Городские байки

Как же, блин, достали все эти утренники, корпоративы, и остальная шумная хрень! После вчерашнего всё валится из рук, и даже то, что проснулся почти к обеду на запах свежесваренного Маком кофе, ничуть не улучшает настроения. Хожу, ворчу, как старый дед под смешливым взглядом Максима; потрошу полшкафа в поисках приличной рубашки и новых брюк — вчерашнее шмотьё ещё не высохло. А ещё немного стыдно. Ну, вот, как Максиму удалось проснуться раньше меня, накормить кошаков, и этого… Йорика, с присутствием которого приходится смириться, но каждый раз, скользнув взглядом по паучьему аквариуму, вздрагиваю. Мак ерошит мне волосы, пробегая мимо куда-то в сторону кухни, чем-то щёлкает, хлопает дверцей духовки, распространяя по всей квартире аромат ванили, шоколада и пряностей, снова проносится мимо, осторожно сдвигает меня вбок, суётся в шкаф, вышвыривает оттуда чёрную рубашку, синие джинсы и белый пиджак. Окидывает меня придирчивым взглядом и кивает в сторону ванны. — Побрейся и в душ. Потом обедать. Я пока шмотки тебе поглажу. И поторопись. — Погладишь? — делаю бровки домиком, смущённо улыбаюсь, кивая на горку одежды, и уже собираюсь в душ, но Мак такой… Уютно-домашний, родной, что нихрена не хочется без него ни в душ, ни на утренник — никуда. А может?.. — Макс? А может, вместе в душ, и со мной? Ну… Поможешь там… Полсотни человеческих детёнышей под ёлкой — это покруче нечисти будет. — Конечно, поглажу, — Максим как-то умильно улыбается, обнимает меня, переплетая пальцы замком внизу живота, и прижимает лопатками к груди. — Но на утренник я с тобой не пойду, — оглаживает бёдра и отпускает меня, а я ловлю себя на мысли, что его руки ощущаются иначе и как-то прохладнее, будто… Легче. — У меня тоже на сегодня есть работа. Ты с человеческими детёнышами отлично справляешься, у тебя дар. А мне оставь нечисть, — шлепком по заднице направляет меня в сторону ванны и лезет на верхнюю полку шкафа за утюгом. — Марш бриться и мыться. Там шоколадные кексы уже почти готовы. Всё остынет. Извернувшись, мажу губами по виску Мака и, нехотя, бреду в душ. Спорить бесполезно, хотя вот это — нечисть мне — неслабо резануло. Последний дурацкий день. И больше не отпущу. Боевая пара — это безопаснее боевой единицы, а состояние Максима мне не нравится. Совсем. Я не тыкаю его носом, но сам не замечать не могу. Регенерации практически нет. Быстро привожу себя в порядок — контрастный душ, хоть и сопровождается диким ором, но во истину творит чудеса. Обернувшись полотенцем, бодро шлёпаю в комнату, всё ещё размышляя над тем, как бы влить в упрямца хоть немного крови, и чуть не подпрыгиваю от внезапно возникшей идеи. А что?! Ведь клочок самобранки даёт именно то, чего хочется больше всего. Что, если… Сосредоточиться, и… Стакан крови?! Слабо? Идея кажется настолько здравой, что я почти летаю. Остаётся выудить лоскут из кошачьего гнезда, где в данный момент его топчет вымогатель Рыжий. Гир, кажется, абсолютно доверяет его вкусу и просто урчит рядом, дожидаясь лакомства. — Мить, не тормози! Давай на кухню. Через пятнадцать минут на выход, — зовёт Макс, громыхая посудой, и я лётом втискиваюсь в ещё тёплое, пахнущее утюгом, шмотьё. — Ща! Я уже почти! — отвечаю, поглаживая Рыжего за ухом, и ловко выдёргиваю волшебный лоскут из-под его мохнатых лап. — Я