Городские байки

Делаю ещё один контрольный звонок Максиму, но теперь телефон и вовсе вне зоны действия сети. Волнение мятным холодом сползает вдоль позвоночника. Сердце словно льдом сковывает. Маку плохо. Я чувствую это. Нужно торопиться. На всякий, пишу записку с координатами района, куда собрался, креплю клочок бумаги жвачкой к зеркалу и открываю дверь. И шага сделать не успеваю — прямо у порога на грудь бесчувственной тушкой заваливается белокурое окровавленное тело, и я с трудом узнаю в нём своего упырину. — Мак! Какого чёрта происходит?! — растерянно шиплю, подхватывая странно лёгкого Макса на руки, и бережно прижимаю теснее, ощупывая взволнованным взглядом. На нём живого места нет. Глубокие рваные раны на груди, ещё сочащиеся царапины на плече… Лицо… Он весь в кровище, и тащит от него так, словно он в ней купался. Шмотки — в лохмотья. Жутко делается резко и незамедлительно. Будто весь воздух разом выкачивают из лёгких. Не вдохнуть. Не собраться. Прижимаю Макса к груди и лопатками вжимаюсь в дверь, захлопывая её. Мой упырь улыбается. Клыкасто, не по-людски, будто все силы сейчас бросает на то, чтобы только держаться. И глаза у него… Не зелёные. Сначала кажется, голубые. Но нет. Они совершенно белые. И мерцают вот тем потусторонним тусклым светом — тем, который незадолго до смерти скапливается на дне зрачков. Откуда знаю? Не могу сказать! Из прошлой жизни. Осенний плащ, мокрый и липкий от крови, напоминает половую тряпку на мясокомбинате. Кудри совсем бурые, склеившиеся и вонючие. Губы почти синие и потрескавшиеся. И Максим холодный. Ледяной просто. Не соображая — как, не отдавая себе отчёта в действиях — рывками стаскиваю с него окровавленные шмотки, бросая чавкающими тряпками к ногам. Мокрая липкая ткань трещит под пальцами. Макс будто что-то говорит, но я не слышу. Останавливаюсь, когда на нём совсем не остаётся барахла, и сжимаю под ладонями непривычно хрупкие, липкие холодные плечи. — Мак! — хорошенько встряхиваю его, но реакции ноль. — Мак! — ору так, что, наверное, все соседи слышат — да плевать! — Максим! — никакой осмысленности во взгляде. — Сейчас, — шепчу, подхватывая его на руки и ужасаясь: кожа и кости, почти никакого веса, почти как котёнок. — Сейчас я тебя согрею. Придурок! Где тебя носило?! Макс! Максим! — трясу, как переспелую яблоню, но он не реагирует, не слышит меня — только дрожит, повисая в руках тряпичной куклой. Дверь ванной открываю пинком. Не понимаю, когда и как усаживаю его на стиралку. Не понимаю, когда успеваю раздеться. Пуговицы рубашки звенят по плитке, молния под пальцами трещит, шум воды о дно душевой глушит, от пара не вдохнуть — всё урывочно и нечётко. Всё неправда. И только липкое от крови тело в моих руках — настоящее. Жарко настолько, что не удаётся протолкнуть тяжёлый влажный воздух в лёгкие. По белому дну кабинки тонкими струйками стекает бурая вода, оседает светлыми красноватыми каплями на пластик и… Пахнет. Пахнет кровью — тяжело, насыщенно, густо. Этот запах ни с чем не спутаешь. Так пахнет смерть. Как могу, осторожно оглаживаю плечи и шею Мака, смываю багровые потёки с лица, вымываю из прядей волос. Мне страшно. Страшно, потому что он дрожит в моих руках, не согревается, и его губы такие же синие и безжизненные. Кажется, если сейчас отпущу, мой упырь рухнет на колени. И это пугает до усрачки. До липкого холодного ужаса, скручивающегося под рёбрами тугим шипящим клубком ядовитых змей. Хочется орать от бессилия. Ведь я знаю, что ему поможет сейчас. Единственное, что может помочь… Но он уже который день отказывается. — Мак! Скотина! Не смей подыхать на моих руках! — рявкаю, вжимаю почти бесчувственное тело в пластик, удерживая одной рукой под бёдра, и вгрызаюсь в своё запястье. Кровь алыми каплями срывается на белый акрил душевой. Перед глазами плывёт. — Сейчас. Сейчас, родной, — меня бьёт мелкой дрожью. Боюсь. Дико боюсь ошибиться. Не успеть. Подношу окровавленное запястье к сухим растрескавшимся губам и прижимаю, удерживая. — Пей! — собираясь, выдыхаю требовательно, но почти сразу срываюсь. — Ну, пожалуйста, пей! Потом, слышишь? Со всем разберёмся потом. Просто! Живи! Гад! Мак едва слышно стонет, ведёт головой, и мне уже кажется, что получилось, но он отворачивается. Впору зарычать от бессилия, только вот… Неужели? Перехватываю его удобнее, чуть склоняясь, и выгибаю голову, подставляя его клыкастому рту шею. Мак тихо всхлипывает. Обнимает меня, цепляясь за плечи дрожащими холодными пальцами, и вгрызается. Бля. Как током прошибает. До дрожи. Выгибаюсь от сладкой боли, впечатываясь ладонью в покрытый конденсатом пластик кабинки над его плечом, и не слышу собственного стона. Эйфорией почти размазывает. Звёзды рассыпаются перед распахнутыми глазами. Башку кружит, словно в хмельном угаре, и по телу разливается та потрясающая, казалось, почти забытая истома. И Мак в моих руках… Слабый. Слабее, чем