Городские байки

Упираюсь жопой в край тумбочки, скрещиваю руки на груди и, изогнув бровь, с интересом слушаю копошение за дверью, прожигая лакированную обшивку многозначительным взглядом. То, что за дверью, отчаянно силится попасть ключом в замочную скважину, пыхтит и чертыхается, но всё же вваливается в квартиру, едва не припечатывая меня злосчастной дверью. И несёт от этого пьянючего создания… Блядь! Внутренности скручивает в узел. То, что за десять метров от Митьки тащит алкоголем — это одно. Но я чувствую чужой — бабий — запах, и во мне что-то ломается. Точнее, во мне крепнет убеждение, что мальчик вполне себе хорошо проводит время, и четырёхсотлетний упырь ему нахрен не сдался. Мальчик, меж тем, поднимает на меня преданный взгляд пьяных синих очей, хлопает длинными ресницами, икает, придерживаясь за дверь шкафа, оставляет на стекле отпечаток пятерни и, обдавая восхитительной смесью ароматов перегара и мерзкой бабьей помады, выдыхает: — Привет… Ик! На ходу разуваясь, бурчит что-то невразумительное, нагибается, сгребая туфли в охапку, и, отираясь о стены, врезаясь в косяки, в буквальном смысле устраивает обыск. На дне ясных очей Митьки пылает адово пламя праведного гнева. Едва держась на ногах, эта жертва корпоративного угара рыскает по комнате, что-то явно вынюхивая. Срывает покрывало с постели, прижимая туфли к груди теснее. Разочарованно отбрасывает тряпку на пол и, полоснув по мне взглядом, словно плетью, с видом обличителя распахивает шкаф. — Где он? — хлопает ресницами малый, приподнимаясь на носочках, и тянется к антресоли, заваливаясь вправо, но, на счастье, цепляется за рубашки в шкафу, удерживаясь на ногах. — Где новый член… Ик?! — Чей член, малыш? — казалось бы, сильнее изогнуть бровь невозможно, но мне удаётся. — Никаких новых членов в доме нет, — яда в голосе столько, что можно сцеживать и сдавать в аптеку. — Ты бы сказал, если тебе моего мало. Найдём решение. Безвыходных ситуаций не бывает. Сходим в сексшоп, через инет закажем или, если уж совсем печально всё, найдем живого членоносца. Тебе какой новый член хочется, милый? Мне бы заткнуть хайло к хуям. Но нет. Нормальные герои легких путей не ищут. Кроме прочего… Бомбит! Если не дам выхода своему ехидству сейчас, меня просто разорвёт на куски от скопившегося яда. Митька молча фыркает, суёт мне туфли и, с видом, будто Америку открыл, бухается на пол, заглядывая под кровать. Рыжий с Багирой настороженно шипят, не подпуская его к своему гнезду — видно, и им не по нутру чужой запах. — Нету… Расширителя, — как-то обиженно выдыхает мелкий, виновато пожимая плечами. — Расширителя? — тяну я, поражаясь чудесам собственной мимики. — А что ты ищешь, сладкий? — осторожно интересуюсь, вертя туфли в руках. — Если тебе во втором часу ночи срочно понадобилась анальная пробка, то, опять же — это в сексшоп. Они с одиннадцати — до утра придётся подождать. Нет, мы можем заказать онлайн, но тогда ждать придётся дольше. Так что ты ищешь, чемпион? — в последнем слове столько яда, что можно полк римских легионеров положить. — Не хочу в сексссшшшоп, — упрямится мой герой, продолжая рыскать ищущим взглядом по комнате. Цепляется им за туфли, недоверчиво вертит головой, разглядывая свои руки, находит несоответствие и с гордым видом забирает обувь обратно. — Чемпион… Ик… Ищет яркого этого… Ну… Мак! — пьяно рявкнув, новоявленный Отелло, недавно отлученный от груди, отпихивает меня в сторону, видимо, решая продолжить поиски. — Чемпион ищет яркий новый член? — мне бы прекратить язвить, но не получается. — Так ты бы раньше сказал. Я тебе на Новый год подарю: яркий, радужный — всё как ты любишь. Какой размер ты предпочитаешь? Зная твои замашки в постели, думаю, надо что-то внушительное… — Ммм? Я тебя предпочччиттаю, — Митя запинается и, пошатываясь, бредёт в ванную. Шуршит шторой, обрывая её с петель, неудовлетворенно закрывает дверь и торопливо, насколько это возможно в его состоянии, шлёпает в кухню. Медленно иду за ним, на тот случай, если мой бухарик всё-таки рухнет прямо посреди коридора, не снеся судьбы тяжёлой. Впрочем, он не падает. Стоит! Сука! Как… Эххх! Тут бы спошлить… Но нет желания. С интересом наблюдаю, не совсем понимая, зачем новоявленный Отелло заглядывает в холодильник. Но тот совершенно естественно кладёт на полку рядом с палкой московской свои туфли и с умным видом закрывает дверь. — Ушёл, что ли? — смешно разводит руками и будто сразу расслабляется, осознав, что мы в квартире одни. Почти падает на стул, громыхая ножками стола, но нет! Приземлиться не успевает. Тут же подрывается снова и так стремительно направляется к балконной двери, что я едва успеваю ухватить эту пьянь за рубашку. — Ты куда топишь, инвалид?! — все моё самообладание резко накрывается пиздой. Если этот, сука, Найтвинг, полетит с балкона, ему уже никакой хирург не поможет! — Я не инвалид! — орёт он, силясь вывернуться. — Будешь, — холодно печатаю, сощуриваясь, и хорошенько встряхиваю его. — Ну, не тряси ты ммменя… — икнув, тянет это недоразумение и оседает в моих руках. — Я и сам… того этого… — хватает ртом воздух, пытаясь избежать приступа икоты, и как-то беспомощно косится в сторону раковины. Тряхануть бы это чудовище хорошенько, чтобы неповадно было, но Митька как-то подозрительно бледнеет, тянется к вороту своей блядской рубашки, рвёт его, не расстёгивая, рассыпая пуговицы по полу, и, жопой чую, сейчас моё сокровище блеванёт. — Отнеси меня в таз, — пытаясь скорчить моську шрековского кота, мелкий снова громко икает и на миг задумывается, выдавая следом: — Не. Таз — в меня… — и так хлопает ресницами, преданно глядя на меня, сучёныш, что я бы непременно умилился, если бы на вороте рубашки моего Отелло не красовался отпечаток от кроваво-алой губной помады. Ну-ну… Даже так?.. Интересно… Как далеко ты зашёл, сладкий? — Люююю-ик!