верну! — заговорнически шепчу, извиняясь, и с загадочным видом вхожу на кухню. Мак нарезает мясной рулет, ломает свежий, ещё горячий хлеб и очень оперативно накрывает стол, бухнув передо мной чашку кофе, шоколадный кекс с ванильным мороженым и какой-то салат. — Так, значит, — начинает, плюхаясь напротив и закуривая. — У меня сегодня дела, и я буду поздно, — и тон его непривычно холодный, официальный какой-то, он мне не нравится. — На ужин лазанья, твой любимый салат и то, что найдешь в холодильнике. Ложись спать, если что, меня не жди. Я постараюсь оперативно, но обещать не могу. Если не отвечаю — я занят, а не морожусь. Не надо с пламенем праведного гнева в глазах носиться по городу и искать, с кем я тебе наставляю рога. Освобожусь — напишу. Вернёшься домой бухой — ложись и спи. И не дай бог, Митя, ты будешь бухой и не успеешь лечь спать к тому моменту, как домой вернусь я. Найду туфли в холодильнике — получишь пиздов. Надумаешь блевать фонтаном в не отведённом для этого месте — получишь пиздов. Опять шмотки будут вонять какой-то пиздой — потрудись закинуть их в машинку. У меня острая аллергия на мерзкий запах горелой ванильной карамели и сладкой пудры. Надумаешь привести эту блядищу в дом — постельное смени, квартиру проветри. И сделай так, чтобы мы с ней не пересекались. Вырву ноги и хребет через горло. Предварительно переломав в десяти местах. Медленно. По куску. И выпотрошу так, что своим любимым ремеслом эта халява заниматься не сможет никогда. Если выживет. Если тебе что-то не нравится, давай обсудим, пока ты обедаешь. Приятного аппетита. Меня словно ведром ледяной воды окатывает. Вот это монолог! — Это чё? Ты голодный, не выспался? — ошарашенно плюхаюсь на табурет, раскладывая на столешнице тряпицу. — Думаешь, страшно? — отпиваю кофе, не притрагиваясь к завтраку. — А теперь ты слушай. Значит, так. Жрать будем вместе. Прямо сейчас. Не хочешь человеческой еды, меня не хочешь — на, вот, заказывай! — сую Максу лоскут, — и только попробуй мне носом крутить. Не уйду, пока не поешь! — Это обсуждение особенностей совместной жизни во избежание отдельно взятых досадных оплошностей, — пожимает плечами Макс. — Я совершенно не голоден, и мне вполне хватает двух часов сна. Ты же знаешь, — усмехается, мотнув башкой, оглаживает меня каким-то непривычным чуть насмешливым взглядом и склоняет голову набок. — А ещё, я никогда никого не пугаю. Просто предупреждаю. Один раз. А потом делаю то, о чём предупредил. И, Митя, жрать я буду тогда, когда посчитаю нужным — только так. Если чего-то не хочу — я этого не хочу. Заставить меня делать что-то против собственной воли — невозможно, — Максим берёт лоскуток двумя пальцами, вертит в ладони и криво усмехается. — Я не пью кровь животного происхождения. Даже не пытайся. А тебе придется идти, потому что у тебя там полсотни детей. И, Митя… — изображает задумчивость, затягивается и медленно выдыхает струйку дыма. — Я не переношу попытки манипулирования ни в одном из проявлений. Ещё меньше нежности питаю к шантажу. Лучше задумайся об этом сейчас. — Так посчитай нужным пожрать сейчас! — настроение резко падает ниже плинтуса. Почему? Ведь вчера только вроде всё хоть как-то… — Ты себя давно в зеркале видел? Ты ж как с креста снятый. А по поводу манипулирования… Знаешь, а тебе слово «заботиться» знакомо? — Когда