тогда, на болотах. Слабее, чем когда либо. Я чувствую, как его колотит, как размазывает. Хватка совсем не та. Дрожащие пальцы скользят по плечам. В два выдоха собираюсь. Одной рукой удобнее перехватываю Максима под ягодицы, другой накрываю затылок, запуская пальцы в мокрые кудри, и удерживаю, не позволяя отстраниться. Он глухо стонет и сглатывает. Кровь мешается с водой и полупрозрачными струйками стекает в сток. Уже не понять, где чья. Макс поскуливает, выгибаясь в руках, вгрызается ещё больнее, рвано выдыхает и утыкается лбом в плечо. Вжимаю его лопатками в прогретый пластик и оглаживаю бёдра, поясницу, спину… И замираю, прижимая ладонь к боку. Липким холодом окатывает. Рана под пальцами пугает рваными краями. — Максим, — шепчу, ловя его лицо в окровавленные ладони, заставляя запрокинуть голову, — Максим, — коротко целую холодные губы, раздирая кожу о клыки, слизывая солоноватый металлический привкус, — тебе нужно очнуться. Давай, родной, — реакции никакой, пальцы скользят по плечам. — Посмотри на меня. Мак, — он не ведётся, даже дыхание не сбивается, и я хорошенько встряхиваю его. — Мак! — собственным криком оглушает, но Максим, наконец, слабо вздрагивает в руках и едва слышно стонет. И даже такая реакция — как глоток надежды. — Ещё. Давай ещё немного. Ну! — отираюсь о его клыки ранкой на шее, потом вдруг соображаю, что у него попросту нет сил тянуть кровь, перехватываю Мака под другим углом, подставляя шею с левой стороны. — Давай здесь. Давай! Ну! Не узнаю собственного голоса, который звучит сейчас непривычно твёрдо, почти с командными интонациями, но Макс слышит. Он реагирует, вгрызаясь снова, и глотает. Уже не так жадно, будто дозируя собственные силы. Если бы он не был в таком полуобморочном состоянии, я бы даже сказал — бережно. И, кажется, постепенно, с каждым новым глотком, дрожит всё меньше. Хватка на плечах крепнет. Губы на коже становятся теплее и мягче. Мак вздрагивает, с протяжным стоном тычется под ключицу лбом и замирает. И я не знаю, как оказываюсь на полу душевой с прижатым к груди Максимом в луже мутной красноватой воды и облаках пара. Просто держу его, прижимая к груди под горячими струями, и глажу, хаотично скользя ладонями по коже, стирая капли, зацеловывая лицо и плечи, уголки губ, моментально втягивающиеся клыки, подставленный кадык, широкие рваные царапины на груди… Перехватываю удобнее, тяну к себе на колени, заставляя обнять за шею, и мажу губами по рёбрам. Закрываю глаза. Потому что видеть это жутко. Мака бьёт крупной дрожью: бёдра, колени, спина и затылок — его всего колотит. И это — как жёсткий отходняк. Но уже сейчас я понимаю, что успел. Что мы справились. О том, что могло случиться, уйди я пятью минутами раньше, стараюсь не думать. Одно знаю наверняка: больше — никогда! Никогда не отпущу упрямца одного. Буду тенью. Даже вопреки его желанию. Буду рядом. Всегда. Не знаю, что произошло в прошлой жизни, но в этой ты так просто от меня не отделаешься. Кажется, обнимаю Мака всем собой, стараясь унять его дрожь, но этого мало. Нужно что-то ещё. Переключить. Запустить реакцию на восстановление. Краем сознания понимаю, что желательно обработать раны антисептиком, но мысль работает совершенно в ином ключе. Меня просто топит нежностью. Макс такой мой сейчас — без ядовитых слов, сарказма и всего напускного. Настоящий. Неприкрытый. Оголённый до нерва. И мне его хочется. Дико хочется! Митя! Опомнись! Не сейчас! Усилием воли гоню нелепые мысли прочь, всё же решая выбраться из ванной и обработать раны. Максу нужны лечение и отдых. Максим жмётся ко мне, будто чувствует, будто видит насквозь, не замечая при этом нихрена, будто сердцебиение, дыхание, пульс — всё одно на двоих. Будто мы с ним — единое целое. И я таю под его прикосновениями. От контакта кожи с кожей искрит. Такой щемящей нежностью размазывает, что это не умещается внутри. Что, кажется, вот-вот проломит грудак и рванёт звёздным вихрем наружу. Выдыхаю, перехватываю Мака удобнее и, вырубая воду, выношу из кабинки в клубы пара. По кафелю и зеркалам течёт конденсат. В ванной — как в парилке. Распахиваю дверь и прикидываю, куда тянуть Макса. Где удобнее будет обрабатывать раны. Перехватываю полотенце с сушилки и направляюсь в кухню. На смену оглушающей панике приходит ясность мысли, чёткость действий и полная уверенность. В руках появляется твёрдость. Бросаю полотенце на стол, укладываю Максима сверху и, врубая чайник, выуживаю аптечку из нижнего ящика тумбочки. Перекись, бинты, пластырь, хлоргексидин, обезболивающее, иголки, хирургическая нить, набор инструментов, салфетки — всё на месте. Ложится над плечами Мака идеально. Обрабатываю руки спиртом, наворачиваю круг по кухне, дожидаясь, пока вскипит вода, и наблюдаю, как мой упырь на белой махре покрывается липкой испариной. Ему больно. Я знаю, как ему больно. Чувствую эту боль, словно она — моя. Не самовнушение, не последствия