Городские байки

В нетерпении топчусь под дверью, переминаясь с ноги на ногу, присаживаюсь на тумбочку, снова подскакиваю, варю кофе, сжигаю к чертям, замачиваю турку, матерюсь… А Мака всё нет. Когда внизу гулко хлопает входная дверь, меня сразу отпускает. Коты, навострив уши, мчатся в коридор. Домываю турку и, отерев руки о полотенце, выхожу следом. Максима узнаю по шагам. Он недолго возится с ключами, открывает дверь и сразу оказывается в моих объятиях. Ощутимо стискиваю тихо пискнувшую холодную тушку, прижимаю к груди и утыкаюсь носом в серебристые пряди волос у виска. Мак пахнет кровью. Густо и тяжело. До тошноты. А ещё гарью, мокрой псиной, потом и палёной плотью. Я уже знаю этот запах, ни с чем его не спутаю, потому, перехватывая за плечи, осторожно отстраняю моего упыря, заглядывая в усталые изумрудные глаза. — Максим? — голос тихий, но звучит сейчас удивительно твёрдо. — Где ты был? — Охотился, — отвечает он бесцветно, выворачивается из моих рук, прислоняется к стене, прикрывая глаза, и рвано выдыхает. И тут до меня доходит: царапины. На чёрном кашемире пальто, прямо поперёк груди, красуются росчерки от когтей. Шмотка безнадёжно испорчена. Рубашка под ней — тоже. Не спрашиваю ничего. Делаю шаг вперёд, оказываюсь к Маку вплотную, прижимаю его к стене и, медленно расстёгивая пальто, отгибаю пропитавшиеся кровью полы. Макс накрывает кисть ладонью, легонько сжимает, будто пытается остановить меня, и ослабляет хватку. Ведёт линию по запястью, соскальзывает на предплечье и легко стискивает его сквозь слой ткани. Я морщусь, но высвободить руку не пытаюсь. — Тебе больно, — хрипло замечает он; кожа под ладонью пылает. — Тебе тоже, — осторожно расстёгиваю на Максе изодранную рубашку. — От тебя пахнет ментолом, тушью и кровью, — продолжает, нахмурившись, Мак. — А от тебя кровью, гарью и порохом, — пожимаю плечами я. Стягиваю пальто с рубашкой, оглаживаю холодные плечи моего упыря, позволяя тряпкам шлепнуться бесформенной кучей в ногам, склоняюсь и целую рваные края глубоких росчерков на груди. Макс коротко шумно выдыхает, накрывает мой затылок ладонью и, наверное, прикрывает глаза, запрокидывая голову, вытягиваясь. — Митя… — Тшшш, — прижимаю указательный палец к его губам, зацеловывая самую глубокую царапину по всей длине; губы солёные и липкие от крови. — Почему не позвал меня с собой? Максим глухо, нервно, как-то обречённо ржёт, прикладываясь затылком о стену, и всё становится очевидным: с бодуна, после ночной истории, с практически нулевым опытом, после Вероники… Мак не доверяет мне. Он не хочет, чтобы я прикрывал его спину. А я хочу. Я хочу беречь его. Осторожно подхватываю непривычно лёгкую тушку под бёдра, усаживаю Максима на тумбочку и, устраиваясь на полу, по-турецки скрещиваю ноги. Он смотрит с усталым любопытством и молчит. Прижимаю подошву его сапога к бедру, аккуратно расстёгиваю молнию, поглаживаю голень, стягиваю гетр и, оттягивая вверх штанину, касаюсь тёплой кожи губами. Мак вздрагивает. — Что ты делаешь? — видать, хочет съязвить, но получается хрипло и удивлённо. — Уже нагулялся со своей бабой и вернулся? — впрочем, Макс быстро берёт себя в руки, высвобождает лапу и, сгибая в колене, прижимается босой ступнёй к тумбочке. — Умолкни, — незнакомым голосом с непривычной интонацией требую я, расстёгивая и снимая второй сапог. — От тебя воняет смертью и болью, — выпрямляюсь, подхватываю охуевшего Максима на руки и несу в ванную. — Тебе надо в душ. Ты холодный, как покойник. И не регенерируешь. Осторожно снимаю остатки одежды с чересчур самостоятельного упрямца, врубаю напор воды на максимум и ставлю Макса под обжигающе-горячие струи. Он фыркает, пытаясь возразить, что это только в сказках кипячение творит чудеса, и я его заживо сварить