Городские байки

Осторожно подхватываю Макса на руки, бережно прижимая к груди. И аж дыхание от нежности перехватывает. Хочется зацеловать его всего, у каждой царапины просить прощения губами, зализать каждый старый и новый шрам, каждую буковку над сердцем. — Мить, я тяжёлый, поставь, — Мак явно смущается, пытается выбрыкнуться, но сейчас, объективно: я сильнее — и это тоже странно. — Ну, я ж не баба. Пусти, ну, — он не обнимает меня за шею, не жмётся, и я просто сгребаю его, перехватывая удобнее, чтоб не брыкался. Мак лёгкий. Мне кажется, даже слишком, ненормально лёгкий. И это тоже жутко. По-своему. А ещё он бледный. Бледнее обычного. И эти глубокие тени под глазами мне совсем не нравятся, как и трещины на губах. Будто мой кровопийца нездоров. Будто у него охуенная температура. Укладываю Макса на постель, сцеловывая с губ слабый протест. Кажется, каждая моя мысль ему известна наперёд. — Даже не пытайся спорить, — шепчу в губы, отстраняясь. — Я за мазью. Не хочешь моей крови — дай хотя бы обработать раны. В ванной полный комплект — перекись, спирт, мазь, бинты и пластырь. Тащу всё. Не думаю, что удастся забинтовать, но хоть что-то… Макс скептически улыбается, встречая меня во всеоружии, но позволяет поиграть в доктора. Только шипит и ёрзает, когда я заливаю особо нехорошие раны антисептиком, но после успокаивается под моими пальцами, и я не пропускаю ни одной царапины. Каждый кровоподтёк зацеловываю и смазываю, вот, если бы… Морщусь, вспоминая, что был непозволительно груб, совсем мозги потерял от чёртовой ревности. На теле и без того живого места нет, а я… Грубое животное. Простыни быстро пропитываются шипящей пеной, и мне это не нравится. Молча протягиваю руку, помогая Маку встать, сдираю постельное, бросая комом на пол, и стелю новое. Пока вожусь, Макс — как есть — голяком, шлёпает на кухню, закуривает, возвращается ко мне с двумя стаканами, в которых плещется вискарь со льдом, один оставляет на тумбочке для меня, а со вторым уходит к окну. По спине сразу тянет холодным воздухом. Запах антисептика мешается с зимней свежестью и табачным дымом. Подхватываю плед, подхожу к Максиму, обнимаю поперек ключиц, выпрямляю, прижимая продрогшими лопатками к груди, и кутаю нас обоих в мягкую шерсть. Мак так же молча подносит сигарету к моим губам, приподнимая над плечом. Затягиваюсь, мазнув по ободранным подушечкам его пальцев. Отпиваю из поднесенного стакана, выдыхаю дым и прижимаю Макса теснее. — Мне нравится то, что ты сделал со стеной, — шепчу на ухо, осторожно отводя потускневшие светлые пряди. Волосы — как солома. — Я не закончил, — пожимает плечами он. — Я знаю, — выдыхаю, подушечкой пальца стягиваю ткань пледа и касаюсь губами заострившегося плеча, бьющейся на шее жилки, тёплой кожи за ухом. Мак вздрагивает. — Ты меня боишься? — этим простым осознанием огревает внезапно, как пыльным мешком, и буквально сразу припечатывает к месту. — Ты что морозишь? — Максим от смущения даже поворачивается в кольце рук, смеётся и обнимает за шею, всё ещё зажимая меж пальцами сигарету. — Малыш, я в этой жизни давно ничего и никого не боюсь. — Тогда что с тобой? — о мою серьезность разбивается всё его напускное веселье. — Просто холодно, — выдыхает со струёй дыма Мак. Молча перехватывая за сгибы локтей, выпутываюсь из его рук, забираю сигарету, выбрасываю, тянусь закрыть окно и, подхватив Максима