стресса. Нет. Я — чувствую. Кровь, мешаясь с потом, совсем не так растекается по бледной коже, как при контакте с водой. Выливаю кипяток в миску, оставляю на подоконнике остывать, врубаю газ и нахожу нож пошире. И уже готовлюсь к худшему, но что-то меня останавливает. Раны на рёбрах. Жуткие и кровоточащие. Даже смотреть туда больно. До дрожи. Но я чувствую. Там что-то есть. Внутри. Под кожей. Глубоко. Ополаскиваю ладони спиртом, выдыхаю и, ни секунды не медля, запускаю пальцы в рану. Максим орёт, выгибаясь на столе, сводит лопатки и, запрокидывая голову, распахивает светящиеся, буквально горящие глаза. Его тело сотрясает крупной дрожью, кожа моментально обильно покрывается густой липкой испариной, и я чувствую, как от каждого движения пальцев в развороченной плоти ему пиздецки больно. Но не останавливаюсь. Оно скользкое и небольшое, и, немного повозившись, подцепить получается. Пинцетом было бы хуже. Рывком выдергиваю «это» и отшатываюсь. Мак с криком падает на стол. Полотенце под бочиной заливает тёмной кровью. Она вязкими каплями струится по столешнице и, срываясь вниз, с тягучим мерзким звуком разбивается о кафель пола. Застываю, вертя в окровавленных скользких подушечках пальцев кусок чего-то жёсткого и твёрдого, и до меня медленно, как сквозь тормоза от наркоза, доходит: коготь. Я сжимаю в пальцах коготь какой-то твари. Блядь! — Ты мне после объяснишь, что в тебе делает эта хрень! — осторожно кладу коготь рядом с бутыльком йода, оттираю с рук кровь спиртовыми салфетками и промакиваю открытую рану хлоргексидином. Мак запоздало ёрзает, словно от остаточной боли, морщится, но не мешает, не отталкивает. Будто всё ещё в глубокой бессознанке. Да не будто. Так и есть. Пластырь не леплю. Пусть рана дышит. И не могу удержаться — прикасаюсь мягким, почти невесомым поцелуем к рваным краям, словно… Вспышка из детства, или из прошлой жизни — поцелую и всё пройдёт. Обязательно пройдёт! Я знаю. Поглаживаю Мака красноватыми от запекшейся крови пальцами по влажному лбу, оставляя на коже бурые разводы, и тяжело выдыхаю, заправляя за ухо мокрый локон. Ты настоящий боец, родной. Лёгкая морщина между бровей, стиснутые до побелевших костяшек кулаки — и ни единого звука. Склонившись над Максом, собираю губами испарину со лба и сцеловываю запоздалый стон. — Всё хорошо, родной. Самое страшное позади, — мягко целую ещё раз и, утыкаясь лбом в лоб, прошу: — Потерпи ещё немного. На плече рассечения кожи уже не так меня пугают. Возможно, запускается регенерация, но, скорее всего, в сравнении с ранением на рёбрах, теперь остальные повреждения кажутся царапинами. Не пропускаю ни одной. Смачиваю бинт и осторожно обтираю испарину с кровью до тех пор, пока вода в миске не становится мутно-алого цвета. Максим вздрагивает, стонет и тянет ко мне дрожащие пальцы. Перехватываю его кисть, прижимаю к щеке ладонью и целую запястье. Слабая пульсация под кожей успокаивает, придавая сил. Оглаживаю подушечками пальцев линии царапин на предплечьях, на сгибах локтей, на ключицах… Накрываю раны на рёбрах ладонью и прижимаю. Мак вскрикивает и до скрежета стискивает зубы. Я не знаю, что делаю и зачем, не знаю, почему так, а не иначе. Но держу рану до тех пор, пока пальцы не слипаются от крови, пока сама она не прекращает течь. Ладонь пульсирует и пылает, но, стоит убрать её, как начинает доходить: рваные края стягиваются, зарастая буквально на глазах. Не так быстро, как раньше, но регенерация начинает работать. Поднимаюсь, осторожно подхватываю Максима под бёдра и притягиваю к краю стола. Перехватываю под поясницу и, прижимая к груди, обнимаю. Мак инстинктивно оплетает меня руками и ногами, едва слышно шепчет: — Митя, — и всхлипывает. И меня накрывает. Просто размазывает нежностью. Прижимаю его к себе и несу в спальню. Поглаживая по спине, осторожно минуя раны на лопатке и плече, бережно придерживая. — Сейчас, мой хороший, — шепчу, мажа губами по холодному мокрому виску. — Сейчас ты выпьешь ещё, и тебе станет лучше. Надо раскачать регенерацию, — укладываю Максима на простыню и осторожно забираюсь следом, нависая, убирая подсохшие, завившиеся прядки с его липкого влажного лба. Целую виски, переносицу, дрожащие веки — мягко, едва касаясь. Осыпаю короткими поцелуями всё лицо Мака и бережно, тягуче-нежно засасываю его чуть порозовевшие губы. Макс тихо всхлипывает в поцелуй, и ещё слабо, но всё же отвечает на ласку. А меня будто кипятком ошпаривает. Осторожно тяну его на себя, усаживая на колени, и мягко прижимаю к груди. Медленно оглаживаю плечи, скольжу тёплыми ладонями вдоль позвоночника вниз и подтягиваю Мака за бёдра, прижимая теснее. Он подрагивает под моими касаниями, льнёт к груди и постанывает, утыкаясь лбом в плечо. Сейчас. Знаю. Нужно ещё немного. Склоняю голову набок, подставляя Максиму дрожащую венку на изгибе шеи. — Ну же! — легко встряхиваю его, чуть сильнее стискивая в