хочу, но я непреклонен. — Тебе нужно согреться — раз. И перестань строить из себя ревнивца — два! Это я, между прочим… Короче… Думаю, не совсем подходящее время выяснять, кто из нас больший придурок. Мак шипит, изворачиваясь угрём, и мне кажется, разумнее пропарить его бессмертные кости в горячей ванне. Эх, сейчас бы баньку тёть Кати, да веничек… Помню, дубовым я так и не отходил его задницу, и вот результат — упырина нашёл на неё новые приключения. Набрав ванну до краёв, добавляю пену с ароматом мяты и лайма, лью немного заживляющего масла из пузырька нашей личной ведьмы и, не предупреждая, подхватываю брыкающегося Мака на руки, выволакивая из душевой кабинки, тут же с головой окуная в парующую воду. На всякий. Чтобы не орал. — Что ты… — выныривает, отплёвываясь пеной, — вытворяешь, скотина мелкая? — шипя сквозь зубы, Мак пытается выбраться из ванны, но поскальзывается, и снова с головой скрывается в пенном облаке. Тяжело выдыхаю, сажусь на пол, по-турецки скрещивая ноги, запускаю подушечки пальцев в воду и лениво цепляю мокрые светлые пряди. Максим выныривает, отплёвывается и шипит, прожигая меня злым взглядом. Не страшно. Ни грамма. — Надо поговорить, — негромко ставлю перед фактом, веду кончиками пальцев линию по тёплой белой эмали, на миг опускаю голову и снова встречаюсь взглядом с Маком. — Говори, — ведёт мокрым плечом он. — Я весь — внимание. Бледный и злой. И царапины на груди выглядят нехорошо. И надпись кровоточит. И… Кровоподтёки от засосов ещё не сошли. А на мне уже и следа нет. И имя взялось коркой. И… Это нехило пугает. — Нет, — шлёпнув по бортику ванны мокрой ладонью, качаю головой и подскакиваю. — Так не пойдет. Сиди! Я ща! На предельной скорости мчусь на кухню, едва не сшибив попутно Рыжего, распахиваю дверь бара и изучаю содержимое. Коньяка не хочу. Он воняет клопами! Ликёр — не для этого случая. Водки… Мысль о водке почему-то отзывается неясным нехорошим томлением в желудке. Текила! Выуживаю из холодильника лайм, быстро режу, ссыпаю кусочки в пиалу, сую её на поднос, туда же отправляю пепельницу, пачку сигарет, две стопки, бутылку текилы, солянку, и, захватив зажигалку, возвращаюсь в ванную. Наливаю в обе стопки на треть, одну молча протягиваю Максу. Тот, полоснув меня острым, как бритва, взглядом, не проронив ни слова, опрокидывает налитое, гулко припечатывает рюмку к подносу и жёстко выдыхает: — Ещё. Посыпает кусок лайма солью, облизывает, закуривает, и, немыслимо извернувшись в горячей воде, закидывает парующие лапы на бортик ванны. Наливаю нам по второй до половины, но Максим надавливает указательным пальцем на горлышко, заставляя долить. Молча выпиваем. Перекидываемся взглядами. Я забираю сигарету из его губ, затягиваюсь, выдыхаю дым, возвращаю её, решительно говорю: — Двиньсь! — и начинаю раздеваться. — Ты не влезешь, — невесело ржёт Мак. — Раньше влезал, — наполняю стопки до краёв, сую ему в руки и забираюсь в ванну. Пенная вода вытекает за бортики. Выпиваем синхронно. Ни одного лишнего слова. И снова глаза в глаза. Жарко. Мак солит лайм. Притягиваю упыря за мокрый затылок и слизываю лаймовый сок с солью с шершавых губ. Не целую — жёстко требовательно вгрызаюсь, буквально трахая его рот языком. Мак не отвечает, но и не отталкивает. Отстраняюсь сам. Прижимаюсь лбом ко лбу, рвано выдыхаю и заглядываю в глаза, скользя ладонью ниже, накрывая шею под линией роста волос, осторожно ритмично сминая. — С кем был? — спрашиваю хрипло. — Развлекался с одним плохим мальчишкой, — Мак горько усмехается и смотрит с вызовом. — Задавлю, — сильнее стискиваю пальцами его шею и тихо, почти ласково предупреждаю, отражая улыбку. — Попробуй, — Максим щерит клыки и смотрит всё так же нагло. — Хотя несправедливо. Я же не обещаю тебя