на руки, несу в постель. — Тебе надо поесть, — говорю твёрдо, не допускающим возражения голосом. — Не надо, — отрезает Мак, ничуть не уступая мне в упрямстве. Два сапога, бля. — Надо, блин! Ты же всегда говорил, что питаешься моим светом, ну! Помнишь? — хочется встряхнуть его со всей дури, чтобы мозги вернулись на место, но я решаю схитрить. Может, прокусив губу, удастся хоть немного… Хоть смазать его упрямый рот кровью. Пусть капля. Но хоть что-то! Никогда не чувствовал себя настолько беспомощным. Потому прокусываю, накрываю затылок Максима ладонью, укладывая упыря на свежие простыни, и мягко целую. Он отвечает, глухо всхлипывая, но не вгрызается ожидаемо, не углубляет поцелуй. Только запускает дрожащие пальцы в прядки моих отросших волос на затылке. И это пугает. До холодка, пробегающего по спине. Нависаю над Маком, вклинивая колено меж его ног, прижимаюсь теснее и понимаю, что он весь дрожит. Его колотит, как в лихорадке. И потрескавшиеся губы под моими губами тоже не регенерируют. Осторожно приподнимаюсь на вытянутой руке, заглядывая в потускневшие зелёные глаза — болотная застоявшаяся вода и тина. Страшно. Поглаживаю Мака по щеке, очерчиваю подушечкой большого пальца губы, и мой упырь льнет сам, отираясь о ладонь, прикрывая глаза. Но его движения, каждое касание сейчас — всё такое непривычно опасливое и осторожное, что под рёбрами щемит, а горло сжимается. — Не дрожи, — шепчу севшим голосом, успев тормознуть себя вовремя, не позволив оскорбительному «не бойся» сорваться с губ. — Я не причиню тебе боли, — осторожно зацеловываю отметины на шее и плечах, буквы на груди, солоноватые росчерки от когтей… Губы от мази холодит. — Я только поглажу и поцелую, — приговариваю, спускаясь ниже, перехватываю Мака за запястье и прижимаю его ладонь к затылку. Он гладит, но пряди не сминает и за волосы не тянет. — Я только согрею, — очерчиваю подушечками пальцев отметины, повторяю губами линии царапин, прохожусь тёплыми ладонями по бокам и бёдрам — и Максим дрожит, выгибаясь и прикрывая глаза, но с потрескавшихся прикушенных губ не срывается ни звука. — Макс, — шепчу, хаотично касаясь губами проступающих рёбер, целуя впалый живот, — Максимилиан, — изворачиваюсь, мажу по ладони, зацеловываю запястье, поднимаюсь вверх по предплечью, повторяя линии проступающих вен, и целую в сгиб локтя, — прости меня. Макс, прости, — он дрожит ощутимее, коротко выдыхает и снова прикрывает болотно-серые, совершенно неживые сейчас глаза. — Я никогда больше, я обещаю, я… — Хватит, — прерывает Мак — на контрасте твёрдо, почти чеканя. — Довольно уже, — и я не понимаю, как оказываюсь на лопатках под ним. — Не нужно больше, — Максим нависает, коленями раздвигая мне ноги, перехватывая ладони и переплетая пальцы; предплечья пульсируют и горят, но он не касается их. — Не надо вот этого, — склоняется ниже и мягко засасывает губы, оглаживая губами, медленно вылизывая рот, лаская язык языком. — Ты же знаешь, — выдыхает между короткими касаниями губ, — я этого не люблю. Спускается ниже, зацеловывая линию челюсти и шею, кадык, бьющуюся под кожей жилку. Замирает на ней и с коротким выдохом ловит пульсацию. И я жду, надеясь, что, вот, сейчас вгрызётся, сейчас обожжёт вспышкой боли, сейчас Макс сладко потянет крови, но… Этого не происходит. Он только спускается поцелуями по коже. И меня коротит. Бессильной злостью и