объятиях. — Ещё глоток, родной. Макс обнимает в ответ, прохладной ладонью оглаживая затылок, подаётся ближе и, мягко касаясь сохнущими потрескавшимися губами кожи, со стоном обжимает пульсирующую жилку, легко сминая, прокусывая. Вздрагиваю, крепче прижимая его к себе, растворяясь в ощущениях, стараясь согреть своим теплом. Мака знобит. Он весь в холодном поту, и я не знаю, от ран это или от нехватки крови, но, в любом случае, бережно удерживаю предельно близко, накрывая затылок ладонью, поглаживая, не позволяя отстраниться. Макс пьёт медленно и с удовольствием. Постанывает едва различимо, и в этих звуках постепенно появляются урчащие бархатные нотки. Осторожно зажимаю в кулаке прядки его волос, оттягиваю назад, заставляя запрокинуть голову, вглядываюсь в лицо, и в этот момент ресницы Максима вздрагивают. Он открывает постепенно зеленеющие глаза и смотрит на меня плавно начинающим набирать осмысленность взглядом. — Мить, — шепчет на рваном выдохе, накрывает затылок ладонью и, заставляя склониться, мягко касается губ своими. — Митька, — едва слышно произносит меж короткими поцелуями и выдохами, отирается, прижимаясь теснее, и я растворяюсь в тепле этих касаний, сейчас очень хорошо различая все оттенки дрожи Максима. Потому что дрожит он иначе. Не от боли, не от холода. От желания вжаться теснее, втереться, вплавиться. Его так всегда размазывает бесконтрольным желанием оказаться вплотную. — С возвращением, родной, — хрипло выдыхаю вмиг севшим голосом. — Как же ты меня напугал, придурок бессмертный! — жадно вглядываюсь в глаза Мака, стараясь отыскать упрямые смешинки на самом дне — те самые, делающие моего упыря живым. Но вместо этого вязну в его потемневшем, бархатном взгляде. Об этот взгляд невозможно не обжечься, нет ни единого шанса не утонуть в нём с головой. Здравый смысл настойчиво твердит, что сейчас не время, Макс слишком слаб, но биение наших сердец его заглушает. Губы сами находят приоткрывшийся в рваном вздохе рот Макса, и целуют — жадно, голодно, нетерпеливо и требовательно. А когда Максим льнёт к моей груди, отвечая всё увереннее, накрывает таким звериным возбуждением, что тормоза выгорают в ноль. Я хочу его. Он хочет меня. Я знаю. Чувствую. И другого знания мне не нужно. И нет. Я не грубое бессердечное животное. Нам это нужно. Обоим. Именно сейчас. Когда, кажется, я вновь обрёл Мака, вытянув с того света. Максимилиан живой. Чувствующий. Мой. — Иди сюда. Как же я… Как дико по тебе скучал, слышишь? — сдерживаю готовый сорваться рык, бережно слизывая всхлип Макса. Нависаю, медленно укладывая его лопатками на прохладные простыни, и почти скулю, когда Мак оплетает меня ногами, прижимая теснее. — Хочешь?.. — Всегда, — выдыхает Максим в губы, с нажимом проходится всё ещё подрагивающими ладонями по лопаткам, по шее и затылку, и рвёт меня к себе, стискивая ногами теснее, сжимая коленями бока, выгибаясь всем телом. Он льнёт так отчаянно и доверчиво, на контрасте жарко впиваясь в губы, постанывая и трахая рот языком, ёрзая, сминая простыни… И меня накрывает. Размазывает невыносимо острым обжигающим желанием. Хочется вплавиться, впитать его жар, надышаться до рези в лёгких. Потому что мой. Потому что настоящий. Весь. И в то же время такой нежностью давит, от которой не отделаться. От которой щемит в груди. Головокружительными контрастами раздирает. Перехватываю Мака за запястья, нависая сверху, жарко выдыхаю на покрасневшие влажные губы, слизываю короткие рваные выдохи, зацеловываю ссадины и царапины — всё, до чего получается дотянуться. Соскальзываю ниже, оглаживая бёдра, раздвигаю ноги, устраиваясь меж ними, и осыпаю поцелуями рваные раны на рёбрах, припухшие буквы на груди, сменившие цвет отметины от старых укусов и засосов, ярко контрастирующие с наливающимися пятнами гематом — и меня ведёт. От тепла и запаха кожи, от пряного аромата крови, от дрожи Максима — ведёт. Это сильнее меня. И то, что я делаю, должно пугать, должно вызывать отвращение. Но, наоборот, только возбуждает. Склоняюсь над глубокими царапинами на рёбрах, медленно засасываю их, зацеловываю, прохожусь по рваным краям ран языком и пьянею от сладковато-металлического привкуса. Мак коротко вскрикивает, вздрагивая и выгибаясь, глухо стонет и рвано выдыхает, накрывая затылок ладонью, прижимая меня теснее, удерживая — и от этого можно одуреть. Я тащусь от него такого, просто балдею, и ничего не могу с собой поделать. Мой. Весь. Такое… Почти болезненное обожание, когда даже в моменты слабости хочется любить — всего. Каждую рану, каждый зарубцевавшийся на теле шрам зацеловать, зализать, собрать губами бисерины пота, вобрать в себя дрожь израненного тела. С предельной осторожностью оглаживаю бока Максима, мажу подушечкой большого пальца по губам, с нажимом очерчиваю скулу, разворачивая и удерживая лицо за подбородок. Хочу видеть. Глаза в глаза. Макс ловит кончик пальца губами, прикусывает, со