это будет необходимым, посчитаю, — Мак просто ведёт плечом, раздавливая окурок в пепельнице, и не фокусирует на мне взгляд. — Если тебе что-то не нравится, просто не смотри. Бумажный пакет в супермаркете стоит два рубля и решает все вопросы разом. В крайнем случае, можно поставить раком. И удивительно как-то, что ты спрашиваешь у меня, знакомо ли мне слово «забота», Митя, — он не злится, не заводится, говорит спокойно и отвратительно сдержанно. — Обедай и собирайся. Тебя ждут дети. — Непременно поставлю, — бурчу, ковыряясь ложкой в десерте. Судя по запаху — вкусно, но в глотку ни черта не лезет. — Но, как ты правильно заметил, сначала дети, — отодвигаю тарелку, поднимаюсь, допивая кофе, порываюсь помыть чашку, но та с грохотом валится в раковину из рук. Не разбивается. М-да. Утречко задалось. — Дурак ты, Максим, — бросаю тихо. Продолжать в том же тоне нет ни малейшего желания, но его слова будто иссекают меня всего изнутри. Вечером. Всё вечером. Только, вот, намерения Мака тревожат. А он будто не замечает. Будто считает, что вот эта его демонстративная голодовка, эта охота в состоянии, когда нужно залечь на дно и зализывать раны, меня вовсе не должны волновать. И слово «забота» в его адрес — это что-то нелепое и недопустимое. Не понимаю. Как-то горько и холодно. И оставлять всё вот так не хочется, но Мак не настроен на диалог. Хмурый и отрешённый. При этом не забывает про пакет с бутербродами, уже на пороге засовывая его в мой рюкзак. Вот же ж! Упырина! — Береги себя. Пожалуйста! Для меня, если сам себе не нужен, — неожиданно срывается с моих губ, и я убегаю, прежде чем эта зараза сможет ответить что-нибудь резкое. Успеваю в притык. День — он ведь если начался через задницу, теперь будь готов огрести по полной. И погода — обжигающий ветер с колючей крошкой, и опоздавшая маршрутка — всё один к одному. Времени как-то проанализировать утренний разговор с Максом нет, но словно пригоршню снега в нутро насыпали. Холодно. Бреду, кутаясь в капюшон, на ходу пытаясь собрать день в кучу. Голова квадратная, руки ноют и зудят от заживающих тату, в мыслях — полный хаос. Предстоящий утренник и утренником можно назвать с натяжкой — почти три часа дня, но сейчас я готов расцеловать Леночку — представляю, на кого был бы похож, назначь она на десять. Благо, у школы уже галдит моя детвора, Серёга-охранник гоняет особо смелых, с надеждой поглядывая на заснеженный тротуар, и выдыхает с облегчением, заприметив меня ещё издали. Как я тебя понимаю, Серый! Только, вот, в данный момент эта шумная орава — моё лекарство. Всё проходит просто отлично! Мне даже удаётся увлечься и забыться, Дед Мороз каратист отрабатывает программу на ура, и детвора в полном восторге разгребает свои подарки. Но когда праздник заканчивается и толпа рассеивается, меня снова накрывает. Тишина и холод. Ни единой смс от Мака, ни одного входящего. А впереди грёбаный корпоратив в школе. Он хоть и домашний — со вчерашнего дня суета в столовой, но алкоголем затарились знатно. Да и после исчезновения Вольдемара, все будто полной грудью задышали и, кажется, не Новый год встречают, а празднуют обретённую свободу. Только мне это всё не нужно. Мне бы домой — встряхнуть своего упыря. Сжать до хруста и не отпускать, пока вся дурь не выветрится из его упрямой блондинистой башки.