-бимый! — требовательно тянет он, цепляясь за плечи, и я не могу устоять — подхватываю мелкое чудовище на руки и несу в спальню. Осторожно укладываю на постель, но… Куда там, блядь! Он подскакивает, снося на своем пути торшер, чуть не наступая на Багиру, и с такой прытью метётся в ванную, что я, признаюсь, даже восхищаюсь его скоростью. Хлопает дверью туалета перед моим носом, и, надо полагать, блюёт фонтаном. — Не смотри на меня! — истошно орёт чемпион между приступами рвоты, и его выворачивает снова. — И коттты… пусть не смотрят! — Не отвлекайся, милый, — криво злорадно усмехаюсь джокеровской лыбой, раздумывая, то ли сразу промыть желудок бедолаге, то ли дать проблеваться, раз уж оно само просится. Прислоняюсь спиной к двери, тихонько постукивая костяшками, и негромко зову: — Милый? Судя по звукам, его от этого обращения тянет блевать. — Может, чайку? — Не надо! — от чайки, судя по звукам, тоже… — Может, дверь откроешь? — Нет! — орёт Митя, и его снова выворачивает. Не дожидаясь следующего приступа, иду на кухню ставить чай. Пока закипает вода, открываю холодильник и, бля… Упираюсь взглядом в грёбаные туфли! Уже порываюсь их выкинуть нахуй, но из туалета доносится звук очередного фонтана, и я, усмехнувшись, оставляю туфли там, куда хозяином положены. Беру лимон и минералку, вспоминаю, что не так давно покупал соду, выкладываю все ингредиенты на стол и колочу болтушку. М-да. Теперь бы вытащить красавца из сортира и влить это пойло в его очаровательное горло. — Митя, сука! — жёстко гаркаю, колотя о тонкое дерево. — Если ты не откроешь, я вышибу эту ёбаную дверь к хуям. Считаю до пяти! Раз — Митя, я не шучу! Два — ты осознаешь, что тебе пизда?! Три — буду пиздить, пока не уссышься! Четыре — а потом пиздить за то, что уссался! Пять! Дверь с жалобным скрипом приоткрывается, и в следующую секунду в узкую щель просовывается взмокшее, бледное лицо Митьки с припухшим, растрескавшимся, нелепо лыбящимся ртом — Нечем. Ссать! — неестественно воодушевленно, радостно даже как-то, делится информацией он. — Милый, — расплываясь в улыбке, я рывком притягиваю его к себе и сую в руки чашку. — Мы сейчас это исправим. Пей! До дна! Бухая любвеобильная гадина! Митька, пятясь обратно, всё же берёт чашку и делает глоток на пробу, но тут же кривится, отплёвываясь, и суёт тару обратно. — Нееет, — отрезаю я, снова поднося её к губам несостоявшегося алкаша. — Пей! — Невкусно… — капризно тянет тот, стягивая с себя мокрую изгвазданную рубашку, и пытается повесить её на моё плечо. Совсем страх потерял, мелкий! Перехватываю его за шею под линией роста волос и заглядываю в глаза. — Пей! — рявкаю требовательно. И он глотает. Морщится, пытается увернуться и праведно возмутиться между глотками, но я убираю чашку, лишь убедившись, что её содержимое выпито мучеником до капли. — Какая же гадость эта твоя… — договорить крылатую фразу Митька не успевает: зажав рот, делает резкий поворот на сто восемьдесят и шумным фонтаном выплёскивается в унитаз. Смотреть на это страдающее чудовище без содрогания, честно говоря, уже не выходит. Ну нахуя так ужираться? — Почему ттак некрассиво? — искренне удивляется малый, скашивая на меня растерянный взгляд ясных голубых очей. — А коктейли были радужные… И шампанское с пузыриками… — А ты и блевать радугой собирался?! — хмыкаю, протягивая полотенце. — Оботрись, чудовище. Чайник на кухне разрывается пронзительным свистом. Насильно выволакиваю Митьку из туалета и усаживаю на диванчик, на всякий, водружая на его колени таз. — Думаю, куда тебя сначала — в душ, потом чаем отпаивать, или сперва чай? — рассуждаю вслух, отмечая, что малого начинает нехило знобить. — Ххоллодднно, бллллядть… — отстукивая зубами чечётку, он вжимается в таз, как в родной, и почти с вожделением смотрит на парующий чайник. Нет. Так дело не пойдёт. Нужно смыть с всю эту грязь… И запах. Чужой сладкий запах, от которого меня тоже тянет проблеваться. Нет, это не запах секса. Да и какой в таком состоянии секс? Но будет завтра. И послезавтра. Если Митьку потянуло на бабу, значит… Сначала в душ. Не хочу об этом думать. — Тебе нужно согреться, — говорю на выдохе, ментальной ссаной тряпкой прогоняя все рассуждения на тему бабы к ебеням. — Снимай шмотки и дуй под горячий душ. А я приготовлю чай. Есть возражения? — Я хочу с тобой… — Я тоже много чего хочу, — отрезаю жёстко. — Но, увы, с этим как-то не срослось. Пшёл в душ, алкаш вонючий! От тебя за три километра несёт надушенной напудренной пиздой! Вон с глаз моих! Живо! Митька аж рот открывает в изумлении и, кажется, сразу трезвеет, весь поджимаясь. Отставляет таз, пошатываясь, цепляется за столешницу, и, как побитый щенок, плетётся в ванну. Чем он там занимается — могу только догадываться. Но гелями всех мастей несёт так, что тянет проветрить хату. Бесит. Он, сука, пиздецки бесит меня! Особенно еще и потому, что он в нулину, когда сам я — как стекло. Был бы в его состоянии — мы бы стопудово пришли к консенсусу. А сейчас… Как же мне хочется отпиздить его до кровавых соплей! А потом целовать… Господи! И похуй! Всё похуй! Вот, прямо сейчас, сгрести за шлёвки понтовых узких штанов, вмазать по роже так, чтоб в стену в прихожей впечатался, поднять с пола за отросшие прядки волос, прижать к груди и впиться в губы, сдирая грёбаное барахло к чертям, разворачивая и… Только нахуя ему я теперь? И это простое осознание отрезвляет круче, чем ведро родниковой воды. Крепкий чёрный чай уже успевает подостыть, когда Митька в облаке пара таки вываливается из ванной. Совершенно голый, раскрасневшийся и чертовски… аппетитный. Аж скулы сводит. Шлёпая босыми ногами и оставляя влажные следы на кафеле, это недоразумение, позабыв страх, направляется прямиком ко мне и почти падает