стоном засасывает, прогрызая кожу, и жадно сглатывает, глядя на меня тёмным мерцающим взглядом совершенно обдолбанных хищных глаз. И мне хочется его всего. Сейчас. Всегда. Целиком. Медленно очерчиваю его губы, оставляя кровавые разводы, нависаю и целую, и Мак со стоном выгибается, отираясь всем телом. И я тащусь, ощущая, насколько тёплой становится его кожа. Да, она ещё влажная от испарины, липкая от крови, но это уже не тот ужасающий холодный пот, которым тело покрывается от вспышек боли. Не думаю, что Мак в таком состоянии готов к бурному продолжительному сексу, но и я уже не готов останавливаться. Внимательно заглядываю в глаза Максима, ласково и бережно скольжу ладонью вдоль груди, стараясь не задевать края ран, улыбаюсь, мазнув подушечкой большого пальца по головке уже окрепшего члена, и заранее извиняюсь, склоняясь над ухом: — Я буду очень нежным и осторожным, — хрипло шепчу, сминая губами мочку, обжигая горячим дыханием взмокший висок. Мак только постанывает, цепляясь слабыми руками за шею, пытается прижаться, и я воспринимаю это как знак продолжить. Бережно тяну его на себя, удерживая под ягодицами, рывком поднимаю, притирая удобнее, и разворачиваюсь, усаживаясь на постель. Мак ёрзает, устраиваясь на моих коленях, утыкается лбом в плечо и сразу находит шершавыми губами едва затянувшуюся на шее ранку. От невесомого касания его губ коротит, запуская пульс на полную. Но, когда Макс мягко прокусывает кожу, делая медленный тягучий глоток, вставляет так, будто его упругий рот сомкнулся вокруг головки моего члена. Максим притягивает меня за затылок, заставляя прижаться теснее, стискивает коленями бёдра, выгибаясь, отирается и с усмешкой полупьяно шепчет, широко влажно мазнув языком по бьющейся на шее жилке: — Да брось, я не рассыплюсь, — лыбится, зараза, опаляет дыханием, жмётся, выгибаясь, и от этого жара замыкает. — Завали, — рвано шепчу, хаотично мажа губами по коже, прикусывая, засасывая, сразу же тягуче целуя, сминая под ладонями бока и приподнимая его над постелью. — Завали, зараза, я и так тебя задавить хочу, — сердцебиение оглушает, дыхание рвёт лёгкие, пульс частит, в башке туман. Мак раскидывается на простыне подо мной, обнимая, увлекая за собой, притягивая за лопатки, сверкая глазами. На влажной от испарины коже проступает почти лихорадочный румянец, глаза хищно блестят, а кудри мгновенно завиваются в локоны. — Ни в чем себе не отказывай, — он сверкает клыками, в глазах голодный хищный блеск, царапины затягиваются в секунды. Тормоза слетают. Перехватываю Максима под шею и поясницу, рву обратно к себе на колени, вжимаю губами в бьющуюся жилку на шее и удерживаю за затылок. — Грызи, — в голосе металл звенит, тон получается приказным и чужим, но Мак со стоном вгрызается, дрожа в моих руках. Кровь струится тёплыми ручейками по коже, стекая через ключицу. Сладкой оглушительной эйфорией топит сознание. Максим голодно урчит и сглатывает, впиваясь ногтями в лопатки, оставляя росчерки на коже, вплавляясь в меня, вжимаясь так тесно, что не остаётся места воздуху. Отстраняется, с хриплым стоном отрываясь от моей шеи, и пьяно лыбится, запрокидывая голову. Мажу языком по яремной впадине, рыкнув, прихватываю зубами кадык, зарываюсь ладонью в платиновых кудрях на затылке и, оттянув за волосы, заставляю запрокинуть голову, выгнуться. Урча, скольжу языком вдоль шеи, пока мои губы не находят окровавленный улыбающийся рот упыря. От вкуса собственной крови вставляет так, что поцелуй выходит скорее укусом — кровь мешается, меня ведёт. Мак рвано дышит, жмётся, ёрзает на мне, стараясь тирануться стояком о пресс, и я, ударяясь зубами о зубы, углубляю поцелуй, имея его рот языком. Жёстко, настойчиво, удерживая за затылок, трахаю, второй ладонью нетерпеливо сминая задницу. Максим стонет на всхлипе, вгрызаясь в губы, сминая шею и плечи дрожащими пальцами, выгибается и притирается, подставляясь. Хочется ближе. Вжать. Вмять. Впитать. Мак опьяняюще отзывчивый. С готовностью отвечает, с удовольствием вылизывая мой рот, постанывая, и я больше не удерживаю — скольжу ладонями по бёдрам, притягивая ближе, прижимая теснее, развожу колени в стороны, тем самым позволяя Максу чуть просесть и открыться. Плавлюсь о его захмелевший, горящий желанием взгляд, накрываю ягодицы ладонями и сминаю, разводя в стороны. Жадно ощупываю пальцами тугие мышцы, надавливаю, но… Нет! Никакой грубости. Рывком поднимаюсь, удерживая Мака, не позволяя соскользнуть, и делаю пару шагов к тумбочке. Где-то здесь… Да! Нащупываю пузырёк со смазкой и снова опускаюсь на простыни. Влажное от испарины и крови тело в объятиях дурманит жаром. От тяжелого сладковатого густого запаха кружит голову. Макс отирается о ладони, прогибается и подставляется, бесстыже ёрзая, глухо всхлипывая и скуля. Будто совсем обдолбался, будто под чем-то, и ему напрочь снесло тормоза. Может, реакция на восполнение недостатка