задавить, когда стада всевозможных блядей пускают на тебя слюни и текут, представляя твой светлый образ. — Ну да. Ты просто шлёшь смс, что решил расширить семью каким-то уёбком, — завожусь с пол-оборота. Мак несёт такой бред, что его хочется заткнуть. Но он будто не замечает, запальчиво продолжая: — Все эти твои дамочки-коллеги с перекачанными жопами, эти юродивые мамашки с искусственными ресницами, бровями, ногтями, губами и сиськами, все эти студентки из временных групп — я молчу, прошу заметить. Хотя… — язвит, сволочь. — Даже если бы вчера спросил, вряд ли ты сумел бы ответить вразумительно. Она была хороша? Сиськи ничего, или жопа всё-таки получше? Когда планируешь её трахнуть? И меня накрывает. Я не знаю, как и когда, не успеваю себя тормознуть, но выписываю ему такую звонкую пощёчину, что вокруг нас оглушительно плещется вода. Мак отшатывается, смеётся и утирает кровь с разбитой губы. — Это всё? — ехидно интересуется, сверкая нечеловеческими глазами. — Я ожидал чего-то большего. А ты сам — как баба. Хм. Зря. Это было лишним. Физически чувствую, как кровь в венах закипает от гнева. Что ж. Рывком поднимаюсь, пуская волну, и выбираюсь из ванны, расплёскивая воду. Мака хочется вытащить за шкирятник, но рука скользит по мокрому телу, я злюсь, чертыхаюсь, как-то выуживаю ухмыляющегося упыря и сразу впечатываю лопатками в дверь, да так, что тот сдавленно хрипит. — Баба? — рычу, вклинивая колено между бёдер, но Мак только с вызовом глядит на меня своими звериными глазищами. — Ну, давай, — ржёт он, запрокидывая голову. — Ещё пара пощёчин — и начинай мешать сопли со слезами, чемпион. — Сука, — цежу сквозь зубы. — А ты только и ждёшь, чтобы тебя отметелили до кровавых соплей. Решать вопросы через рот за всю свою долгую жизнь так и не научился, придурок, — шиплю, останавливая жёстким поцелуем следующую словесную оплеуху Макса. Тот выворачивается, пытается грызануть меня за губу, ёрзает по двери, но всё это копошение только возбуждает до крайности. А когда я бедром чувствую стояк Мака, обдаёт таким жаром, что тормоза сгорают в ноль. — Ещё раз, — вгрызаюсь в окровавленный рот до удара зубов о зубы, — только попробуй ещё раз назвать меня бабой — и тебе кранты. А эта скотина только вызывающе улыбается разбитыми губами, демонстрируя окровавленные зубы, и сладко, паточно, с придыханием тянет: — Ты обиделась, моя девочка? — Сука! — рычу, широким мазком языка слизывая кровь с наглого рта, — упрямая, бесстрашная, болтливая сука! — резко отрываю Мака от двери ванной и, отирая его лопатками стены, волоку в коридор. Максим смеётся, запрокидывая голову, цепляется за запястья, впивается в пылающую кожу переломанными ногтями, но пленку не рвет и всерьёз вывернуться не пытается. Рыжий истошно орёт, бросаясь из-под ног в сторону. Что-то громыхает, падая с тумбочки. Когда я впечатываю Мака в стену снова, тот так по-блядски всхлипывает, прижимаясь ко мне, с такой готовностью выгибается под моими ладонями, оставляя на лопатке и плече обжигающие царапины, стонет, рвано выдыхая, облизывает меня пьяным взглядом светящихся нечеловеческих глаз, что так и хочется съязвить: «Так кто у нас девочка, родной?» Не делаю этого. Только удобнее перехватываю эту постанывающую ёрзающую блядь, сметаю всё с тумбочки и, не прекращая терзать губы, впечатываю Максима пылающими ягодицами в прохладное шлифованное дерево. Накрываю колени ладонями, рывком заставляю раздвинуть ноги шире, подхватывая под бёдра, подтягиваю ближе, прижимая вплотную, ловлю жаркий сбитый выдох и целую снова. Не целую даже — вгрызаюсь в истерзанные губы, впиваюсь в вечно искривлённый ехидной лыбой рот и жёстко имею языком. Мак поскуливает, отвечая, оплетает меня ногами, сминая плечи под ладонями, и выгибается дугой. Вжимается