похож на собачий. Спутать невозможно. Медленно продвигаясь вперёд, к поросли молоденьких акаций, дохожу до внешней лестницы, ведущей в цех, и застываю, прислушиваясь. Странный шорох и шелест совсем близко. Словно что-то трепещет на ветру. Цепляется за ветки колючего кустарника на углу цеха. Не спеша подхожу к нему и осторожно снимаю с колючек шёлковый шарф. Ткань, потрёпанная ветром и хорошо вымороженная за эти дни, всё равно хранит аромат духов, неуловимый для человеческого обоняния. Что-то лёгкое и цветочное. Явно не по сезону, как и сама тряпка. Женщины. В такой мороз повесить на шею такую хрень… Убираю шарф в карман и медленно направляюсь к ступенькам, закуривая. Присаживаюсь и присматриваюсь. Волчьи следы отчётливо видны на толстом слое покрывшего металл снега. Они уходят вверх — к дверному проёму на втором этаже. Поднимаюсь, дохожу до первой площадки и улыбаюсь, скользя подушечками пальцев по тонкой корке наледи на снегу поверх перил. Кто-то совсем недавно держался за них горячей ладонью. Да и человеческие следы под тонким пушистым слоем недавно выпавшего снега на ступеньках всё-таки видны. Выдыхаю и останавливаюсь, присматриваясь. Отличное место. Отсюда всё видно. Да, наверное, с крыши цеха вид куда лучше, но с этой площадки тоже отличный обзор. Идеально просматривается грунтовка внизу до самого поворота на трассу. На всякий случай вынимаю ствол, снимаю с предохранителя и медленно шагаю в цеховой мрак. Здесь пахнет пылью, ржавчиной, мокрой псиной и кровью. Этот запах ни с чем не спутаешь. Под подошвами ботинок мерзко трещит кирпичная крошка, редкие щепки да осколки стекла. Огромное пустое помещение продувается всеми ветрами, проникающими внутрь сквозь чернеющие оконные провалы. Направляюсь вперёд, стараясь быть максимально бесшумными. Хрипло каркнув, с проржавевшей балки под потолком вспархивает перепуганная ворона. Ржавчина осыпается рыжеющей пудрой к ногам. Слишком тихо и пусто. Каждый шаг отдаётся гулким эхом. В помещении ничего нет, кроме старых деревянных ящиков, уже практически разложившихся за прошедшие годы, да покосившегося трухлявого стола в углу, около которого темнеющей горой навалено грязное барахло. Присаживаясь, вдыхаю поглубже и криво усмехаюсь, осторожно снимая с засаленного бушлата клочок серой шерсти. Если волки здесь и были — а они были — сейчас их нет. Нужно приходить днём и искать следы. Волк не один. Здесь стая. Остаётся выяснить, где они кантуются. Эти развалины — отличные угодья для охоты. Но для жизни мало подходят. Возможно, стая обитает где-то в посёлке. Это лучше выяснять, вернувшись сюда при свете дня. Завтра. Выскальзываю на лестницу и осторожно спускаюсь вниз, вслушиваясь в звуки. Проржавевшие ступеньки опасно скрипят даже под моим весом. Где-то в конторском строении негромко постукивает вывернутая оконная рама, раскачивающаяся под порывами ветра и впечатывающаяся в кирпичную кладку. Глухо звякает поеденный ржавчиной металл о металл. Ветер жалобно воет в пустующих заводских помещениях. Ни единого постороннего звука. Никаких признаков волков. Ни одного. Они ушли. Не так далеко и не так давно, но ушли. Выхожу на трассу и, бросив взгляд на мерцающий экран смартфона, закуриваю, решая ускорить шаг. Митька, скорее всего, уже на полпути к дому. По дороге мне не встречается ни единого грузового и легкового автомобиля, ни единого пешехода. Только бездомные псы провожают меня голодными взглядами светящихся глаз. На трамвайной остановке курю, кутаясь в пальто и ёжась. Отвратительный глухой угол почти на окраине города. И ни одной, сука, маршрутки! Ветер здесь продувает насквозь. Отмерзает всё: руки, рожа, жопа, ноги… Колким холодом пробирает до костей. Пустой запоздалый трамвай приходит, как избавление. Запрыгиваю внутрь, совершенно продрогнув. Плюхаюсь на сидение и всматриваюсь в городские огни, мерцающие за окном впереди. Лучше бы успеть домой до того, как вернётся Митька. Не надо ему знать, где я был.