крови, может, адреналин — не знаю. Не могу разобрать сейчас. Не хочу. Ладони сами собой скользят по горячей влажной коже. Вена под губами пульсирует. Старые отметины на шее Мака чередуются с новыми наливающимися багрянцем засосами. Весь самоконтроль летит к ебеням от него такого. Щедро лью смазку в ладонь, на копчик Макса, и чуть откидываюсь, увлекая его за собой, позволяя прохладной струйке медленно стекать по расселине. Собираю её пальцами, массируя сжатые тугие мышцы, надавливаю, с лёгкостью проникая внутрь на фалангу, и медленно выпрямляюсь, вынуждая упыря плавно насадиться на пальцы. Максим всхлипывает и дрожит, выгибаясь, вытягиваясь струной, запрокидывая голову и прикрывая глаза, со стоном сминает плечи, насаживаясь на пальцы и сжимается, пульсируя. Притягиваю его теснее, сцеловывая испарину со лба и над виском, мажу губами по изгибу брови, по скуле, под линией челюсти — целую везде, куда получается дотянуться. Ловлю сбитые короткие выдохи, балдея от восхитительной дрожи, и медленно, издевательски неторопливо тяну тугие горячие мышцы, раскрывая упругую дырку, ввинчиваясь глубже, наглаживая горячие гладкие стенки изнутри, разминая короткими осторожными толчками. Мак дрожит и ёрзает, силясь насадиться, пропускает пальцы глубже, шире раздвигая ноги. Смазка течёт по ягодицам и бёдрам, скатывается по мошонке и, срываясь вниз, вязкими каплями впитывается во влажную смятую простыню. Мой упырь стонет и подрагивает, утыкаясь взмокшим лбом в плечо. И умоляет на жуткой смеси русского и немецкого. И я понимаю каждое его слово. Понимаю — и это даже не удивляет, не ужасает. Я растворяюсь в его бархатном глубоком голосе, в сбитом шумном дыхании, в жаре кожи, и тащусь от того, как дрожат его колени и пальцы, как весь Максим дрожит, как его окатывает жаром от каждого моего касания, от моей близости. И этим осознанием пьянит так, как не пьянило ещё ничем и никогда в жизни. Какой же ты до одури мой сейчас. Весь — как на ладони. С обожанием заглядываю в затуманенные дымкой желания глаза, без труда считывая практически мольбу. Знал бы ты, чего мне стоит сейчас сдерживать себя. Не крутнуться, с силой впечатав тебя лопатками в матрас. Не закинуть ноги на плечи и мощно, не церемонясь, войти до шлепка, до стука изголовья кровати о стену. И трахать — в зверином диком темпе, размашисто и жёстко, удерживая зубами за прокушенное плечо. Но нет. Не сейчас. Сегодня будет мучительно-нежно. Почти пытка для нас обоих. Сладкая. Изощрённая. — Митя, — Мак стонет так, что только одни лишь эти звуки разом вышибают все мысли из башки. — Митенька, — от его сбитого рваного дыхания окатывает жаром. — Мить, — он тянет, скулит и всхлипывает, дрожа и отираясь, почти падая на дрожащих коленях, прижимаясь к груди. — Пожалуйста, — шепчет пересохшими губами, инстинктивно облизывается и смотрит так, что невозможно ему отказать. — Пожалуйста, — в глазах такая мука и такой адский огонь под ней, что оставаться здравомыслящим едва удаётся. — Я не могу. Не могу больше. Ну, хватит, хватит, Мить, пожалуйста, я же… — рвано выдыхает, сминает плечи под пальцами и дрожит, утыкаясь мокрым лбом в изгиб шеи. — Я же рухну сейчас. Мить. Хватит. Отзывчивостью, запредельной искренностью Макса оглушает. Одновременно и пьянит и отрезвляет. Вот такой он после ледяного трёхдневного душа просто срывает крышу. Контрастами размазывает. Хочется и дать Маку то, о чём просит, и ещё… Хоть немного удержать на этой грани. — Тихо… Тихо, мой хороший, — обжигаю дыханием висок Максима и ловлю пересохшие губы своими, слизывая его очередной рваный всхлип. — Сейчас… Ещё немного… — добавляю к двум пальцам третий и чуть проворачиваю, меняя угол и сгибая подушечки. Мак вскрикивает, крупно дрожит и выгибается, а когда я развожу колени ещё шире, почти скулит, проседая и насаживаясь до упора. И шепчет скороговоркой моё имя, срываясь на стоны и мольбы, осыпая подставленное плечо и шею поцелуями, чередуя их с укусами. Оставляет росчерки от ногтей на лопатках, и так восхитительно сжимается и пульсирует, бесстыже отираясь стояком, что весь воздух из лёгких вышибает. Ловит моё лицо в ладони и целует губы меж короткими всхлипами и рваными выдохами, обжигая, сводя с ума, засасывая и оттягивая нежную кожу, вылизывая рот, оглаживая язык кольцом губ. Жмётся лбом ко лбу, притирается, сверкает глазами, умоляет каждым касанием, каждым взглядом, и сил держаться больше не остаётся. Максим так пульсирует на моих пальцах, так ёрзает, норовя мазнуть блестящей сочащейся головкой по животу, и так плывёт, что если я промедлю ещё пару минут, это изголодавшееся чудо без стеснения кончит на моих пальцах. А мне до воя хочется ощутить его пульсацию на собственном стояке. Пальцы выскальзывают из хлюпающей растянутой дырки дрожащего упыря под его несдержанный разочарованный всхлип. Шало улыбаюсь, чуть откидываясь назад, и приподнимаю Мака за бёдра. — Ммм… Так