в мои объятия. Пахнет блэковским аксом и выглядит человеком. Практически. И постанывает, когда я прижимаю его к груди, чувствуя, как тёплая вкусная кровь циркулирует в его венах. Как аппетитно он пахнет. Как заполошно бьётся сердечко, как… Но стоит мне только представить, как какая-то пизда, прижимаясь своими сиськами к груди, засасывала губы, лапая его за яйца — меня начинает тошнить. — Чё надо? — интересуюсь, встряхивая его за плечи и заглядывая в глаза. Делается резко и незамедлительно холодно. Так холодно, что хочется натянуть тёплый свитер и забраться под одеяло. Желудок сводит голодным спазмом. Стоит только увидеть, как по тёплой бархатистой смуглой коже стекают капельки воды, и в животе начинает предательски урчать. Но. Воображение услужливо подкидывает напомаженные губы на его шее, напомаженные губы, сомкнутые вокруг ствола его члена, напомаженные губы на… И всё. Жрать мне больше не хочется. Ни грамма. Ни капли крови. Никогда! И так не сдохну. Даже если царапины и ссадины заживают хуже. Даже если порезы кровоточат. Переживу. Мне не впервой. — Ттебя надо! — упрямо твердит Митька уже вполне осознанным голосом, и лезет, сучёныш, целоваться. — Иди в постель, — требую как-то устало, отстраняя его подальше. — Тебе спать надо. Завтра на работу. — Я с тобой хочу, — обиженно дует губы тот, пытаясь обвить лапы вокруг моей шеи. — И ты говорил про чай… — Я принесу тебе чай в постель, — выдыхаю ещё более холодно. — Пшёл в койку. Живо! Митька не понимает. Он так странно-растерянно смотрит на меня, будто теряя опору, но не находится, что сказать. Механически идёт в комнату и тянет на себя плед, стоит голой заднице коснуться постели. Поджимает под себя ноги и как-то весь уменьшается. Присаживаясь рядом с ним, устраиваю таз около кровати и, поглаживая малого по пустой башке, перебираю прядки его чёлки, прочёсывая, пропуская между пальцами. Глажу по щеке и скуле, очерчиваю губы подушечкой пальца и думаю: «Как много?.. Как много времени ещё у нас есть?» Он сразу оживляется и доверчиво жмётся, ластится, пытается накрыть ладонь своей, но я уворачиваюсь, кутая его в плед. — Я принесу тебе чай, — роняю, жёстко выдохнув, и сглатываю ком в горле. Остывший выплескиваю в раковину, сочтя недостаточно крепким. Быстро завариваю свежий, почти тягучий, почти чифирь, и несу этому мелкому недоразумению. Ну и гадко же ему будет утром! Дурак малолетний. Лучше б водки выпил. Налакаться до свиного состояния коктейлями… С бабьей подачи, конечно. Интересно, он собирался привести её сюда?.. «Мак, знакомься! Это Галина-Надина-Пиздина! Сообразим на троих?» Сука! Со всей дури впечатываю кулак в кафель на подоконнике, казанки кровоточат, по плитке расползаются трещины, остается кровавый смазанный след, но я даже не морщусь. Почти отрезвляет. И багровая пелена не застит глаза. Почти. Выдыхаю, растираю переносицу и, подхватывая чашку, несу этому недоразумению чай. Отмудохать бы тебя, чемпион драный! Был бы человеком — отмудохал бы! Но… На пятой сотне пора уже понимать, что человек имеет право на своё — человеческое — счастье. А ты… Ты просто здесь ненадолго. Митька даже позы не меняет — сидит с нечитаемым выражением на помятой мордахе, и о чём-то кумекает своей захмелевшей башкой. На автомате протягивает руки, забирает чашку чая и, даже не пригубив, хрипит сорванным голосом, не глядя на меня: — Яркий, значит, да? — растягивает гласные, размышляя, и, наконец, делает глоток, сразу меняясь в лице. — Горько, бля! — возмущённо рявкает, вскидывая на меня пьяный взгляд все еще мутных глаз. — Пей — не прошу — требую, неотрывно глядя в его глаза, и присаживаюсь на край кровати, тяжко вздыхая. — И скажи мне, кто там у тебя яркий? Ты опять о члене, что ли? — не было печали, блядь! Экспериментатор хуев! Или хуёв?.. Малый аж поджимается весь, растерянно смотрит, пытается глотать, но закашливается. Что-то в его мозгу явно не срастается. — У него член яркий? Я думал… И где он? Ты сам ведь сказал — привёл домой. Где? Он. Митька снова начинает озираться по сторонам, и, видимо, нарушает зыбкое равновесие своего крайне чувствительного сейчас вестибулярного аппарата. Подрывается с постели, зажимает рот ладонями и собирается мчаться в родной сортир, но цепляется ногой за таз и выплёскивается здесь. Горе луковое. Ну нахрена столько пить?.. Осторожно присаживаясь на корточки рядом, тычу ногтём с облупившимся чёрным лаком меж лопаток и негромко интересуюсь: — Ты можешь внятно объяснить мне, что ты ищешь? И что помнишь до того, как начал потихоньку трезветь? Ну, если ты уже закончил лобызать пол и близко знакомить его со своим богатым внутренним миром, — тяжко выдыхаю и качаю головой. — Ну, нахуя, блядь?.. Ну, таз же есть… Митя икает, морщится и переворачивается в луже чая, перемешанного с шипучкой. И смотрит на меня, сука, преданным взглядом побитого щенка. — Поднялся, — глухо рыкаю, рывком ставлю его на ноги и волоку в ванную. Малый честно сопротивляется, но получается у него слабо. Вытряхиваю гадёныша из одеяла, врубаю холодную воду, заталкиваю эту мелкую скотину в душевую кабину и фиксирую дверь. — Хххолоодддно тут… Бббблядь…— отстукивает зубами это чудовище, и, судя по громыханию, пытается выбраться наружу. А хуёв тебе — как дров! Не прокатит, сладенький. — Не хочу больше в таз… — лупит ладонями по матовому стеклу. — К тебе хочу… — Конечно, — язвительно хмыкаю я. — Ещё скажи: «на ручки». Малолетний алкаш! Пока он продолжает невнятно орать, материться и щёлкать зубами, загружаю стирку, рубашку оставляя в первозданном виде. На долгую память. Выволакиваю Митю из душа, обтираю, не нежничая и не осторожничая, и короткими шлепками мокрой махры по округлой голой жопе, гоню обратно в спальню. — Стоять! — рявкаю у порога — и он покорно стоит, дрожа и щелкая зубами, пока