раздражением топит, как приливными волнами. От коктейля непривычных эмоций что-то мутится в башке. Хочется орать. Хочется закатить охуенный позорный скандал. Чего ты не любишь, м? Неужели моя нежность тебе неприятна? Неужели позволить себе быть слабым рядом со мной — это такая ломка для твоей грёбаной независимости? Неужели любить тебя это непозволительная роскошь для меня? Где я ошибся, Мак? Что сделал не так? И только самоуважение не позволяет сигануть с разгона в пропасть. Шершавые губы Макса обжигают, переключая внимание. Каждое касание отдаётся дрожью — до поджимающихся кончиков пальцев на ногах. Роняя всхлип, осторожно перебираю прядки его волос, и не решаюсь шелохнуться. Мак спускается ниже, зацеловывая плечи и ключицы, солнечное сплетение и кубики пресса. Проходится ладонями по бокам и внешней стороне бёдер, скользит на внутреннюю, раздвигает мне ноги шире, удобнее устраиваясь между ними, выцеловывает полоски по чувствительной коже вверх от колена, и я снова жду, что вгрызётся. Но он не грызёт. Словно объявил голодовку — даже провокаций избегает, упрямец. Нежно касается губами кожи, согревает дыханием, явно ощущая, как под ней пульсирует кровь, но не грызет. А я хочу! Хочу ощутить, как сомкнутся его зубы. Потому рву Максима за затылок, заставляя склониться ниже, уткнуться лицом в бедро. И он склоняется. Но только целует, поднимаясь вверх, до самого низа живота — и я растекаюсь по постели, ощущая, как ладонь сама собой соскальзывает на его шею, плечо, лопатки, и застывает на тёплом местечке между ними. Мак! Ну что же с тобой, родной? Контрастами размазывает. Тревога мешается с желанием и нежностью в какой-то странный коктейль. Одинаково хочется остановить Мака, чтобы как-то влить хоть немного крови, чтобы залечить, занежить, но так же до дрожи хочется, чтобы он продолжил. Как никогда, чувствую, что весь его — от кончиков пальцев, до каждого волоска на голове. И никак не могу понять, что же я, идиот, сделал не так. Почему вот это всё? Максим медленно прокладывает цепочку лёгких поцелуев вниз. Подхватывает под бедро, приподнимая над простыней, широким мазком языка проходится по ладони свободной руки, обхватывает мой стояк, оглаживает от головки к основанию, легко надавливает подушечкой большого пальца и чертит линию языком снизу вверх по стволу. Ещё одну и ещё. И меня выгибает на лопатках. А он повторяет путь языка, касаясь нежными неторопливыми поцелуями, очерчивает головку, облизывается и смыкает под ней кольцо губ, забирая в рот. Оглаживает языком, очерчивает вкруговую, ласкает короткими мазками, щекочет, играя с нажимом и, расслабляя горло, пропускает член глубже, перехватывая меня удобнее, запуская руки под бёдра и сминая под ладонями ягодицы. И сразу задаёт такой темп, что рехнуться можно. Больше не осторожничает и не нежничает, заставляет быстро толкаться глубоко в горло, позволяя ловить вибрацию горячих гладких стенок на задушенных хрипах. Контрастами размазывает и расплющивает по простыне. Буквально выгибает до коротких всхлипов. Прикусываю ребро ладони, изгибаясь дугой и широко распахивая глаза, пока Максим сглатывает вокруг головки. Любуюсь россыпью звёзд на потолке и снова падаю на спину. Простыня липнет к взмокшей коже. Дыхание рвёт лёгкие. Не знаю, когда и как, но скрещиваю ноги на пояснице Мака, всхлипывая и вжимая его в себя, притягиваю за светлые пряди волос