хочется?! Вот прямо — так?! — бархатный шелест низкого, хриплого голоса пускает волну дрожи. — Так?! — головка сама находит жадную горячую дырку, скользит меж ягодиц, чуть надавливает, но я удерживаю Макса, не позволяя насадиться. — Тактакданудаже, — бессвязный поток слов, изодранная в кровь спина, и меня больше не нужно уговаривать — я сам взорвусь нахрен, если… Вхожу мощным слитным толчком, натягивая Мака до шлепка, и замираю от оглушительного кайфа. Сердце бьётся где-то в горле, не позволяя глотнуть воздуха. Макс почти не дышит, сжимаясь и пульсируя на стояке, ёрзает, поощряя продолжить, и я начинаю двигаться. Неторопливо. Размеренно. Почти позволяя стояку выскользнуть и вновь загоняя до шлепка. Приподнимая Максима за бёдра и насаживая до упора. Почти дурея от того, как горячие гладкие стенки обжимают ствол, как мой упырь дрожит и пульсирует, выгибаясь и неконтролируемо постанывая. Удерживаю его за бёдра, не позволяя наращивать темп, не отпускаю. Зацеловываю сохнущие от сбитого дыхания губы, слизываю капельки испарины с висков, шеи и ключиц. Оглаживаю влажные бёдра и ягодицы, поясницу и спину, лопатки, плечи… Максим дрожит и пылает в руках, восхитительно подаваясь навстречу, так искренне льнёт ко мне, отзываясь короткими всхлипами на каждое касание, на каждый плавный осторожный толчок, на каждый поцелуй, что его отзывчивостью и дурманящим желанием оглушает. Мне крышу сносит от него такого. Ведёт просто. По спине вдоль позвоночника змейкой стекают капельки пота — не сорваться на дикий звериный темп почти невозможно. Прокусываю губу, чуть трезвея, вжимаю Макса грудью в грудь и, подхватывая под ягодицы, натягиваю, загоняя ствол на всю длину. Ни миллиметра между. Мак скулит, сжимаясь, распахивает глаза, когда я толкаюсь ещё глубже, и замирает в крике, запрокидывая голову, выгибаясь дугой, выплёскиваясь на мой живот. Догоняю следом, толкаясь в дрожащую пульсирующую дырку ещё. И ещё. Пока член не простреливает первой судорогой. И снова, укладывая Мака на грудь. Снова… Сцеловывая с припухших горячих губ обрывки фраз на немецком. А после затихаю, вслушиваясь в гулкий стук наших сердец. Меня размазывает. Ослепляет звёздной метелью. Оглушает. Максим рвано дышит, растекаясь по мне, вытягиваясь, притягивает теснее, накрывая дрожащими руками влажный затылок, заглядывает в глаза и улыбается. Живой. Настоящий. Дышащий. Прежний. И меня накрывает такой волной тепла, такой лёгкостью, что, кажется, можно взлететь. Макс прижимается губами к скуле, целует под линией челюсти, зацеловывает пятно укуса на шее и просто шепчет, нависая надо мной: — Я тебя люблю, Митя, — и глаза его искрятся. И это так легко, так правильно, так осознанно слетает с его губ, что не поверить невозможно. Нет! Не послышалось! Мак весь светится и буквально излучает тепло. Как же, блин!.. В каком-то отупении сжимаю его до хруста, но тут же виновато зацеловываю, осыпая поцелуями всё — плечи, шею, скулы, щёки, уголки губ, глаза. — Я люблю тебя! Люблю тебя, Мак… Поглаживаю его по влажным кудрям, беспорядочно целую, ерошу волосы на затылке и, вжимая лицом в шею, прижимаю теснее. — Хлебни ещё, — шепчу сквозь сбитое дыхание. — Нам обоим надо, — и Макс кусает — нежно, осторожно, бережно, мягко сглатывая и глухо всхлипывая. И башка кружится от пьяной эйфории. И под кожей разливается тягучее сладкое тепло. И, кажется, мы растворяемся, становясь единым целым. Мягко прижимаю Мака, оглаживаю плечи, лопатки, стараясь не задеть бок, скольжу ниже, оставляя горячие ладони на его поджарых ягодицах. Нежностью размазывает. Умом понимаю, что надо бы в душ, поменять постель — лежим в потно-кровавом месиве сбитых простыней. Но совсем не хочется шевелиться. Замереть вот так — сердцем к сердцу — и дышать друг другом. Кожей чувствую, как к Максиму возвращаются силы. Румянец на щеках, температура, запах — древесно-травяной — запах леса… И его слова! Я снова и снова прокручиваю: «Я люблю тебя» — сказанное Маком так легко и естественно, будто иначе и быть не может. Будто это по умолчанию так! И это кажется таким правильным — как дышать. Макс урчит, растёкшись по мне тёплой лужицей, но сердце стучит в ускоренном ритме, словно это ожившее чудо обдумывает очередной план. Улыбаюсь, мажу губами по виску упыря и прихватываю мочку уха, щекоча солоноватую кожу языком. — Ну, и что зреет в твоей гениальной голове, м?! Колись, родной! Он вытягивается на мне, устраиваясь удобнее, ёрзает, отирается и тычется в шею губами. Чувствую улыбку кожей и не могу не улыбнуться в ответ. Как пальцы оказываются в его волосах на затылке — не знаю. Но правильнее этого ощущения, нет никакого другого в мире. — Мммм, нууу, — мой упырь непозволительно разомлевший, ленивый, и мне хочется, нагло пользуясь ситуацией, тискать его, облапать всего, понежить… — Я должен признаться тебе кое в чем, сладкий, — он приподнимается, упираясь ладонями в матрас