я перестилаю постельное. — Лёг! — ложится, молча, что характерно, и с пугающей покорностью. — И чтоб я звука от тебя не слышал до утра, зараза малолетняя. На пятой сотне ещё с мелочью, не умеющей бухать, я не нянчился! Отбой! И только пикни мне что-то! Протрезвеешь — может, поговорим. Серьёзно. А сейчас уснул! Мигом! Митька сворачивается калачиком, тянет на себя плед, скашивает на меня виновато-пристыженный взгляд, что-то порывается сказать, но с губ срывается только хриплый всхлип. Кутаю малого, сверху укрываю ещё одним одеялом, чувствуя, как детёныш расслабляется, согреваясь. А в следующее мгновение мою ладонь перехватывают и тянут под плед Митькины пальцы, обжимаясь кольцом вокруг запястья. — Мой, — коротко выдыхает и отключается. Совсем. Но стоит мне попытаться высвободить ладонь — тиски его пальцев сжимаются крепче. — Мой. Сажусь на полу, по-турецки скрещивая ноги, и долго прислушиваюсь, дожидаясь, пока сбитое рваное дыхание выровняется. Осторожно высвобождаю ладонь и поправляю плед. Митька дрожит, ёрзает, всхлипывает, поскуливает, но всё-таки стихает и засыпает. Тяжко вздыхая, плетусь в ванную. Развешиваю барахло, кормлю котов и Йорика, развожу моющее, чищу ковер, одеваюсь и иду на улицу. Город начинает потихоньку просыпаться. Редкие маршрутки разрывают светом фар ночную тьму, дворники кое-где, со скрежетом лопаты об асфальт, сгребают выпавший за ночь снег, сонные граждане лениво плетутся на работу. В супермаркете покупаю четыре бутылки «боржоми», курицу, овощи, коктейльные зонтики, трубочки и чешское тёмное. Обслуживает меня незнакомая хмурая тётка. Однозначно, не мой день. Сквозь седую пургу добираюсь до круглосуточной аптеки, покупаю там похмелин, антиполицай, активированный уголь, аспирин и анальгин. Возвращаюсь домой, когда небо уже начинает сереть и гаснут фонари. Варю бульон, проветриваю хату, оставляю таблетки с минералкой на кухонном столе, открываю трёхлитровую банку солёных огурцов от бабули, пихаю туда соломинку, зонтик, на ошмётке бумажного полотенца пишу: «С добрым утром, скотина!» — вот теперь вроде всё. Кастрюлю с бульоном и бутылку пива тоже решаю поставить на стол — не думаю, что, проснувшись, это болеющее похмельем чудовище станет заглядывать под крышку кастрюли на плите. Везде выключаю свет и, после быстрого душа, сгребая котов, уползаю спать в шкаф.

***

Утро. Наверное, это оно. И это ничего, что утро нихрена не доброе — в башке что-то шевелится, пытаясь уложиться на место, но то ли место занято, то ли меня разбудили, а проснуть забыли… Хуёво. До горя просто. Чердак трещит. Во рту будто Рыжий с Багирой нагадили, и рядом нет Макса. Потолок вращается. Желудок сводит спазмом. Как же гадостно, бля! Восстановить в памяти вчерашний вечер в подробностях выходит не сразу. Но по мере того, как я, свесив ноги с кровати, осматриваюсь вокруг, картинки, одна за другой, вспыхивают перед мысленным взором, ужасая своим содержанием. Вернувшись с корпоратива, помню, я искал его — эту яркую сволочь, нового члена семьи… Ага. Щас! И нет — не нашёл. Помню Мака. Злого, как цепной пёс. А ещё… Блядь! Блядьблядьблядь! Мак видел меня таким?! Стыдобища! И как же? Как теперь смотреть в глаза? Отвратная пьянь! И всё из-за грёбаного яркого мудака! Рывком поднимаюсь, тут же опираясь о край тумбочки. До сих пор штормит. Растерянный взгляд цепляется за рубашку на стуле — несколько пуговиц болтаются на ошмётках ниток, на вороте смазанные следы от губной помады… Вероника? Блядь! Я целовался с бабой?! Пазл за пазлом, собирается в цельную картину весь вечер. И практически всё, что произошло дома. Странно. Ведь ни следа чужака! Коты спокойно греются в гнезде и, урча, топчут какую-то тряпку — идиллия. Ни в постели, ни в комнате… Всё на своих местах. Здесь не было. Никого! Запах. Я бы почувствовал. Кутаюсь в простыню и решаюсь принять душ — хочется вернуть себе хоть мало-мальски человеческий облик. Пока фыркаю под жалящими обжигающими струями, снова мелькает мысль: «Где Мак? Неужели я был настолько противен, что он…» Блядь! Как же стыдно! Обернувшись полотенцем, плетусь на кухню. Дико хочется кофе. Нет! Сначала ледяной минералки. Даже после душа штормит. Сейчас бы… Мокрого и солёного. И побольше. Вваливаюсь в кухню, отираясь о дверной косяк, и почти с благоговением присасываюсь к горлышку бутылки. Мак! Спасибо! Я люблю тебя, знаешь?! Хлещу «боржоми» залпом, а взглядом уже пожираю банку с рассолом, из которой издевательски торчит соломинка с блядским зонтиком. Всё моё! Надо! Хочу! Опорожнив бутыль как минимум на треть, чувствую, что попускает. Тянусь за бумажным полотенцем — и здесь был Мак! Читаю его каракули на обрывке — и рожа расплывается в довольной лыбе. Ну, подумаешь, скотина! Но любимая же — признайся! Видимо, недостаточно яркая скотина… Но это ж поправимо! Мысль рождается сразу и взгляд уже ищет мобилу, но отвлекает Рыжий. Этот зверюга, шипя и урча одновременно, тащит в зубах тряпицу, которую они с Гиром хорошенько оттоптали ещё там — в гнезде. Смутно вспоминаю, что именно в этот холщовый обрывок тёть Катя замотала пузырьки с мазью. Валерьянка там, что ли? Рыжий тычется мордой в голень и резко запрыгивает ко мне на колени, оставляя странную тряпку на столе. Трётся, урчит, и как-то непонятно суетится, но я ни черта не понимаю. — Рыжий. Прости, зверюга. У твоего хозяина башка дурная. Вот, Мак придёт… Но кот не сдаётся, косится на тряпку и, блядь, топчет меня, сучёныш! Беру занятный лоскут в руки и принюхиваюсь. Ммм… Аромат кофе… Совершенно неповторимый. Настолько обалденный, что я понимаю: именно кофе мне хочется в это недоброе утро больше всего. До дрожи. Тряпица, будто от порыва ветра, вздрагивает в руке и странным образом становится теплее. Как от раскалённого утюга. Кладу её на стол и с интересом поглаживаю. А