***

Не отвечаю на сообщения Максима. Просто на автомате провожу тренировку, так же на автомате добираюсь домой, и тихо поднимаюсь по ступенькам. На миг замерев перед входной дверью, решаю открыть своим ключом — если эти двое расширяют сейчас… Блядь! Держитесь. Оба! Мягко опускаю сумку на пол, выскальзываю из ботинок, вешаю куртку на вешалку и прислушиваюсь. Тихо. Только сопение спящих котов. Ни единого признака присутствия Макса и этого… яркого петуха. Лишь запах приготовленной еды — и ничего больше. М-да. Думаешь, я у тебя теперь только для пожрать и отвалить? Ну-ну! Придирчиво оглядываю комнату на предмет вещей этого… Ничего. Принюхиваюсь к постельному на кровати — чужого запаха нет, но это ничего не значит. Трахаться здесь было бы перебором, и эти двое решили слинять. И правильно сделали. Что ж, родной! Расширяемся, говоришь? Ну, где трое — там и четвёртый лишним не будет! Ведь так? В башке зреет нездоровый план. Перед глазами всплывают картинки — одна похабнее другой, и меня это странно заводит. Не знаю, что собой являет новая игрушка Макса, но играть мы будем по моим правилам. И начнём прямо сейчас. Принимаю обжигающе-горячий душ и с особенной тщательностью выбриваюсь, довольно подмигивая себе в отражении. В глазах появился опасный блеск, настроение убивать и крушить всё вокруг придаёт мужественности, адреналин лавой разливается по венам — и это хороший знак. Всё идёт по плану. Благо, в шкафу завалялась пара неодёванных шмоток — иссиня-чёрная полупрозрачная шелковая рубашка, в которой я чувствую себя блядищей — она настолько провокационно оттеняет кубики пресса, что будь эта шмотка на Маке, я нагнул бы его там, где сгрёб. А ещё — узкие брюки с низкой посадкой. Чёрные, слегка отливающие холодным блеском и слишком уж откровенно обтягивающие все мои достоинства. Еле втискиваю свой зад в брюки, но, в общем, выгляжу просто улётно! От души обливаюсь одеколоном, волосы укладываю гелем назад и придирчиво осматриваю отражение в зеркале. Отлично! Да! Где-то у меня был серебряный оберег в виде волчьей лапы — отлично смотрится, если расстегнуть ворот рубашки на пару пуговиц. Вот теперь — всё! Поцеловав на удачу перстень Мака в тигровый глаз, достаю из шкафа почти не ношеное пальто, обуваю начищенные до блеска туфли… А! Была не была! Гулять так гулять — еду на такси! Вызвав знакомого водилу, проверяю миски котов — надо же! Мак ещё не протрахал совесть начисто — кошакам голодная смерть не грозит уж точно. Даже рыбные витаминки не доели. Что ж. Теперь пора.