и удерживаю, натягивая на стояк, толкаясь глубже в горячее узкое горло. — Ещё… Ещё вот так… — со стоном подаюсь навстречу, упираясь в матрас плечами, и почти скулю, не узнавая собственного голоса. Хочется ещё ярче, ещё острее… Кажется, совсем немного нужно, чтобы выкинуло за край, но не смею ни единым движением давить на Мака. Только он. Только так, как он хочет сейчас. Утопит в нежности или иссечёт в диком огне — я весь его. Только пусть вернётся. Вернёт мне себя прежнего. Видеть, как он угасает — невыносимо. — Родной мой… Любимый, — шепчу, проглатывая стон, и опускаю руки на простыни, сминая ткань до хруста. Мак перехватывает под ягодицу удобнее, легко сжимая в горсти, оттягивает мошонку, лаская пальцами, проходится плотным кольцом губ от основания к головке, засасывает, очерчивая языком, и снова со стоном пропускает в горло, часто ритмично сжимая горячими стенками, сглатывая и удерживая, не позволяя мне отстраниться. — Бля… Чтожетывытворяешь… — срывается с губ вместе со всхлипом, и ладонь таки ложится на затылок, сжимая серебряные пряди. Удержать? Отпустить? Толкнуться… Ёрзаю под ним, пока в голове не остаётся ни единой мысли от острого, плавящего кайфа, и взрываюсь вместе с фейерверком звёзд, вздрагивая глубоко в горле Мака. Толкаюсь несколько раз подряд и пьяно слизываю с прокушенной губы кровь. Макс со стоном сглатывает ещё и ещё, ощутимо проходясь по стволу плотным кольцом губ, выжимая до капли, обжимая головку и вылизывая кончиком языка, надавливая под ней, оглаживая губами. Улыбается, выпуская член изо рта, облизывается и, прочертив линию языком по всей длине, выпрямляется. Рвано выдыхаю, обхватываю за шею под линией роста волос, и дрожащей ладонью, тяну Максима на себя. Хочу близко. На грудь. Услышать биение сердца. Увидеть блеск в ярких изумрудных глазах. Хочу моего Мака. Сердце гулко бьётся за рёберной клеткой, Макс сбито выдыхает мне в шею, прижимается горячими губами к ключице, и несколько секунд просто вот так лежит. Сердцем к сердцу, кожей к коже — близко, тесно, правильно. Приподнимается, улыбаясь, но глаза его не становятся прежними. Не могу видеть его таким. Тяну на себя, хаотично зацеловывая лоб, виски, дрожащие веки, пока настойчивые губы не ловят улыбающийся рот Максима. Целую. Тягуче-нежно, вылизывая и мягко засасывая, мешая наши вкусы и стоны. Глубже. Сплетаясь языками. Мак отвечает, и от его отзывчивости крышу сносит и в груди щемит. Губы непривычно горячие и пересохшие, но поцелуй на контрасте получается таким нежным, что практически сразу ведёт. Макс зацеловывает губы и линию челюсти, шею, плечи и ключицы, солнечное сплетение и рёбра, кубики пресса, низ живота и бёдра. И переворачивает меня в одно движение. Утыкаюсь лицом в подушку, сминаю её и выдыхаю, только сейчас ощущая растекающуюся по телу усталость и жжение в предплечьях. Но это мимолётное. Просто вспышкой. Прикосновения горячих сухих губ плавят. Мак топит в нежности, зацеловывая кожу под линией роста волос, загривок, плечи и лопатки, позвоночник и поясницу. Подрагиваю, глухо постанывая и прикусывая губу, выгибаюсь, стараясь прижаться теснее. Максим оглаживает бёдра, рывком ставит меня на колени, сминает и раздвигает ягодицы, и сразу чертит языком влажную линию от мошонки до копчика, ещё и ещё, не позволяя опомниться. Оставляет засос под ним, легко поглаживает тугие сжатые мышцы подушечками