после… Уверен, на моей голове начинают шевелиться волосы. На самом деле, мне страшно. Белочка? Так сразу? Но ведь ничто не предвещало! Проморгавшись, навожу резкость. Закрываю и открываю глаза. Снова и снова. Сжимаю Рыжего до хруста — кошак сдавленно пищит — реальный. Но, блядь! Откуда на этой чёртовой тряпке дымящаяся чашка кофе? Это было бы прикольно, если бы не было так страшно. Допился, сука! Кончиками пальцев очерчиваю чашку по краю, и чувствую горячий фарфор. Не глюк. В руки брать не решаюсь. Склоняюсь над столом и осторожно отсёрбываю глоток, смакуя офигенно сваренный кофе. Губы шепчут: «Спасибо» — и это кажется одновременно и нелепым и естественным. В руки чашку так и не беру — тяну кофе из соломинки, думая о том, что реально двинулся на почве… Ну какое пьянство? Скорее… грёбаная ревность. Теперь уже неважно. Рыжий трогательно вылизывает меня — чувствует, котяра, что хозяин совсем плох. М-да. Нужно отрезать ему колбасы. Ссаживаю Рыжуху с колен, бросаю обречённый взгляд на шевелящийся лоскут с чашкой и, невесело усмехнувшись, иду к холодильнику. То, что я вижу, открыв дверцу, приводит меня в шок. В шоке можно находиться постоянно? Или это уже клиника? На полке, рядом с палкой московской, стоят мои — уже достаточно охлаждённые и даже запотевшие — парадно-выходные туфли! Закрываю дверцу. Открываю. Туфли на месте. Оборачиваюсь. Гляжу на стол. Кофейная чашка исчезает. Снова открываю дверцу — туфли на месте! Блядь! Ну что за нахуй?! А теперь со стола исчезает и сама тряпица, и я со стоном тру виски, больше всего на свете желая проснуться заново. Точно! Я сплю. Это всего лишь сон. Сейчас я позвоню Лёхе, попрошу сделать самую болезненную татуху… Две! Ярче — значит, ярче! Чтоб издалека тебя, Мак, яркостью сшибало, заразу. И проснусь. От боли. Натягивая джинсы с неудовольствием морщусь, наблюдая за тем, как Рыжий с Гиром на пару слизывают сливки с чёртовой самобранки. Ничего. Скоро ты исчезнешь из моей головы. Я трезв. И уж точно в своём уме. Просто не успел проснуться. Натянув пайту на голое тело, стараюсь даже боковым зрением не коснуться в сторону сводящей с ума тряпки, на которой минутой ранее подрагивал чешуйчатый рыбий хвост. Если мы и свихнулись, то, как минимум, втроём — Рыжий с Гиром дружно чавкают, и это приятно радует. Созвонившись со Шреком, беру пару бутылок тёмного чешского, мысленно благодарю упырину за заботу и выдвигаюсь из хаты. То, что Шрек в ахуе от моего появления, меня странным образом воодушевляет. Ну да! В реале подобную встречу представить немыслимо и я… Снюсь! Ставлю бутылки с пивом на стол рядом с дымящейся пепельницей, скидываю пайту, оголяя торс, и тем самым ещё больше округляю готовые выкатиться глаза Лёхи. Шрек скептически изгибает бровь, затягиваясь. — Ты зачем раздеваешься в кухне, да ещё на пороге, Димон? — интересуется тихо, тушит сигарету о дно пепельницы и, развернувшись, направляется вглубь квартиры, взмахнув рукой. — Идём-ка. В комнате у него удивительно чисто и свежо. Пахнет мятой, спиртом, и чем-то ещё, химическим, но не противным. Под стенкой кушетка, около занавешенного окна стол, пара стульев, яркая лампа, машинка… Место уже готово к работе. Комп включен, из колонок негромко доносится «Слот». Лёха лезет в тумбочку, достаёт краски, маркер, какую-то странную хрень, бумажные полотенца… Я стою, как вкопанный, и просто наблюдаю. — Ты где бить хочешь? На груди? На спине? И что именно? Эскиз хотя бы приблизительный есть? Я же не понимаю, что ты там себе придумал. Реализм, блэкворк, олд скул, графика, акварель? Что ты хочешь, Димон? Я-то подберу и поправлю, если надо, но хочу понимать, чего ты стремишься добиться. Я только сейчас соображаю, что в душе не чаю, чего хочу. Одно знаю точно — должно быть ярко. И больно. И чтобы мой упырина мог эту красоту как можно чаще лицезреть. — Лёх, я… — жую губу, замявшись. — Ну, не сильно разбираюсь в твоём ремесле. Хочу ярко! И давай от локтя вниз с переходом на кисть немного. — На кисть? Ярко? — судя по тону и выражению лица Лёхи, он невысокого мнения о моих умственных способностях, но не говорит ничего — хмыкает, качает головой и вздыхает. — Одевайся. Замёрзнешь. И рукава подтяни. Обходит меня кругом, берёт за руку, присматривается, ведёт подушечками пальцев по коже на запястье, что-то решает и заглядывает в глаза. — Абстракция? Яркая? Ты сколько спал прошлой ночью и сколько выпил? Это будет долго. И неприятно. Если хочешь ярко, придётся потерпеть. Шок стечёт через час-полтора. Станет хуже. Если тебе херово, ты не спал и не жрал, лучше не сегодня. Если ты у меня тут вырубишься… — Не вырублюсь, — отрезаю я. — Хочу ярко. Сегодня. Сейчас. У меня травм и переломов дохера было. Боль не пугает. Даже приветствуется, — добавляю едва слышно, снова натягивая пайту. — Хорошо, — выдыхает Лёха, прикуривает, затягивается и кивает. — Что бьём? — Лёх? Хочу волка. Чтобы как живой. Или давай двух. Чтобы они стояли рядом на обрыве утёса. Вокруг лес, ну… Острые пики деревьев, пронзающие небо. И небо, знаешь… — увлекаюсь, восторженно вздыхая, и почему-то смущаюсь. Мне вдруг хочется, чтобы это перестало быть сном. — Чтобы небо было радужное, как северное сияние. И чтобы это было… Ну, знаешь, навсегда. Сможешь так? Лёха слушает внимательно, несколько раз меняется в лице, кивает, решает что-то для себя, хмыкает и, выдохнув дым, говорит: — Будет тебе и лес, и волки, и северное сияние. По запястью пустим индейский орнамент, закончим блэкворком, начнем от сгиба локтя им же. Внутри пустим вкруговую лес, волков выделим, потом вобьем цвета. Я всё могу. А ты сможешь? Это долго. Часов шесть. Я бью на совесть. На закуску самое неприятное. И никаких переходов на кисть. Там неудачное место, херово заживает. Плюс ты тренер, работаешь руками, не тревожить рисунок