теснее, вплавляясь мокрой горячей кожей в кожу, отирается, подрагивая в моих руках. Я пьянею от него. Башку ведёт. Просто плыву, забывая, что ещё пять минут назад собирался расквасить его наглую ехидную рожу, что не мог определиться, чего хочется больше: выебать или въебать. Всё резко и незамедлительно становится понятным. Немного отстраняюсь, шумно горячо выдыхаю на истерзанные припухшие губы, сдёргиваю Мака с тумбы и, крутанув, зажимаю ладони одной рукой, впечатываясь грудью в его лопатки, прижимаясь теснее, заставляя выгнуться. Одним слитным движением с нажимом оглаживаю бока, рву к себе за бёдра, вынуждая тирануться задницей о стояк, вжимаюсь стволом меж ягодиц, притираясь. Макс подставляется, скребёт обломанными ногтями рельефную штукатурку на стене, елозит по ней ладонями, оцарапывая кожу, но хватка у меня крепкая, и упырь выбирает другую тактику. Виляет поджарой задницей, мажет кожей о кожу, поскуливает и подрагивает. Жёстко перехватываю его за шею, зажимаю под ладонью кадык, выбивая сдавленный хрип, с нажимом прохожусь по линии челюсти и проталкиваю пару пальцев в рот. Максим кусается — больно, обжигающе, до крови — и с голодным утробным урчанием засасывает пальцы, облизывая, оглаживая кольцом плотно сжатых губ, проходясь по всей длине кончиком языка. Я дурею от него такого. Желанием накрывает с головой, сметая остатки здравомыслия и самоконтроля к чертям. Хочется загнуть и жёстко выебать эту колкую, вечно нарывающуюся бессмертную бесстрашную дрянь. Вытрахать из его белобрысой башки все заёбы, вытравить полчища чернобыльских тараканов, и драть его до тех пор, пока не рухнет, пока не распрощается со способностью думать и язвить. Чтобы он мог только скулить подо мной. Оглаживаю влажными подушечками пересохшие искусанные губы Мака, стирая короткий невесомый поцелуй, рывком притягиваю упыря за бедро, заставляя прогнуться сильнее, звонко шлёпаю по оттопыренной подставленной заднице и, надавив на тугие сжатые мышцы, проникаю одним толчком до упора, выворачивая кисть, сгибая пальцы внутри. Максим вскрикивает, дрожит и сжимается, низко опуская голову, вытягиваясь на носочках и прогибаясь ещё сильнее, подставляясь. Быстро растягиваю его, не нежничая и не осторожничая. Ничего, не хрустальный. Не рассыплется, клыкастая блядь. Оттягиваю тугие мышцы, раскрывая узкую горячую дырку, с нажимом прохожусь по стенкам, массируя короткими толчками, и Мак, дрожа, всхлипывает. Рыкнув, вгрызаюсь в его загривок, прокусываю кожу и с каким-то пьяным садистским наслаждением тяну пряную тёплую кровь. Макс скулит, всё ощутимее дрожит, со скрежетом оцарапывая штукатурку обломанными ногтями. — Что такое? — голос на рокочущий рык смахивает. — Ноги дрожат? Мелкая. Блядливая. Упырина. Мак только ёрзает подо мной, рвано поскуливая в ответ. С глухим голодным урчанием слизываю проступающие капли испарины меж его лопаток, мешающиеся с тонкими струйками крови, подхватываю его под колено и, заставляя согнуть ногу, вжимаю в тумбочку, позволяя опереться. Максим всхлипывает на дрожащем вдохе, ритмично сжимаясь вокруг моих пальцев. Не сбавляя темпа, жёстко перехватываю его другой рукой за подбородок и, насколько получается, поворачиваю к себе клыкастую морду, впиваясь в прокушенные губы, слизывая пряную солоноватую кровь. Вынимаю пальцы, сплёвываю на ладонь и, огладив член по всей длине, вжимаюсь головкой в подрагивающие припухшие мышцы, притираюсь, с нажимом прохожусь ладонью по прессу и низу живота, и, рванув за бедро, в одно движение натягиваю Мака на стояк, удерживая, пока тот дрожит, с удовольствием слушая глухие всхлипы и поскуливание. Хочется больше. Ярче. Ближе. С нажимом очертив скулу, вынуждаю Макса повернуть клыкастую рожу и впиваюсь в его истерзанные губы, слизывая