***

Сегодня здесь слишком пусто и тихо. Промзона спит под покровом снега. Только стаи голодного воронья, оглушительно каркая, слетаются на почерневшие лысые деревья. Местных бездомных собак у переезда нет. Пустота кажется зловещей и звенящей, как натянутая струна. Но, до недавних пор, в этих местах наблюдалось определённое оживление. Здесь много следов. Не спеша пробираюсь вперёд, слушая, как течёт ток по высоковольтным проводам и завывает ветер в ветвях промёрзших деревьев. Где-то вдалеке гудит поезд, грохочет по трассе тяжёлая фура, да у цеха-холодильника скандалят какие-то мужики. Снег, медленно кружась пушистыми белыми хлопьями в желтоватом тусклом свете старых фонарей, плавно оседает в зимний ночной сумрак. Огибаю полуразрушенную старую церквушку, присматриваюсь и дохожу до поворота. Присаживаюсь на корточки, прислушиваясь и принюхиваясь. Здесь были гости. Много. Шесть пар волчьих следов. Вернее, не волчьих, конечно. Канадские берцы, зимние кроссовки, женские сапоги… Но это неважно. Те, кто были здесь, пахнут волками. И приходили они забрать своего. Значит, мой вызов принят. Значит, война началась. Добираюсь до проржавевшей покосившейся лестницы, принюхиваясь, скольжу пальцами по корявым уголкам перил, присаживаюсь на корточки и очерчиваю следы в снегу. Всё идёт по плану. Медленно поднимаюсь наверх. Осторожно. Ступеньки отзываются жалобным скрипом на каждый шаг, и стонут даже под моим, сейчас небольшим, весом. Но и это на руку. В заброшенный цех шагаю осторожно, как в ледяной горный ручей, с трудом удерживаясь от того, чтобы присвистнуть. Слишком много следов. Здесь было очень оживлённо. Топтались волки. Но и это к лучшему. Они обнюхивали. Искали мой запах. Обхожу цех, выскальзывая на запасную лестницу, ещё более покосившуюся и ржавую, и спускаюсь во внутренний двор. Всё, что можно было унести, здесь уже давно срезали и унесли, но у ангара между цехами, окруженного высокими стенами, ещё осталась натянутая сетка с затупившейся колючкой. Подхожу ближе, мажу пальцами по ржавому переплетению проволоки, собираю на подушечке бурые следы крови и криво усмехаюсь. Кто бы сомневался?.. Здесь я и оставил им их волчонка. На память. Чтобы нашли. Чтобы уяснили, что таких молодых обращать нельзя. А если обратили — вы в ответе. Со своей жаждой крови он не справился бы сам. Его нужно было учить самоконтролю. А альфа бестолковая. Волчица. Она не уследила за своим выводком. Значит, заплатит вся стая. Остаётся верить, что ей хватит ума, чтобы понять это. Кровавая лужа у забора совсем бурая под тонкой наледью. Сейчас сложно определить, чья это была кровь. Скоро её припорошит снегом и никто ничего не найдёт. Возможно, голодные псы рвали какого-то заплутавшего зайца. Возможно, не одного. Простым обывателям не понять, а волки… Волки забрали своего. Они никогда не бросают своих. Пожалуй, это единственная нечисть, которая вызывает во мне хоть каплю уважения. Они — стая. Они — семья. Если убивают кого-то из их стаи — это вендетта. Кровь смывается только кровью. Кодекс. Что же, подождём, щенята. У меня сегодня много времени. Кодекс, надеюсь, чтите и вы. Обогнув двор, быстро взлетаю вверх по покосившейся внешней лестнице, поднимаюсь на крышу, с трудом вышибая люк, сваливая гору снега, закидываю сумку, подтягиваюсь и, выпрямляясь, оказываюсь снаружи. Ветер пронизывает до костей колким холодом. Рожу обжигает морозом. Здесь достаточно темно. Вдалеке тускло мерцают заводские фонари и лучи прожекторов. Горит огнями линия автострады ближе к горизонту. На тёмном небе ещё виднеются два кровавых росчерка пылающего заката. Пустынно и тихо. Обзор на городскую заброшку просто отличный. Виден и поворот, и поля, и трасса, и даже редкая