до заживления не сможешь. Значит, волков? Двух? — И чтобы один седой, ну… — А другой — вороной и голубоглазый?! — усмехается Лёха, прищуриваясь. — На левой что бьём? — деловито интересуется, разом серьёзнея. — А на левой… Лёх, а можешь что-то в индейском стиле? Тотем, может, какой? Но чтобы со смыслом. Обережный. И чтобы сочетался с правой, — мысленно перебираю в голове картинки, но выходит каша из разноцветных перьев, орлиных крыльев, ловца сновидений… Брр… — А времени сегодня валом. Вчера корпоратив был, тренера, сам знаешь… — Да уж, нетрудно догадаться — достаточно взглянуть на твою помятую рожу, — ржёт, кивая на кресло рядом, — устраивайся удобнее. — Надевает маску, обрабатывает руки, наполняет ёмкости красками, кладёт гору бумажных полотенец рядом, вскрывает упаковки иголок и проверяет машину. — Мы тебе сделаем сюжет на обеих. Но это больно и долго. Я предпочел бы бить в несколько сеансов, — натягивает перчатки и, обработав предплечья каким-то не вонючим безспиртовым антисептиком, накидывает эскиз просто на коже маркером. — Мне не привыкать. Но тебе будет сложно. У каждого человека свой болевой порог. — Я выдержу. Ты же знаешь, я не бальными танцами занимаюсь, — улыбаюсь, но улыбка тает на губах — только сейчас соображаю, что не оставил записку Маку. И телефон… Дома. На тумбочке у входа. Лёха осматривает руку, прикидывает и, макнув иглу в краску, начинает. Сначала боли практически нет. Просто странная вибрация, лёгкое покалывание — ничего такого. Чёрные линии на запястьях и под сгибами локтей получаются насыщенными. Больно только с внешней стороны под локтём и с внутренней — на запястье. Пиздецки больно, на самом деле, когда Леха закрашивает, вбивая чёрный. Но это… Это не плохая боль — хорошая. Она очищает и отрезвляет. Линии припухают, Лёха смачивает салфетки антисептиком, ненадолго прикладывает, мажет кожу чем-то скользким и ароматным и начинает набивать индейский орнамент просто поверх стёртой разметки. Узор получается аккуратным и симметричным. Линии ровные, тонкие и красивые, и так лихо собираются в сюжет, что я никогда бы, глядя на Лёху, не подумал. У Лёшки получается так классно, что… Я не смогу теперь никогда назвать его Шреком. Не сумею. И не хочу. «Слот» сменяется «Северным флотом», который, в свою очередь, сменяется «Пикником». Сначала появляется утёс и волки на левой. Затем лес, который, сука, кажется мне бесконечным. Лёша пропитывает салфетки антисептиком, приматывает к предплечьям, и мы идём курить. Он заставляет меня размяться, сожрать отварных овощей и запить томатным соком, и даже угощает сигаретой. Курит он что-то лёгкое, пахнущее черникой и ментолом, но башка у меня с похмелья без того кружится, сок с овощами норовит вернуться, и мой мастер только сокрушённо качает головой. Выдаёт мне пару колёс, заставляет запить водой, снимает подсохшие полотенца со следами сукровицы и полосками туши, смазывает кожу чем-то холодящим, и мы продолжаем. Северное сияние — это больно. Не так больно, как лес, но больно. У меня затекают ноги, спина, немеют пальцы и кружится башка. «Пикник» сменяется «Князем», и Лёша начинает вбивать белую краску. И это пиздец. Нижняя губа в кровь. До искр. Но, когда Лёшка смывает антисептиком лишнюю краску… Я понимаю, что оно того стоило. Волки как живые. Кажется, сейчас помчался вперёд меж сосен, переплывут реку и устремятся в лес. Лёша обрабатывает руку, приматывает прохладное и влажное бумажное полотенце, мы курим, мой мастер заклеивает предплечье какой-то плёнкой, после чего жжение становится слабее, и, вздохнув, с сомнением окидывает меня взглядом. — Готов продолжить? — интересуется негромко. — Да, — твёрдо отвечаю я. — Ты бледный, — замечает он недовольно. — Всё нормально, — не отступаю. — В обморок не собираешься? — Лёшка тоже сдаваться не привык. — Нет, — мотаю головой я. — Комната не плывёт? — Лёха, бля! — Лады, — кивает он, выдохнув. — Я тебе чай с молоком приготовлю. Съешь печёное яблоко с орехами и мёдом, выпьешь чая, и потом продолжим. Идёт? Приходится согласиться. Второе предплечье даётся тяжелее. Кажется, значительно больнее, чем в самом начале, но смиренно сижу, не проронив и звука. Руки наливаются. Кольцо Мака приходится снять, хотя это получается не сразу и с трудом. На коже постепенно появляется орнамент, тотем, лес и сияние. Лёшка всё обрабатывает, заклеивает, я его благодарю, оставляю деньги на столе, а когда выкатываюсь в подъезд, с удивлением обнаруживаю, что за окнами совершенно темно. Голова кружится, меня знобит, и по телу растекается усталость сродни той, которая бывает после хорошей тренировки. Сил хватает только на то, чтобы доползти до хаты и утопить кнопку звонка в надежде, что дома ждут. Вот, сейчас дверь откроется, и я бухнусь Маку на грудь, а там… Разберёмся. Он точно знает, что делать с охуевшей от боли, но резко протрезвевшей тушкой. Яркой до рези в глазах. Но с той стороны доносится лишь вошканье котов. Настроение разбивается в хлам от осознания, что Макса нет дома. Ведь ночь на дворе практически! Где его носит? Руки дрожат, и попасть в замочную скважину удаётся с трудом. Дома пахнет свежеприготовленным ужином, но в одиночестве жрать не хочется. Коты сыто урчат, подмяв под себя загадочный лоскут, и даже не бегут навстречу. Меня ничто не трогает. Стягиваю пайту, неосторожно задевая рукавами татухи, и весь напрягаюсь, готовясь к вспышке боли — но всё нормально. Кожу немного тянет, но с этим неприятным ощущением я уже свыкся. Понуро бреду в душ. Нужно немного очухаться — голову ведёт от переизбытка эмоций. А ещё — я волнуюсь. Происходит что-то нехорошее. Неправильное. И оно ширится. Пускает метастазы, как злокачественная опухоль. Я хочу остановить это. Наспех приняв душ, заворачиваюсь в простыню и набираю Макса. Нам нужно поговорить.