эти восхитительные звуки вперемешку со сбитыми шумными выдохами. — Уясни кое-что, — рычу глухо, мазнув языком по щеке, по уху, утыкаюсь носом во влажные прядки над виском и глубоко вдыхаю упыриный запах. — Ты — мой, — сжимаю его шею так, что ощущаю каждый короткий всхлип, каждое движение кадыка под ладонью. — Рискни хотя бы посмотреть на сторону — задавлю. Рву его к себе, вынуждая почти выпрямиться, и, не соскальзывая коленом с тумбочки, растечься по моей груди. Стискиваю до хруста, до короткого задушенного писка, и начинаю двигаться, сразу задавая дурной темп. Узко и жарко настолько, что можно свихнуться. И почти невыносимо сладко. Мак хрипит под ладонью, изворачивается, выгибаясь дугой, нащупывает дрожащей рукой мой затылок и надавливает, вжимая губами в изгиб шеи. Ухмыляюсь, толкаясь глубже, и выбиваю глухой стон из приоткрытого окровавленного рта упыря. — Хочешь остренького, похотливая бессмертная блядь? Хооочешь… — мажу языком по дрожащей жилке, порыкивая, чувствуя, как по венам обжигающей лавой разливается дурное тёмное всепоглощающее желание. Мак придушенно всхлипывает, сжимается на стояке, встречает каждое движение моих бёдер с таким рвением — почти с жадностью, насаживаясь до звонких шлепков, что меня клинит. Перед глазами в багряной дымке, одна за другой, вспыхивают картинки, где Мак так же дрожит, с готовностью подставляясь, под тем… Ярким. Припухшие губы, обнимающие сочащуюся головку… Тонкие пальцы, скользящие по лоснящемуся разгорячённому телу… Полуприкрытые веки и затуманенный взгляд снизу вверх, предназначенный не мне — грёбаному Яркому… И это упыриное: «Баба!» — ядовито сцеженное с искривлённых губ уже мне в лицо. Блядь! Рыкнув, не вынимая стояка, резко нагибаю Мака, грубо отпихиваю его колено, лишая упора, и раскладываю на тумбочке. Тот шипит, мазнув головкой по холодной жёсткой поверхности, пытается увернуться, цепляется за мои бёдра, оцарапывая кожу, но лишь больше провоцирует. — Попробуй бабу после яркого хуя, клыкастая блядь, — перехватываю за запястье руку Макса, которой ему почти удаётся упереться в тумбочку, и, грубо выворачивая, завожу за спину, вжимая в лопатки, тут же загоняя член в узкий упыриный зад на всю длину. — Ссссука, — шипит Мак, скользя ногами по влажному полу. — Ты же понимаешь, что нарываешься… — мычит, сжимаясь, когда я толкаюсь снова, обжигая дрожащую ягодицу хлёстким шлепком ладони. — Тшшш… Знаешь, я понимаю одно, — рычу, облизывая опалённые горячим дыханием губы, и засаживаю ствол ещё глубже, — ты кончишь сейчас от моего стояка в твоей жадной до хуёв растраханной дырке. Мак ёрзает, виляет задом, стараясь соскочить с члена, но я ни черта не соображаю — вжимаю его его же локтём до хруста, заводя кисть ещё выше, и срываюсь на совершенно дикий, животный темп. Вбиваюсь в Макса до влажных шлепков, с силой натягиваю за бедро свободной рукой — чтобы ещё ближе, чтобы насквозь, и дурею от его жара и дрожи. Тумбочка жалобно скрипит и съезжает в сторону. Перед глазами звёздная метель. Сердце стучит где-то в горле, не позволяя глотнуть воздуха. Член простреливает первой судорогой, и я отпускаю руку Мака, почти заваливаясь грудью на его спину. Толкаюсь ещё. И ещё раз. Хрипло рыкнув, вгрызаюсь в покрытый испариной загривок Макса, прокусывая кожу до пряной крови. — Мой, — делаю первый тягучий глоток. — Целиком, — ещё одно мощное движение бёдер и рваный всхлип. — Навсегда, — жёсткий выдох и… Я взрываюсь. Распадаюсь на атомы, растворяясь под кожей дрожащего Максимилиана. Звуки, вкусы, запахи, жар наших тел — всё сливается, мешается в одно целое и размазывает осознанием принадлежности. «Я твой. Ты мой. Мы наши.» — беззвучно шепчу, зарываясь губами в разметавшуюся шевелюру на затылке Макса. И хватит! Хватит