посадка просматривается. Волчью стаю я замечу издалека, независимо от того, в каком виде она пожалует. Устраиваясь удобнее, заряжаю стволы, готовлю шашки с аконитом, прислушиваюсь, принюхиваюсь, прикидываю и, полостнув катаной по руке, сжимаю ладонь так, чтобы пара капель крови упала в снег внизу. А теперь подождём, щенята. Сегодня ваша последняя ночь. Небо совсем темнеет. Заброшку и железнодорожные пути окутывает бархатной убаюкивающей тишиной. Становится почти спокойно. Вороньё умолкает на ветках, прекращая хохлиться. Стихают шумы промзоны и заводской грохот. Мороз потихоньку крепчает, начиная обжигать лёгкие. Курю на краю крыши, всматриваясь в горизонт. Пока никого. Но они обязательно придут. Скорее всего, уже решили приходить сюда каждый вечер. Пока не встретят меня. Зря, щенятки. Это случится гораздо раньше, чем вы думаете. Раздавливаю окурок о подошву ботинка, выпрямляюсь и осматриваюсь. Со стороны коптящих заводских труб вдали по заснеженной дороге вдоль поля впереди, пока ещё довольно далеко от руин, мчатся трое. Достаточно крупные волки. Полностью обращённые. Судя по скорости, молодые. Но это не страшно. Они неопытные. С ними можно легко справиться. Они не контролируют эмоции, потому противники слабые. Волчата точно чуют меня. Но пока не воют и на помощь не зовут. Думают, остались незамеченными?.. Напрасно, щенята, напрасно… Бегут целеустремлённо, красиво, перемахивают шлагбаум, огибают вышки, мчатся вперёд по заснеженной дороге, прыгают через будку КПП и топят дальше. Выпавший за день снег хлопьями летит из-под их лап. Около ступеней оборотни тормозят синхронно. Один из них скользит когтями, вышибая ледяную крошку из промёрзшего металла, озирается и принюхивается. И все трое медленно трансформируются, принимая человеческую форму. Ничего особенного в них нет. Обыкновенные пацаны. Самому старшему на вид около тридцати пяти. Тёмные волосы, люминесцентные глаза, хищная грация — оборотень. Он осторожно поднимается по ступенькам, а пара волчат следует за ним. Эти помоложе первого. Но чуть старше Митьки. Впрочем, тоже мальчишки. Ни один из них не был рожден волком. Все обращены. Слабые. Затравленные. Неуверенные в себе. Их выдаёт запах. Это не волки. Такое… Шавки, больные чумкой. Безнадёжные. Альфа, обратив их, похоронила заживо. Она сама подписала им смертный приговор. Самочка решила поиграть в счастливую семью и создать себе стаю, насобирав алкашей, нариков, неудачников и неизлечимых? Я дам вам второй шанс, а вы вечно будете со мной? Дура. Теперь ты увидишь, как сдохнут все твои щенки. Медленно. Один за другим. Бери на себя ответственность за тех, кого приводишь в этот мир, или даже не пытайся. Ты дала им вторую жизнь. Имей мужество за это ответить. Жаль, что ты не понимала: всё это — не игра. Женщины… Подпускаю щенков достаточно близко, позволяя им подняться выше по лестнице, бросаю шашку с аконитом, стараясь выиграть немного времени, и, ухватившись за арматуру, ныряю в оконный проём третьего этажа. Волки жалобно воют и злобно утробно рычат, начиная копошиться на лестнице внизу. Ещё бы — как абразивный порошок в глаза. Старая покорёженная лестница опасно скрежещет, что-то гнётся, и с грохотом рушатся прогнившие уголки. Пользуюсь моментом, и мне как раз хватает времени, чтобы, обогнув этаж, выпрыгнуть на площадку. В прыжке впечатываю подошвы ботинок в грудак зазевавшегося оглушённого волка, роняя его со ступенек. Мы летим кубарем вниз, совершая кувырок через перила, попутно сшибая ржавую покореженную арматуру и несколько хлипких уголков. Ликан в полёте успевает засадить когти мне в лопатку. Но боли почти нет. Адреналин перекрывает. Мы обрушиваемся вниз, снося перегородку будки КПП, хлипкое