***

Просыпаюсь резко. Не просыпаюсь — подрываюсь. Подкидывает. Сердце в горле колотится. Сажусь в шкафу и пару минут не двигаюсь, силясь проморгаться. Выползаю из горы шмоток, морщусь, принюхиваясь, и осматриваюсь. Никого нет. Пусто. Митька ушел. Рано. У него тренировка в три. Интересно, к бабе своей? Ну, собственно, почему нет? К бабе — так к бабе. Что-то ухает в пятки. Гадкое ощущение. Но мне не обидно и не больно. Я понимаю. И… Мне кажется, даже смириться готов. Почти. Пытаюсь накормить котов, но те вертят носом. Хм. Малый покормил? Иду в душ, варю кофе и, пока пью, успеваю перевести две статьи. Есть не хочется. В теле странная лёгкость, несмотря на то, что в башке мрак. Всё нормально, только как-то холодно в квартире. Или холодно только мне?.. Кормлю котов, и, на этот раз зверюги не выделываются. Наблюдая, как смачно они жрут домашний печёночный паштет, задумываюсь, а когда я вообще в последний раз жрал. Вспомнить не получается. Доливаю в свой кофе коньяка, и, пока пью, проверяю оружие. На ужин запекаю мясной рулет с сыром, готовлю рис с овощами и салат с курицей и фасолью. Если Митька явится раньше меня, разогреет. Если он вообще явится сегодня ночевать. Пока печётся шарлотка, утюжу шмотки, быстро одеваюсь, вынимаю готовый пирог и, убедившись, что у котов осталась жратва, покидаю квартиру. На остановке, как и вчера, пустынно и безлюдно. С неба срывается крупа. На голых ветвях редких деревьев голодно каркает вороньё, взирая на меня чёрными бусинами глаза. Где-то вдалеке на трассе грохочет фура, гудит состав на железнодорожных путях. Местные бездомные псы провожают меня настороженными взглядами. Неспешно иду к заводской заброшке, полностью погрузившись в свои мысли. Крупа, тихо шурша, оседает к ногам. Принюхиваюсь и присматриваюсь. Ничего странного, но сегодня здесь пахнет иначе. Весь снег у заводских развалин истоптан. Нет в этом ничего, казалось бы, особенного. Здесь бегают огромные стаи собак. Но следы волчьи. Под проржавевшей металлической лестницей тусклое красное пятно. Кровь почти вымерзла. Но это кровь. Подтягиваю джинсы на коленях, присаживаясь, принюхиваюсь и, мазнув подушечкой по корке льда, облизываю палец. Нечеловеческая. Скорее всего, какой-то заплутавший дурной заяц попал под волчьи зубы. Выбираюсь из-под лестницы, медленно поднимаюсь по ступенькам и криво усмехаюсь. Взгляд цепляется за более тёмные кровавые кляксы на снегу. А вот это уже любопытно… Кровь почти человеческая. И следы тоже. Волк прихрамывал. Он ранен. Навряд ли ушёл далеко. Может, даже ещё здесь. Осторожно, стараясь не создавать лишнего шума, поднимаюсь по лестнице и юркаю в тёмный дверной проём. Принюхиваюсь, осматриваясь по сторонам. Глаза быстро привыкают к полумраку. Сегодня здесь пахнет иначе. Пыльное пустое помещение пахнет кровью. Подбираюсь к горе тряпья и прижимаю ладонь к засаленному бушлату. Ткань влажная, липкая от крови, и ещё хранит живое тепло. Пустующий цех пахнет солью, металлом, мокрой псиной и… Болью — отвратительный горький запах. А ещё — страхом. Этот — кислый и едкий. Побитый щенок услышал меня. Учуял. Но сбежать далеко не успел. Медленно выпрямляюсь, низко опуская голову, занавешиваюсь отросшими прядями волос и усмехаюсь. С балок под потолком, тихо шурша, осыпается ржавчина. Одним резким движением выхватываю стволы из кобур на платформах, и луплю, не целясь. Искрит, как в хреновом кино. Сквозь новые дырки в прохудившейся крыше пробивается тусклый свет с улицы, и в этих ровных лучах отлично видно, как, рыча и пошатываясь, с балки на балку, сверкая глазами, перепрыгивает хвостатая кровожадная тварь. Слишком медленно, как для здорового вервольфа. Он ранен. Но слишком быстро, как для человека. Едва поспеваю за ним. Крутанувшись, перезаряжаю оружие под гулкий стук падающих в пыль у ног магазинов, и снова луплю, не целясь. Волчара скулит, рычит где-то на балках, почти по-человечески кашляет, и о пыльный пол с плеском разбивается тёмная густая кровь. Пробито лёгкое. Он захлёбывается и не успевает регенерировать. Не только я. В этом городе есть ещё один охотник. Распахиваю пальто, выхватываю посеребрённый нож из ножен на поясе и, метнув, под глухой вой мчусь вперёд. На бегу отталкиваюсь от ящиков, затем от стола, подпрыгиваю, крутанувшись, хватаюсь за ржавую балку и, подтягиваясь, выпрямляюсь. Волк смотрит на меня немигающим злым взглядом светящихся, налитых кровью глаз. И, глухо проскулив, бросается вперёд, перепрыгивая с балки на балку. А я — за ним. Не сегодня, хвостатый. Проржавевший металл угрожающе скрипит и скрежещет, куда-то на пол со звоном падают переломанные крепежи, гайки и шурупы, под весом волка обрывается цепь, балка срывается, криво повисая. Вервольф скулит, соскальзывает, цепляясь когтями за проржавевший металл, высекает искры и с глухим грохотом обрушивается в пыль на полу. Прыгаю следом, мягко приземляясь так, что пыль с мелким мусором разлетается прочь, в два прыжка оказываюсь вплотную и, вдавив подошву сапога в продырявленный грудак, ощутимо надавливаю каблуком. Пацан скулит, выгибаясь и всхлипывая. Склоняюсь, перехватываю рукоятку ножа, торчащего из бочины ликана, и, не вынимая, проворачиваю. Оборотень дурным голосом рычит, хрипит и срывается на обычный человеческий крик, хватая меня за щиколотку. Луплю его каблуком в подбородок, наступаю на кадык, пережимаю горло и, склоняясь ниже, злобно шиплю: — Прекратил рыпаться, мерзкая тварь! Будешь хорошим мальчиком — и сдохнешь почти быстро, щенок. Ножи выхватываю из ножен с такой скоростью, что он просто не успевает вывернуться. Вдавливаю колено в грудак, перехватываю запястья и пришпиливаю мальчишку к полу. Лезвия входят в ладони легко. Со щиколотками приходится повозиться, но я справляюсь. Распятый на полу пацан, скулящий в луже крови, на вид едва ли старше Митьки. Огромные карие глаза, вьющиеся отросшие волосы. Вечернее солнце. Начищенная бронза. Он почти красивый. Только волчьи жёлтые глаза выдают его нечеловеческую природу. Упираюсь коленом в пыльные окровавленные доски и медленно проворачиваю лезвие в левой ладони. Мальчишка скулит, дёргается, выгибается от боли и почти воет. Седлаю его бёдра, смачиваю нож в настойке аконита и, устроившись удобнее, верчу лезвие, играя и дожидаясь, пока оно просохнет. — Мы сейчас с тобой поговорим, щенок, — начинаю негромко, прочерчиваю линию по груди. Он скулит и дрожит подо мной, но заметно слабеет даже от небольшого количества яда. — Есть два варианта развития событий, хвостатый. Вариант первый: ты расскажешь мне всё, я сжалюсь и грохну тебя быстро. Вариант второй: ты начнёшь рычать, упираться, изображать образец стоического терпения, но всё равно всё мне расскажешь, после чего будешь долго и мучительно подыхать, как собака. Какой вариант тебе нравится больше? Тварь подо мной рычит и дёргается, силясь вывернуться. Раны кровоточат сильнее, волк скулит, и мне надоедает этот цирк. Загоняю лезвие ему под рёбра, проворачиваю, плещу в рану настойки и удовлетворённо выдыхаю, когда вервольф начинает конвульсивно дёргаться. — Где твоя стая? — негромко спрашиваю. Он скулит, выгибается на лопатках, бухается на пыльный пол снова и тяжело дышит. — Сдохни в муках, — почти рыкает, скаля клыки и сверкая глазами. Из пасти течет темная густая кровь. Воняет медью. — Нееет! — тяну ехидно. — Сдохнешь ты, — усмехаюсь я. — И исключительно в муках. — Они придут за тобой, — рыкает волк, и я, плеснув настойки на раны, наблюдаю, как он корчится. — Именно на это я и надеюсь, милый, — улыбаюсь, прочерчиваю лезвием линию по его щеке, наблюдая, как проступает тёмная отравленная кровь, как под кожей начинает чернеть сетка капилляров, и устраиваюсь удобнее. — Ты, в любом случае, сдохнешь. У нас чуть больше часа, за который ты можешь рассказать, сколько вас в стае и почему вы начали нападать на людей. Что-то изменилось? Новый альфа? Кто ваш вожак и где его найти? — Катись в ад, — рыкает волк, и мне это всё надоедает. — Я уже в нём, — резко выпрямляюсь и, вмазав с ноги по ощерившейся морде, выбиваю клык. Пацан рычит, стонет и плюётся кровью. Надавливаю коленом на кадык и, под жалобный скулёж, вливаю в его пасть настойку. Зажимаю рот и нос, и держу до тех пор, пока хвостатый не сдаётся, всё-таки кашляя, давясь, но глотая ядовитое пойло. — Говори, сука! — рыкаю, перехватываю его за шею и рывком поднимаю с пола. Пацан орёт, трепыхаясь в руках, сучит босыми ногами по скользким от крови доскам и почти теряет сознание. Посеребрённые ножи со звоном разлетаются, бухаясь в вязкую лужу. — Говори, дрянь! — отшвыриваю его в противоположный конец помещения, и щенок припечатывается спиной к грязной стене. Оставляя бурый след на кирпичной кладке, соскальзывает на пол, падая жопой в пыль. В два прыжка оказываюсь рядом, перехватываю его за горло, зажимаю кадык и луплю по клыкастой морде. Позволяю вывернуться, бухнуться к ногам, добавляю носком сапога, беспорядочно пинаю по пустующему помещению, с холодным равнодушием наблюдая, как кровь, которой он кашляет, срываясь каплями на пыльный пол, образует комочки бурой грязи. Загоняю когти под челюсть и выворачиваю кисть, глядя, как под мерзкое бульканье и глухой сдавленный скулеж он почти захлёбывается собственной кровью. — Сколько? — холодно печатаю, выпрямляюсь и облизываю пальцы — кровь отвратительная на вкус. Отравленная. От неё кружит голову, как от палёной водки. Окатываю лезвие настойкой и уже собираюсь загнать под рёбра, но щенок скулит: — Восемь, восемь. Хватит. Просто добей. — С альфой? — я хладнокровен и безразличен, как никогда. На бледном лице пацана отражается мука. На пересохших синюшных губах запёкшаяся кровь, морда мокрая от слёз и испарины. Мне не жаль его. Немного противно. Но жалости нет. — Где вы гнездитесь? — загоняю ногти в рану меж рёбер, выворачиваю кисть и окатываю всё настойкой. Кровь на пальцах тёплая и вязкая. Мальчишка оглушительно орёт, выгибаясь дугой. Я стискиваю ребро и с треском ломаю. — Где?! — мой голос гремит набатом над заброшенным заводом. — Говори, сука! Я всё равно переловлю и перебью твоих собратьев! — ломаю второе. — Всех, — пацан хрипит, захлебываясь кровью, и бьется в конвульсиях. — Адрес! Щенок, кажется, собрав последние силы, выворачивается, успевает двинуть мне когтистой лапой поперёк груди, срывается вперёд, но тут же падает. Яд действует быстро. Волк кашляет, сплёвывает кровавые сгустки и корчится на полу. Снимаю ствол с предохранителя, направляюсь к вервольфу и, когда уже собираюсь снести ему башку, телефон орёт тяжелым роком. Скользкими от крови пальцами выуживаю смарт из кармана, наступаю скулящему перевертышу на кадык, плотнее прижимая тварь к полу, и, бросив короткий взгляд на мерцающий экран, глухо шиплю: — Затухни нахуй! Мне парень звонит, — меняюсь в лице, принимаю вызов и, сильнее надавив на шею полудохлого щенка, заглушаю его жалобный скулёж. — Батюшки! Ну, надо же! Ты проснулся так рано?!