доказывать обратное! Мак глухо шипит, спихивает меня с себя, морщится и, вывернувшись, с ехидной лыбой заглядывает в глаза. — Уже выдохся? — все ещё полупьяный, разморенный, со сбитым дыханием и порозовевшими щеками, с испариной, блестящей на коже, с мутным взглядом — он язвит, падла! — А кому-то мало? — злобно цежу сквозь зубы и ухмыляюсь, скользнув взглядом по смазанной сперме на подтянутом животе. — Не учёл, что ты любишь пожёстче. До кровавых соплей. Но вроде и так… Неплохо. Но эта сука с таким вызывающим видом смотрит на меня, что я начинаю сомневаться, кто из нас только что был снизу и охотно подмахивал, насаживаясь на стояк. Мне дико, до зуда в кулаках хочется смазать эту наглую лыбу с раскрасневшейся упыриной рожи. Глаза застит праведным гневом, и рука сама замахивается для удара. Но Мак легко перехватывает мой кулак, выворачивает кисть и, продолжая улыбаться, мягко целует, прижимаясь к бьющейся жилке на запястье у кромки пленки пересохшими искусанными губами. Не отстраняется, скашивает на меня взгляд и просто ждёт. Контрастами размазывает. Эта падла играет со мной, проводя по тонкой грани между яростью и страстью, между грубостью и нежностью, и я почти задыхаюсь, путаясь в эмоциях. Теряюсь, пытаясь сообразить, чего больше хочу сейчас — рывком притянуть Мака к себе, вгрызться поцелуем в его ядовитый рот, или… Нет никакого или. Я рву его на себя, сцеловывая усмешку. Грубо оглаживая спину, с силой сминаю поджарые ягодицы, впиваясь ногтями в кожу. Прокусываю губу, трахая упрямый рот языком, и хрипло выдыхаю в поцелуй: — Мой. Хватит. Играть. С огнём. — А то что? — он улыбается, обнимает меня за шею и запрокидывает голову. — Разобьёшь мне рожу? — на дне зелёных глаз смешинки искрятся. — Тебе вмазать?! Нет! Ты скажи… — почти рычу я, запинаясь о его грёбаные смешинки. — Ты же как пришёл — нарываешься! — Ну, можешь вмазать, если тебе от этого станет легче, — с загадочной не злой полуулыбкой пожимает плечами Максим. — Станет легче? Тогда ни в чём себе не отказывай, — отпускает меня, размыкая объятия, и делает шаг назад, раскидывая руки в приглашающем жесте. — Я же твой? Вперёд, если ты этого хочешь. И как-то сразу попускает. От какой-то… Осознанной покорности Мака. Мне почему-то кажется, что он больше не остановит мою руку. Позволит себя метелить до тех пор, пока я не выдохнусь. Не выплесну весь свой гнев. Не выплюю весь яд, которым основательно траванулся за неполные сутки. Сука ревность. — Трахни меня, — срывается с губ прежде, чем успеваю осмыслить то, что предлагаю себя этой, всё ещё нагло ухмыляющейся, заразе. Сам. — Вот так сразу? — насмешливо бросает он. — Без объявления войны? А как же желание отпиздить меня до кровавых соплей и всё такое прочее? — усмехается почти горько, качает головой и плюхается голой жопой на пол, упираясь лопатками в стену, вытягивая ноги поперёк коридора и скашивая на меня какой-то странный, не поддающийся классификации взгляд. — Я буду трахать тебя, а ты — своих баб? Хорошо устроился, — выдыхает и прикрывает глаза, прислоняясь затылком к стене. — Давай покурим, Мить. — Блядь! Да каких баб, ебанутый придурок? — шиплю, отступая назад, и холодею, понимая, что Мак меня не хочет. Считает грязным, недостойным. — Нет. Никаких. Баб. Потерянно опускаюсь на пол чуть поодаль, прислоняясь спиной к стене, и реально подумываю закончить вечер, или скорее, встретить рассвет водкой. Ужраться до поросячьего визга и ни о чём не думать. Вообще. — Каких — это тебе виднее, — пожимая плечами, Мак произносит крайне спокойно и тихо, даже не открывая глаз. — Я, в общем-то, ничего не имею против баб. Сколько угодно и когда захочешь. Только не тащи их в нашу постель. Или не тащи меня из шкафа — в свою. И просто скажи, когда тебе