перекрытие и шлагбаум. Нас разворачивает на льду и со всей дури впечатывает в цеховую стену, к чертям вышибая воздух из лёгких. Волки на ступеньках мотают харями, рычат и, поднимаясь на нетвёрдых ногах, бросаются к нам. Всего на миг заброшку окутывает глухая тишина. Секунды замирают. Рефлексы на пределе. Я всё слышу. Знаю. Черепица на крыше опасно дрожит, трещит и скользит. Только успеваю перекатиться, когда здоровенный её кусок с жутким скрежетом срывается вниз. Волку мгновенно отсекает правую шиколотку. Горячая кровь заливает снег, пропитывая всё вокруг едким солоноватым запахом. Оборотень корчится и воет, выгибаясь в снегу. Бросаю пару смазанных аконитом ножей, надёжно пришпиливая его к старым доскам будки КПП, и, выхватывая стволы, успеваю лишь увернуться. Луплю в прыжке в обращающихся волков, не слыша грохота выстрелов. Оборотни молодые и дурные. Скалятся и рычат, сверкая глазами и клыками. Не осознают, с кем связались. Вспышки разрезают ярким светом сгустившийся мрак. Рёв и вой мешается со свистом ветра и грохотом пальбы. Мы втроём кубарем летим по промёрзшей земле, барахтаясь в снегу. Когти одного из молодых волков острые, как бритвы, и входят под рёбра, словно нож в тёплое масло. Боль практически не ощущается, пока он не проворачивает кисть. До искр, блядь. Аж воздуха не остается в лёгких. Но адреналин придаёт сил и болевой шок помогает. Глухо рыкаю, вжимая дуло в подбородок тупой вонючей псины, и сношу ей полбашки. Густой чёрной кровью заливает харю и плащ, шмотки моментально начинают мерзко липнуть к телу. Отшвыриваю чётким прицельным пинком тяжёлое тело, слыша, как сердце щенка останавливается в полёте. Секунды застывают, как в янтаре. Набат стихает. Второй волк отскакивает. Его хвостатую жопу заносит. Когтистые лапы скользят по льду, но тварь справляется. Рывком поднимая меня с земли, швыряет вперёд и бросается следом, припечатывая к покосившейся полуразрушенной стене. Сверкнув глазами сквозь плывущую дымку, отталкиваю его, двинув локтём в кадык, уворачиваюсь и успеваю перекатиться до того, как сорвавшаяся вниз труба с грохотом рушится на землю. Волк бросается вбок и перепугано скулит. Жёлтые глаза сдают его с потрохами. Мерзко смердит страхом. Он не оборотень, не боец, не хищник. Он — тупой ссыкливый щенок, которого безответственная альфа отправила на смерть. Женщины. Этот цирк с пуделями начинает утомлять. Одним взмахом катаны отсекаю левую кисть падающей в снег когтистой лапы, которая на глазах обретает вид человеческой руки. Щенок скулит, щеря клыки и сверкая глазами, пригибает уши и, рыкнув, кидается на меня. Неугомонный малолетний кретин. Я всё равно быстрее, несмотря на слабость. Он больше, неповоротливее, тяжелее. Пользуюсь этим беззастенчиво. И даже почти справляюсь с головокружением от кровопотери. Хреновая координация тормозит, но адреналин выручает. Волк уворачивается, уходит из-под пуль, высекает когтями искры из стены, метнувшись по кладке, и, ухватившись за ржавую балку, оказывается за спиной. Только успеваю нырнуть под лапу, мазнув по клыкастой роже полой плаща. Ликан бросается на меня, обдавая зловонием и паром из распахнутой клыкастой пасти, со всей дури впечатывает меня в кирпичную кладку, вышибая воздух из лёгких, и, загоняя когти под рёбра, одним движением руки вспарывает плоть. Звёзды вспыхивают фейерверком. Как кипятком обдает. Меня выгибает у стены дугой. До хруста. Тёплая кровь пропитывает шмотки мгновенно. Треск ломающихся рёбер оглушает. Уши буквально закладывает. Но это секунды на вдох через «не могу», мгновения, пока вязкая капля крови сорвётся в снег — мне больше не надо. Изворачиваюсь, кое-как пытаюсь дотянуться до выпавшей из рук катаны, но не получается. Выхватываю