больших пальцев, тягуче-медленно, влажно целует под мошонкой и, выводя линию кончиком языка вверх, ввинчивается в задницу, засасывая подрагивающие края сжатой дырки, ломая сопротивление мышц, растягивая неторопливыми плавными толчками, оглаживая вкруговую и лаская горячие стенки изнутри. Дрожу и всхлипываю, подаваясь назад, выгибаюсь и раздвигаю ноги шире, бесстыже, совершенно по-блядски, подставляясь. И не разбираю, что шепчу, не слышу собственных слов. Завожу руку за спину и притягиваю Макса за затылок, ритмично сжимаясь вокруг его языка, крупно вздрагивая всем телом от каждого нового движения. Жарко и невероятно сладко. Так остро и правильно, так ярко и издевательски мало. Блядский клыкастый садист! Нечестно! Хочется горячее и глубже, хочется ещё теснее. Хочется вспомнить, как это — быть под Максимом, растворяясь, становясь хоть ненадолго единым целым. Мак отирается о ладонь затылком, отстраняясь немного, щекоча влажную кожу горячим дыханием, заставляя мышцы пульсировать и сжиматься. И я скулю, нетерпеливо веду бёдрами, прогибаясь сильнее. Возбуждение обжигает волнами. Хочется снова. Ещё ярче. Чувствительностью почти расплющивает. Каждое касание горит на коже. Мак притирается одним звериным плавными хищным движением — сразу везде, мажет стояком меж ягодиц, по пояснице, и тянется к изголовью за смазкой. Нетерпеливо ёрзаю, сминая влажную простыню под коленями, и прогибаюсь сильнее, теранувшись головкой о жёсткую ткань— как кипятком окатывает. До глухого скулежа. От мятного запаха кружится голова. Пальцы Мака тёплые и скользкие, а смазка на контрасте холодит при каждом мягком осторожном движении внутри. Максим растягивает издевательски медленно, разминая стенки, очерчивая мышцы, раскрывая пульсирующую дырку и толкаясь глубже. Почти не вынимает пальцев, коротко ритмично надавливает изнутри, и приходится прикусить губы. Потому что остро. Потому что слишком. Каждое касание обжигает, отзываясь волной дрожи в разморенном, непривычно чувствительном сейчас теле. — Ну же… ПожжалуйстаМакстрахнименянаконец… — выстанываю бессвязно, легко насаживаясь на пальцы. Перед глазами всё плывёт. Голова отказывается что либо понимать — всё потом. Руки хаотично шарят, отчаянно пытаясь зацепиться за Макса, удержать, вжать, но поза позволяет лишь скользнуть ладонью по затылку. Ближе! Ну! Мне мало! Зато Макса дважды просить не приходится. Он отстраняется, напоследок очертив подушечками пальцев припухшие пульсирующие края горячей растянутой дырки, судя по звукам, оглаживает член, растирая смазку по стволу, и, притираясь скользкой головкой, сразу медленно толкается внутрь, натягивая меня до предела. Замирает, с глухим стоном утыкаясь носом в волосы на моментально повлажневшем затылке, а меня колотит всего. Глухо поскуливая, непроизвольно ритмично сжимаюсь вокруг ствола, выгибаюсь, веду бёдрами и ощущаю, как задница пульсирует изнутри. Максим не торопится, позволяет привыкнуть, скользит шершавыми ладонями по бёдрам и бокам, по рёбрам и солнечному сплетению, очерчивает соски, обхватывает поперёк ключиц и, подаваясь назад, рывком вжимает меня лопатками в грудную клетку, начиная издевательски плавно трахать неглубокими короткими толчками. Скользкой от смазки ладонью ведёт холодящую линию от солнечного сплетения к низу моего живота, обхватывает стояк, оглаживает по всей длине, пару раз ритмично зажимает головку