***

Знакомым одеколоном прёт на весь подъезд. Поднимаюсь по ступенькам и криво усмехаюсь. Зачем же столько, милый? Мне гораздо больше нравится, когда ты летишь домой, не успев даже в душ после тренировки, и, вваливаясь в квартиру, пахнешь не давно привычным гелем для душа и свежим цитрусовым парфюмом, а собой. Когда можно мазнуть языком по горячей коже на шее, впитывая её солоноватый привкус, когда можно засосать кончики ещё влажных от испарины волос… Зачем так феромониться? Поменьше, сладкий. Ты очень вкусно пахнешь и без всей этой химической лабуды. Открываю дверь, рассчитывая увидеть полуголого Митьку на тумбочке в коридоре, но… Не вижу. Встречают меня голодным мявком только коты. Йорик мирно копошится в своем субстрате на дне аквариума, зверюги лезут под ноги. Прохожу по квартире, отмечая, что Митькины кроссовки, спортивная сумка и куртка на месте. Значит, ушёл он явно в чём-то другом. Заглядываю в ванную и хмыкаю. Побрился. Душ принимал дома. В хате разит одеколоном так, что тянет проветрить. Заглядываю в кухню. Посуды в мойке нет. К еде малый не притронулся. Ладно. Хорошо. Подождём. Полдесятого… Раздеваюсь на ходу, направляясь в душ. Я не беспокоюсь. У Мити своя жизнь. Мне ясно дали понять, зачем я здесь. Чтобы истреблять нечисть. Чтобы не сдох в склепе от голода и холода. Митька молодой здоровый пацан. Это нормально, что у него своя жизнь, в которую я не вписываюсь. Долго стою под горячими струями воды, отогреваясь после вечерней вылазки, вываливаюсь в клубах пара, натягиваю линялые шорты и растянутую футболку, достаю из тумбочки банки с красками, палитру и кисти, и иду к отштукатуренной стене в студии. Надо чем-то занять руки, пока жду. Размешиваю акрил, окидываю взглядом стенку, притаскиваю из коридора стремянку и, отыскав у Митьки в ящике стола мягкий простой карандаш, начинаю рисовать. В половине первого неясные наброски начинают обретать очертания трансильванского замка, щетинящихся сосен под полной луной, волчьей стаи над обрывом и мчащейся по лесной дороге кареты, запряжённой шестёркой вороных лошадей. Я не думаю, пока рисую. Курю, вытираю о полотенце перепачканные стекающими по кисточке красками пальцы, слушаю шум в подъезде и отдыхаю. Мите не звоню. Даже не подхожу к брошенному на кухонный стол телефону. Сажусь на стремянке, снова закуривая, свешиваю ноги, наблюдая, как коты возятся на полу среди перепачканных красками газет, и думаю, что надо было не потакать. Вообще не лезть. Моё место в склепе. Не среди людей. Нахрена я здесь?.. Только мешать малому? Вся эта история с охотой — просто игра для него. Он не осознает всего, и потому ему пока интересно. Не буду его втягивать ещё больше, интерес поугаснет и Митька сам укажет мне на дверь. Я просто подожду и посмотрю, что будет. Уже знаю, как это будет. Просто не знаю, когда. В подъезде оглушительно грохает входная дверь. Соскальзываю со стремянки и улыбаюсь. Ну-ну… Кто идет домой?! Твои шаги я узнаю где угодно. А чё ж так рано, прелесть моя?.. Чего не утром? Убираю стремянку и банки. Плюхаюсь жопой на тумбу в тёмном коридоре и мысленно считаю от десяти, скрещивая руки на груди. Смелее, милый. Чё ж походка-то такая неуверенная, Митенька?.. Хороший вечер? Ну-ну…