нож из ножен на платформе, здраво решаю, что красоваться нет больше ни возможностей, ни времени, и одним взмахом лезвия вскрываю трахею. Ликан хрипит, обращаясь человеком. Его глаза гаснут, волчьи уши приобретают людскую форму, и мальчишка зажимает рану ладонями, пытаюсь удержать вытекающую пульсирующую кровь, но захлёбывается, перепугано моргая. Багрянец — бисеринами на ресницах. На бледной роже паника. Одним пинком отправляю остывающий труп отдыхать в сугроб под будкой КПП, с отвращением переступаю воняющее псиной тело, отираю окровавленные ладони о джинсы, поднимаю катану и направляюсь к валяющемуся в снегу старшему собрату этих невезучих щенков. Встаю на одно колено, чётко вжимая его волку в пах, перехватываю под челюстью и хорошенько зажимаю, заставляя запрокинуть голову, глядя в глаза. — Слушай меня очень внимательно, мразь, — начинаю с ласковой улыбкой, вспарывая когтями кожу и чувствуя, как струится под пальцами кровь, как загнанно бьётся сердце этой почти скулящей шавки. — Слушай и запоминай, — глухо чеканю, сжимая пальцы сильнее; руки не дрожат, сердцебиение не сдаёт, но перед глазами всё плывет. — Я тебя отпущу сегодня только затем, чтобы ты передал своей тупой безмозглой суке: это — только начало. Я перебью вас всех. Одного за другим. Медленно, жестоко и безжалостно. Она будет последней. У неё есть два варианта: явиться самой и нести ответственность, как подобает альфе, или позволить вам всем медленно мучительно сдохнуть. Вы нарушили равновесие, и теперь отправитесь в ад. Времени у вас — до следующего полнолуния. Отсчёт пошел.

***

Час свободного времени, пробую позвонить Маку, но наперёд знаю — услышу долгие гудки, а после тишину. Да. Помню. Предупредил, что занят, а не… Вот только избавиться от дурацкого ощущения отверженности и непричастности не выходит. Марк где-то там, а я здесь. Разница в том, что он подвергает себя опасности, буквально — рискует жизнью, а я даже не знаю, где его искать. Каким именно делом он занят? Где охотится? Возможно, ему нужна моя помощь, а я… Бесполезный кусок дерьма, а не напарник. Жёстко выдыхаю, ещё раз набираю Макса, но безуспешно. Со мной либо не хотят, либо не могут говорить. И да — я уверен, что повода ревновать нет. Всё хуже — Мак наглухо отгородился от меня. Держит на расстоянии, взращивая и удобряя в собственной башке бредовые мысли. Вероника?! Правда?! Да у меня даже при желании насолить тебе, ни хрена не вышло! Ты же пророс под кожу! Ты же — по венам с кровью! Неужели ослеп, Мак?! — Дим?! — звонкий девичий голосок резко прерывает мой внутренний диалог и возвращает к реалу, в котором куча чужих посторонних людей и я, блядь, обязан их развлекать. Или развлекаться. Неважно. — Там уже все собрались! Вот, я принесла для тебя маску! Леночка так искренне улыбается, протягивая мне серебристую маску волка, что портить ей настроение своими тараканами я просто не имею права. Улыбаюсь в ответ, замечая на её голове аккуратную красную шапочку, и понимаю, что выбрав для меня образ волка, это очаровательное создание, пусть и ненарочно, но уже записало нас в пару. М-да. Час от часу не легче! Не того ты выбрала, Леночка. Из меня совсем никудышный волчара сейчас. Побитый пёс скорее. Но я продолжаю широко улыбаться, отвешиваю пару комплиментов — костюм Шапочки весьма откровенно демонстрирует грудь Леночки, а длина клетчатой юбчонки вынуждает девушку постоянно одёргивать ткань, проверяя, не открылось ли чего важного. Впрочем, через час-другой подобные мелочи её уже не беспокоят. Пропустив пару коктейлей, я ещё раз пытаюсь дозвониться Максиму. Длинные гудки обрываются тишиной. Злюсь. Ну за что он так со мной? Дико хочется курить и исчезнуть отсюда. Подпитая