во влажном скользком кулаке, выворачивает кисть и, подстраиваясь под темп толчков, дрочит, не торопясь доводить до разрядки. Прикусываю губу, чтобы не сорваться на стыдный скулёж и мольбу, потому что Макс словно пытает нежностью. Тело крупно подрагивает, сжимаюсь на стояке, норовя толкнуться в ласкающую ладонь, и совсем теряю опору. Сознание туманится и плывёт. Ну же! Быстрее! Жёстче! Накрываю ладонь Макса своей и сжимаю, вынуждая двигаться вместе. Второй рукой обвиваю Мака за шею, чтобы хоть как-то удержаться. Время зависает. Воздух кажется вязким. Всё как в янтаре застывает. Перед глазами рябит. — Вместе. Ну же, родной, — рвано выстанываю, пульсируя вокруг ствола, поскуливая и глухо постанывая, потому что никак, никак не получается заткнуться — слишком остро. Мак сквозь короткие сбитые выдохи хрипло шепчет на ухо: — Ты же осознаешь, что я не дам тебе кончить вот так? — и лыбится, сука, с нажимом оглаживая член, выпуская из ладони, и с влажным хлюпающим звуком выскальзываю из растянутой дырки. Смазка течет по бёдрам. От образовавшейся внутри пустоты хочется выть. Вздрагиваю и не сразу понимаю, как оказываюсь на лопатках. Наволочка подушки под поясницей неприятно липнет к коже. — Вместе, сладкий, — Макс нависает, входит под новым углом и замирает, обжигая сбитым выдохом губы, прижимаясь влажным лбом к моему лбу. — Но я хочу видеть твои глаза, когда ты кончаешь. Зараза. Какая же ты зараза, Максим! Сгребаю его за плечи, почти не чувствуя жжения под плёнкой на повреждённой коже, вжимаю в себя, впечатывая грудью в грудь, стискивая бока коленями, с нажимом оглаживаю шею и затылок. Впиваюсь в губы, не вгрызаясь, целуя медленно и глубоко, тягуче вылизывая рот, засасывая пересохшую потрескавшуюся кожу, оглаживая язык языком. Ёрзаю в попытке насадиться, пропуская член глубже, обжимаю пульсирующими горячими стенками и вскрикиваю, выгибаясь, запрокидывая голову и распахивая глаза. С нажимом скольжу ладонями по влажной спине и, рванув за ягодицы, заставляю толкнуться глубже. И Максим ведётся, срываясь на правильный, такой нужный мне темп. От каждого глубокого мощного толчка коротит. От соприкосновения скользкой головки с влажной кожей искрит перед глазами. Я почти не слышу себя. Короткие вскрики, мешаясь с жёсткими выдохами Макса и влажными шлепками кожи о кожу, обращаются в гул, доносящийся как сквозь толщу воды. Или у меня звенит в заложенных ушах. Или это шум крови и сбитое сердцебиение всё глушат. Ощущать полную свою принадлежность ему сейчас — так правильно, сладко и остро. Так одуряюще ярко и ослепительно хорошо, так горячо, что в этом жаре растворяются все сомнения. Башка пьяно кружится. Почти до цветных глюков перед распахнутыми глазами. Почти до ощущения дурманящей эйфории. Как выгнуться над пропастью в его руках, зная, что Мак удержит, не отпустит, не позволит сорваться. А если позволит, то неизбежно полетит вниз со мной, не разжимая объятий. И именно этим ощущением безграничного доверия почти размазывает. От всплеска адреналина и волны возбуждения всё тело обдает жаром. Внизу живота скручивается тугая пружина, в любой момент готовая распрямиться. Слишком много и остро. Слишком повышенная чувствительность. Я знаю, что не продержусь долго. Каждым глубоким ритмичным толчком почти вышвыривает за грань. Ору, выгибаясь в руках Максима, ритмично сжимаясь и пульсируя вокруг его