наскучит. Удивишься, каким понятливым я могу быть. Нет! Это слишком. Его слова настолько необоснованны! И это после того, как ему стало тесно рядом со мной. — Ну ты и сволочь, Мак, — шепчу одними губами, не отводя взгляда. — Я тоже удивительно понятлив, знаешь? — А ты как думал, — глухо хмыкает он, все ещё не открывая глаз. — Да ну? — почти не язвит, во всяком случае, не так ядовито, как всегда, будто весь яд иссяк. — И что же ты понял, понятливый мой? — Да и понимать нечего, — хмуро отрезаю я. — Ты запамятовал? — невесело улыбаюсь. — Могу процитировать твои СМС… Как там… Ты встретил яркого мальчика… Решил расширить нашу семью… Что ещё? — задумчиво поглаживаю скулу. — Ах, да… Так я возражаю! Ясно? — повышаю голос, срываясь. — Ты спрашивал, если это ещё имеет значение. Я. Возражаю. — Поздно, — Максим улыбается искусанными губами, поворачиваясь ко мне. — Он уже здесь. Второй день. Хочешь познакомиться? Ты, конечно, можешь вышвырнуть его, но тогда я уйду вместе с ним, — его лыба становится непомерно довольной, и весь помятый Мак в крови и сперме будто… Светится. И это пиздец, как жутко. Как призрак кого-то, убитого мной. Не могу понять, что меня задевает больше — слова Мака, что он уйдёт. С ним. Или то, что я дебил. Идиот. Полный. Ведь я искал! — Второй день, значит. А нафига тебе моё мнение, если ты уже привёл? И решил, — усмехаюсь, жёстко бросая следом: — Ненавижу тройнички. Воротит. Познакомь. Перед тем, как свалите. — Лады, — удивительно легко улыбается Мак, лихо подскакивает и с небывалой, для такого затраханного, прытью, и метётся куда-то в спальню. Шуршит чем-то впотьмах, звякает, возвращается, как был — голый и один, протягивает ко мне ладонь и, щёлкая выключателем, восторженно выдает: — Знакомься! Это Йорик! Яркий свет люминесцентной лампы, на контрасте с тусклым бра, слепит глаза. Я чихаю, морщусь, силюсь проморгаться, а когда получается… — Бля… — отскакиваю, хватая ртом воздух и пытаюсь за него же ухватиться. Сказать, что я в ахуе — не сказать ничего. — Ты больной на всю голову, Мак, — шепчу, сглатывая ком в горле, и пячусь к стене, пока не чувствую жопой опору. — Оно ядовитое! Ты где это взял, придурок? — ору, разглядев получше шевелящееся у Макса на ладони мохнатое чудовище едкого, предупреждающего об опасности, окраса. Максим ржёт, запрокидывая голову, поглаживает паука кончиком пальца и, отдышавшись, скашивает всё ещё смеющийся взгляд на меня. — Не «Оно», а он, — говорит, назидательно, тыча пальцем в потолок. — Это Йорик. Он безопасный и дружелюбный. Я встретил его в зоомагазине, мальчик мне понравился. Купил вместе с аквариумом, принес домой, но ты был сначала слишком пьян, а после — слишком занят, чтобы заметить нового члена семьи. Хочешь погладить? — Это? Это и есть твой Яркий? — от возмущения и абсурдности ситуации я теряю все слова, заворожено разглядывая, как Мак касается пушистой ядовитой спины подушечками пальцев. — Погладить? — вжимаюсь в стену, желая исчезнуть, но отступать дальше некуда. — Это ты у нас бессмертный. И хуй проссышь, в каком яйце хранится твоя иголка, — руки дрожат, но, по хитро прищуренным глазам Мака, я понимаю, что он нацелен на более близкое знакомство меня и этой твари. — Ну да, — смеётся Максим, выдыхает пару слов на незнакомом языке — будто Сатану, сука, кличет! — и ржёт снова. — Тебе нравится? Разве он не милый? Гляди, какой яркий. И почти не ядовитый, — протягивает паука на ладони и подмигивает. — Ну, погладь! А хочешь, я его тебе на ладонь посажу?! — Макс резко воодушевляется, начиная сиять, как новые калоши. — Вы друг друга полюбите! — Ннет! — ору, пряча руки под голой задницей. — Я готов терпеть это дьявольское создание, но! — понемногу прихожу в себя, восстанавливая дыхание. — Во-первых, ты не станешь тащить