веселящаяся толпа раздражает. Куча скалящихся лиц, пестрота масок, мишура, чужие запахи и оглушающие звуки — так много всего, что кажется, я теряю себя. Залпом выпиваю очередной коктейль, и будто включаюсь. Если я не нужен тебе там — рядом, что ж… Оторвусь здесь. Конкурсы. Их так много, и я не пропускаю ни одного. Меняются партнёры. Треки. Алкоголь. Лица. Их десятки. Голову кружит. Вечер пролетает в пьяном праздничном угаре, и в себя я прихожу уже в полночь, когда толпа рассеивается, и восторженно сверкающие глаза Леночки оказываются совсем рядом. Вся она — так близко, что я чувствую тепло её дыхания. Растрёпанная, разгорячённая, волнующая… Но чужая. Совершенно не моя! Вызываю два такси. Хочу сразу дать понять, что продолжения в нашей сказке не будет. Не я её придумал, так что… Ловлю разочарованный взгляд, пожимаю плечами и помогаю Леночке сесть в машину. Вот и всё. Свою торможу у супермаркета. Дальше я сам. На морозном воздухе трезвею моментом. Мысль зайти за шампанским и конфетами родилась ещё до корпоратива, и даже если Мак пошлёт, просто… Напьюсь до бессознанки, мать его. В торговом зале в этот час совсем пусто. Работает одна касса, и я с удовольствием отмечаю, что сегодня на смене Лиза. Вроде посторонняя девушка, но почему-то её присутствие радует. Улыбнувшись в приветствии, беру шампанское, пьяную вишню, два апельсина и прохожу на кассу. — Пакет?! — Лиза смешливо ведёт бровью, и после моего кивка чуть замявшись, интересуется: — Вы сегодня один? Без друга? — М? Да. Мы работаем в разных местах, и… — к подобным вопросам я отказываюсь не готов, но девушка и сама смущается. — Простите, пожалуйста! Просто он заходил на днях… — с каким-то отчаяньем роняет Лиза, будто желая что-то спросить, но умолкает. — На днях? Вы хотите мне о чём-то рассказать? — не знаю, может, это чутьё, но всё кажется неслучайным. И по растерянному лицу кассирши понимаю, что попадаю в точку. Ей просто не терпится излить тревогу. — Да. Наверное. Хочу рассказать… — неуверенно тянет Лиза, но после её будто прорывает. — У меня пропала сменщица. Уже несколько дней. И Ваш друг спрашивал. Я ему всё рассказала, и теперь Вы зашли без него… А если и он пропал. Если… — Постойте! Во-первых, сегодня днём Максим был в порядке, — обрываю сбивчивую речь Лизы, и тяжело вздыхаю, вспоминая рваные кровавые раны на теле Мака. — А теперь подробнее. Что именно вы рассказали моему другу? По мере того, как приближается к завершению рассказ Лизы, я узнаю достаточно, чтобы понять, в какой опасности Максим. И от того, что он даже не посчитал нужным поделиться, становится не по себе. Игра. Для него это лишь игра. Очередная забава в его наскучившей за четыреста лет жизни. И все эти отголоски прошлого, кольцо, дикое притяжение… Что я сделал не так в той — преждней жизни — что меня так наказывают в этой? — С моим другом всё в порядке. И я очень благодарен вам, Лизонька. Мы обязательно зайдём вместе! Не волнуйтесь, — оставляю на кассе апельсины, как-то глупо улыбаюсь, и почти бегом несусь домой. Максима ещё нет. Гир с Рыжим кидаются под ноги, урчат, но, чувствуя моё напряжение, юркают в комнату. Не раздеваясь, скидываю обувь, решая сначала проверить комнату на предмет записки — хоть чего-то для меня. Но нахожу только ужин на плите. Невесело улыбаюсь. Если ты думаешь, что мне нужно от тебя только это… Стягиваю куртку, тянусь к загашнику Мака в поисках сигареты — вот, сука! Забрал. Что же делать? Ни одной дельной мысли, кроме как… Конечно! Ехать на заброшку. И лучше — на дедовской «Волге». Внутри всё стягивает нехорошим предчувствием. Окидываю пустым взглядом кухню, цепляю задубевшими пальцами куртку, вспоминаю, где права, и мчусь в комнату. Решено! Еду искать Макса!