стояка, вжимаясь в разгоряченную влажную кожу до предела чувствительной головкой. Яркой вспышкой обжигающего удовольствия ослепляет. — Мой! — хрипло выстанываю, вжимая Мака в себя с какой-то звериной силой, но не грубо. Где-то на краю сознания включается ограничитель — никакой боли. Макс пьяно лыбится, утягивая меня на дно своих топких потемневших глаз, и я растворяюсь в нём — полностью. Дышу вместе с ним. В унисон. Двигаюсь в такт, сжимаясь и подаваясь навстречу. Всхлипываю, полируя его стоны. И дрожу вместе с ним, кончая. До хрипов и несдержанного крика. До рассыпающихся в пыль звёзд. И не понимаю, в какой момент оказываюсь на его коленях, прижатым к груди. Дрожит совершенно всё: внутри, снаружи — везде. Мокро и жарко. Так сладко и пьяно, что не слушается ни одна мышца. Макс обнимает меня, прижимая теснее, хаотично зацеловывает виски и влажный от испарины лоб, веснушки на щеках и переносице, губы, скулы, линию челюсти и шею. — Твой я, конечно, твой, — шепчет хрипло, щекочет кожу сбитым дыханием и, приподнимая меня, укладывает на простыни. Нависает, целуя снова, подхватывает под лопатки и, перекатываясь, укладывает сверху. А я не могу заставить себя пошевелиться, вслушиваясь в наше сердцебиение — одно на двоих. Растекаюсь по Маку, прижимаясь лбом к шее, и просто вслушиваюсь в наше постепенно выравнивающееся дыхание, пока пот и сперма мешаются, остывая на коже. — Я люблю тебя… — не знаю, говорю это вслух, или слова тают, оставаясь тёплым дыханием на родном плече Максимилиана. Моего. Мака. Он мягко целует во влажный висок, обнимая лицо ладонями, коротко касается губ губами и улыбается, заглядывая в глаза, поглаживая по скулам. — Ты — в душ, я — искать очередной комплект белья, — шепчет на ухо. — Спать на влажных простынях ты не будешь. Без вариантов. Подъём. Я слушаюсь, потому что спорить сейчас бесполезно и совершенно нет сил, но до душа доползаю на дрожащих ногах с огромным трудом. Пока стою под тёплыми струями, прижимаясь лбом к прохладному пластику кабинки, осознаю чётко, как никогда: эта упрямая клыкастая зараза будет моей. Я хочу, чтобы он верил. Чтобы знал. Чтобы не сомневался. Он будет моим. Полностью. Безраздельно. Неоспоримо. Пока не знаю, как донесу до него это, как затолкаю такое простое осознание в его белобрысую тупую башку, но… Я найду способ! Вскоре мы меняемся. Я возвращаюсь в спальню, открываю окно и готовлю Том Коллинз. Притаскиваю пару покрытых конденсатом стаканов на тумбочку, туда же сую пепельницу, закрываю окно и плюхаюсь жопой на свежие хрустящие простыни. Вытягиваюсь голышом на кровати и закуриваю — уже привычно, безо всякого отторжения. Запах вишнёвого табака приятно успокаивает, чуть сладковатый фильтр не липнет к губам. Мак выползает из душа в моей старой растянутой футболке, переминается с ноги на ногу, стоя в дверном проёме, и сейчас кажется ещё более хрупким и беззащитным, кажется бледной тенью самого себя, и напоминает того, кого я впервые встретил почти дохлым на болотах. Маню его к себе, затаскиваю на колени и, притягивая за затылок, накрываю губы губами, выдыхая дым. Макс затягивается, забирает у меня сигарету и прижимается лбом ко лбу. — Выкинь каку, — выдыхает тихо, бросая её тлеть в пепельнице. — Тем более что цацу я уже взял? — отираюсь лбом о его лоб, заглядываю в глаза, и становится почти легко, почти правильно, почти ни одного блока в