это… Этого мальчика в нашу постель! Максимум… Слышишь? — изо всех сил взываю к разуму Мака. — Максимум, на что я согласен — любить твоего Йорика на расстоянии, — и поправляюсь, опережая протест, готовый сорваться с губ довольного упырины. — Хорошо! Нашего! Нашего Йорика! — А во-вторых? — улыбается Мак, с восхищением наблюдая за копошением бархатного монстра на своей ладони. — Во-вторых… — тяну, больше всего на свете желая провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться… — Прости меня, придурка, м? Я ведь хрен знает, чего надумал. И посади этого ползучего гада под замок! — Это не гад, это арахнид. Ты его полюбишь, — заверяет с непонятной лыбой Макс. — Погладь, — и сует мне эту тварь под нос. — Максим! — ору не в пример громко, отшатываюсь и упираюсь лопатками в стенку. — Хорош, бля! — Понял, понял, — кивает Мак, взгляд его меняется, а улыбка становится… Умильной?.. — Арахнофоб мой, — точно, сука, умиляется, но эту пушистую тварь уносит. Вот и хорошо. Подальше бы. И понадёжнее. Кстати! Как это создание приняли коты? Где грозное шипение? Шерсть дыбом? Ну, хоть что-то, блядь! Или я один повёл себя, как придурок? Грызу в растерянности губу, дожидаясь Максима, и блин, чувствую себя таким мелким и нашкодившим, что стыжусь встретиться с Максом взглядом. Мак возвращается всё с той же улыбкой, но, к счастью без своего пушистого чудовища, протягивает руку, помогая подняться с пола, заправляет отросшую чёлку мне за ухо, заглядывает в глаза, и… Есть в этом взгляде что-то тёплое и искрящееся, уютное. Родное. — Ты чего, ну? — Макс накрывает скулу ладонью, мягко поглаживает подушечками пальцев и, приподнимаясь на носочках, целует в кончик носа. — Всё хорошо, Митька. Ну, посмотри на меня, — и я смотрю. И мне делается жутко. Мак не регенерирует. Вообще не регенерирует. Имя на груди даже заскорузлой корочкой подсохшей крови не покрывается, старые пятна засосов и отметины от зубов чередуются с новыми, наливающимися кровью, пиздюлинами, через весь грудак косой росчерк от когтей какой-то неведомой твари, уже не кровоточащий, но сочащийся сукровицей. Ногти обломаны, подушечки пальцев ободраны, костяшки разбиты и кисть нехорошего синего цвета… — Что с тобой? — едва шевелю губами, повторяя подушечками пальцев контур рваной раны на груди. Мак не отстраняется, но как-то внутренне напрягается. От моих касаний? Обнимаю кольцом пальцев его запястье и подношу к губам, зацеловывая царапины с внешней стороны ладони. Накрываю своей, поглаживаю, переплетаю наши пальцы, как только Макс пытается высвободить руку, и перехватываю его смущённый взгляд. Да. Именно смущённый. Полный смятения. Словно я делаю что-то не то. Мне больно смотреть на него. Он весь — сплошная рана. А я… Блядь! Я ведь только что практически изнасиловал его… Жестокая тупая скотина! Где были мои глаза? Точно. Нужно напоить кровью. Молча прокусываю запястье у края пленки и подношу руку к его шершавым растрескавшимся губам, но он уворачивается с какой-то непонятной мне улыбкой. — Пожалуйста, Мак… — голос предательски дрожит. — Тебе нужно… Максим лишь продолжает странно улыбаться в ответ, непривычно совсем, как-то так… Под рёбрами от этой улыбки щемит и сжимается что-то. Мой упырь качает головой, отводит кисть, мягко целует запястье, зажимает ранку и удерживает с полминуты, молча на неё глядя. Отпускает, а я только непонимающе моргаю. Кровь не струится больше. — Идём в постель, Мить, — мягко предлагает Мак севшим, непривычно хрипнущим голосом. — У тебя был тяжёлый день, — кивает на руки и усмехается. — Нужен отдых. Пусть заживают. — Пожалуйста… Ну хоть пару глотков… — но словно о стену. Это упыриное упрямство похлеще ослиного, и если бы Мак не был так слаб… Сейчас не время доказывать. Чуть позже.