***

Мир вокруг кажется непривычно ярким и радужным. За окном авто мелькают разноцветными огнями витрины, и я ловлю себя на мысли, что хочу выпить. Для смелости, раскрепощённости — ну, для чего пьют, собираясь на съём? И мне совершенно пофиг сейчас, чем закончится вечер — сверху, снизу… Главное — на глазах у моей сволочи. Расширяться — значит, с полной отдачей! Первый коктейль опрокидываю практически залпом, скользя ищущим взглядом по знакомым лицам. Блядь! А перед глазами платиновые локоны и припухшие, искривлённые в насмешливой полуулыбке губы упырины. С шумом выдыхаю, кивком приветствую шефа, шало улыбаюсь Веронике, отмечая её весьма сексуальный вид — даже не подозревал о наличии груди у этой пацанки, а тут… М-да! Но я не за этим здесь, увы! Впрочем, Ника, кажется, считает иначе. — Дим! А я уже заказала нам пломбир с ликёром! Ты… — восхищённо щебечет милая коллега, беззастенчиво на меня пялясь. — Я только за, Ник! Два «Космо»! — кричу бармену за стойкой, и тот начинает колдовать над бокалами. — Ты шикарна, тебе уже говорили?! Опускаюсь на уютный диванчик рядом, продолжая выцеливать в танцующей толпе хоть кого-то… Ну хоть мало-мальски подходящего, но, блин, даже не шевелится ничего! Всё тускло и уныло. Ника щебечет, слизывая юрким язычком мороженое, и старательно силится перехватить мой взгляд, но я не подыгрываю. Тянусь за бокалом «Космо», киваю на второй Веронике, и та с удовольствием присоединяется: — За исполнение желаний, Дим! — срывается с её кроваво-алых губ. Девушка ёрзает на сиденье, жмётся ближе, а через мгновение её тёплое бедро вскользь касается моего. Если это и есть твоё желание, милая, то ты обидно ошиблась. Выпиваю «Космо» в два глотка, чувствуя, как приятно ведёт голову. Расслабляюсь. Вероника тащит меня на танцпол, смеётся, предлагая участвовать в дурацком конкурсе с ёлочными шарами. Даже моих захмелевших мозгов хватает, чтобы понять, что просунуть их из одной моей штанины в другую технически невозможно, но Ника сдаётся только после того, как опустившись на колени, демонстрирует во всей красе своё декольте. — Вот видишь! — отшучиваюсь, помогая девушке подняться. — Не в этот раз! Ника пошатывается на своих шпильках и вдруг бухается мне на грудь, облапывая задницу. Вроде нечаянно, но… Ёлки! Ну, какого?! Мне нужен очаровательный яркий мальчик! Такой, чтобы хоть на два тона ярче того — расширяющего семью… — «Секс на пляже» вы заказывали?! — звонкий голос очаровательной официантки в костюме снегурочки разбивает возникшую неловкость. — Мы только за! — широко улыбаюсь, забирая оба коктейля. Да! Секс нам с Никой не грозит, но, вот, накачаться до полуобморочного — запросто! Слабо помню, что происходит после. Лаймовый вкус «Мохито» сменяется пузырчатым шампанским, в котором мы, смеясь как дети, пытаемся утопить шоколад. Потом шампанское из бутылки где-то на скамейке под снегом, пока мы с Никой ждём такси… Потом мы даже пытаемся целоваться, но её сладкие духи, вкус помады… Бррр… На вопрос, чей адрес называть, я бурчу не ей — водителю: — Сначала отвезём девушку, — и всем всё становится понятно. А потом я тупо допиваю шампанское, мерно покачиваясь на скрипучих качелях в нашем дворе и сверля злым взглядом светящиеся в нашей квартире окна. План с треском проваливается! Бабу в дом я не приведу, а тот — яркий — уже вовсю расширяет моего Мака… Холода не чувствую. Вообще ничего не чувствую. Просто… Заканчивается шампанское. И сидеть здесь жёстко и одиноко. Да и… Не могу отказать себе в удовольствии спустить за патлы этого яркого с лестницы. Какого чёрта?! Тянуть лапищи к моему?! У Мака даже на груди написано… Мой! Внутри закипает святая ярость. Но, блин, ноги как ватные. Зато в руках ещё есть силища! Балансируя, чтобы позорно не навернуться, медленно, крошечными шажками продвигаюсь к подъезду и с гордостью победителя отворяю скрипучую дверь. Про лифт вспоминаю между вторым и третьим, но, цепляясь за перила, упорно ползу дальше — даже в захмелевшем мозгу мелькает мысль, что провести ночь в застрявшей кабинке, в паре метров от… этих… Выкусите! Я дойду!