подсознании. — У тебя загранка есть? Макс немного отстраняется и непонимающе смотрит на меня, потом медленно кивает. — Ну, есть. А нафига? — Махнем в Голландию или Германию на Рождество? — начинаю издалека я. — Или в Канаду? Хочешь в Канаду? Там лес и снег — всё, как ты любишь. — Нафига? — ещё больше настораживается он. — Выходи за меня, — срывается с губ просто и естественно, не спотыкаясь ни об одно слово. Мак смеётся, запрокидывая голову, качает ею, прикусывая губы, все ещё продолжая улыбаться, и бухается на лопатки, соскальзывая с моих коленей. — Митя, штамп в паспорте — ничего не значит, — ласково начинает он, повернувшись на бок так, чтобы видеть моё лицо, — кольцо на пальце — ничего не значит, пара фраз, сказанных незнакомцу под расписными сводами и лощёная бумажка — ничего не значат, — улыбается, постукивая себя по виску подушечкой пальца. — Всё это — здесь, — а после прижимает ладонь слева к груди. — И здесь. Так что поговорим об этом как-то после. У тебя завтра тренировка. Пора ложиться. Слова Мака — словно ушат ледяной воды на голову. Отрезвляют разом. Холодом обжигает, замораживая все внутренности. Как жидким азотом. — А сейчас? Что у тебя здесь сейчас? — медленно очерчиваю подушечками пальцев собственное имя на груди Максима, умудряясь каким-то чудом не выдавать свое состояние, но твёрдо зная: этот гад всё чувствует — всегда. — Что-то изменилось? — У меня здесь — ты, — улыбается он, накрывая мою кисть своей ладонью и прижимая руку к груди. — Всегда, — сердцебиение согревает и начинает понемногу успокаивать, но слишком медленно. — Тогда почему нет? — не унимаюсь, с трудом контролируя тон, но прогресс есть — говорю спокойно, не рявкая. — Почему? — А ты не помнишь? — Максим смеётся, вытягиваясь на кровати. — Напомнить? Видимо, я туплю. Мак даже не представляет, насколько далеко всё то — вчерашнее. Да и не было ничего. И не могло быть! — Придурок ты… — хмурюсь, понимая, что любые слова будут звучать оправданием. — Нечего напоминать. Понимаешь? Не-че-го! — Ошибаешься, — говорит он, всё так же улыбаясь и кивая на мою руку. — Где кольцо, которое я тебе дал? — Пальцы налились, — выдыхаю, все-таки оправдываясь; звучит так виновато, что аж тошно делается. — В ванной. Я еле снял. — Ты не помнишь, откуда оно? — его лыба меня немного напрягает в этой ситуации. — Освежить память? — Не понимаю, к чему ты, Мак… — Парадка, капеллан, вальс на пустом берегу моря под патефон — не помнишь? — он лыбится, как последняя клыкастая гадина! — Ну, не хмурься так! Припоминаешь, сладкий? И тут меня осеняет. Картинки — как в калейдоскопе, как кадры старой киноплёнки. — Мы уже… — выдыхаю я. — Это… Какой это год? Была война. Нас обвенчали? — Поздравляю, милый, — Мак ржёт, запрокидывая голову и вытягиваясь на постели; серебристые кудри рассыпаются волнами по венозно-кровавой ткани наволочки. — Скоро сто лет, как. — Ты мой! — шепчу, подаваясь к нему, и слизываю улыбку с шершавых губ. — Уже сто лет, как мой! — вжимаю Мака в себя и углубляю поцелуй, зарываясь кончиками пальцев в платиновых волосах. — Мой, — рычу, не позволяя отстраниться. — Навсегда! — баюкаю на груди, обнимая Макса всем собой. — Навсегда, слышишь?! — Твой я, — он тычется губами в ключицу и, судя по голосу, снова улыбается. — Навсегда. И ты даже не подозреваешь иногда, как хорошо я слышу тебя, Митька. Всегда. Сквозь время и расстояние.