над плечами, улыбается и заглядывает в лицо — глаза пьяные, румянец завораживает. — Даже не знаю, как тебе об этом сообщить, милый… — прикусывает кончик ногтя, догрызая облупившийся лак, и сверкает глазами, явно забавляясь. Блин! Вот за такую улыбку, кажется и… Нет! Умирать нам ещё рано! И почему-то нет ни малейшего напряжения от ожидания слов признания Макса — он сейчас такой мой, такой родной и уютный, и глаза так шало горят… — Говори! — выдыхаю, перехватывая его запястье. — И прекращай грызть ногти! Кстати, ты мне когда расскажешь, что за хрень я вытащил из твоей бочины? Мак издает странное протяжное урчание, ёрзает на моих бёдрах, садится удобнее, выпрямляясь, сминает бока коленями и улыбается. — Я сладкого хочу, — зачёсывает влажные прядки к затылку и выдыхает. — Чего-то шоколадного в шоколаде с шоколадом. И холодного. Жарко, — склоняется, прижимаясь горячим влажным лбом к моему плечу, и я начинаю поглаживать Максима инстинктивно. Он расслабляется, почти урчит под касаниями, но вздрагивает и резко напрягается, снова выпрямляясь. И накрывает рёбра ладонью там, где ещё совсем недавно были глубокие царапины.  — А что ты вытащил? — непонимающе смотрит на меня, сверкая глазами и склоняя голову набок. — Я… — заминается, морщится и прикусывает губу. — Я не помню, Мить. — Эмм… Знаешь, наверное, это теперь не важно, — улыбаюсь, ласково поглаживая бёдра Мака. — Шоколадное в шоколаде, говоришь?! — отражаю наклон головы своего упыря, перехватывая его смешливый взгляд. — Я могу предложить пьяную вишню, но ты же скормишь её мне, — смеюсь, вырисовывая подушечками пальцев звезду на груди Максима. Тот ёрзает, смешно морщится и отрицательно вертит головой: — Я понял! Это будет кекс! — Сейчас?! — чувствую, как глаза расширяются сами собой, но протестовать не рискую — просто удивляюсь. — Ты сейчас будешь возиться с кексом?! Мак?! А как же… Душ, шампанское… — Ну, во-первых, ты днём так и не попробовал, — он хмурится, морщится и, глухо охнув, сползает с моих бёдер, хрустнув поясницей. — А во-вторых… — улыбается, склоняется, прижимаясь губами к переносице всего на секунду, и подаёт мне руку, помогая встать, — разве я отказывался от душа и шампанского, если ты со мной? Идём, — Макс уже делает шаг вперёд, но его так лихо ведёт, что я только чудом успеваю подхватить упыря вовремя. И он ужасающе лёгкий. — Так, — выдыхаю, прижимая его к груди, — стоп. Никто никуда не идёт. Я отнесу. Удивительно, но Максим даже не язвит и не упрямится — покорно обвивает мою шею, как только подхватываю его на руки. Как мало, оказывается, нужно, чтобы я светился от восторга, щедро рассыпая искры радости на весь белый свет! Осторожно прижимаю Макса к груди, убирая губами выбившийся из-за уха локон с лица. — Значит, решаем задачи по мере поступления. Сперва душ, а потом — всё, что захотим! Я летаю! С Максом на руках, я буквально — летаю. Это такое новое чувство, что я его смакую, бережно считывая каждую эмоцию Мака. Усаживаю упыря голым задом на стиралку и быстро настраиваю воду — обычный комфортный душ, на градус выше температуры тела. Максим ёрзает, подтягивает колени к груди и уже собирается свернуться калачиком там, где сидит, но не позволяю. Подхватываю его на руки и, шагая в кабинку, плотно притворяю за нами дверь. В этот раз от пара не так душно, а дыхание от ужаса не сбивается. Ко мне жмётся вполне живое, дышащее, тёплое и родное тело. Жмётся так доверчиво, что нежностью почти разносит на атомы. Ароматная пена, мешаясь с водой, лишь слегка окрашивается бурым, утекая в сток. Аккуратно скольжу ладонями по коже Максима, оглаживая плечи и спину, бока и бёдра, пересчитываю подушечками пальцев рёбра, все ещё инстинктивно проверяя на предмет переломов, и обнаруживаю только тёплую здоровую кожу — ни ран, ни гематом. Смываю пену, зачёсываю пятернёй отросшие мокрые прядки к затылку, заглядываю Максиму в глаза и мягко целую в губы, поглаживая по скуле. Мажу подушечками по груди, очерчиваю розовеющие линии шрама, сложенные в имя, и осторожно тягуче касаюсь губами. Мак притягивает меня к себе, приподнимаясь на носочках, обнимает за шею, оглаживает затылок, и целует в губы — медленно, осторожно, нежно. Никакого опьяняющего безумия, никакой головокружительной страсти — только всепоглощающая нежность. От соприкосновения кожи с кожей, от лёгких касаний пальцев, от мешающегося дыхания и сердцебиения сладко щемит внутри, захлёстывая такой умопомрачительной нежностью, от которой кружит голову. Подхватываю Максима под ягодицы, одним слитным движением огладив плечи, спину и поясницу, вытаскиваю из душевой и, накинув на голову полотенце, ерошу волосы, вытирая. Стаскиваю белую махру на плечи, ловлю его смеющийся взгляд и мягко засасываю губы, плавно выпуская. — Ты пахнешь мной, — удовлетворённо заключаю, целуя его в кончик носа. — Я всегда пахну тобой, — пожимает плечами он, — или ты — мной, — и лыбится. — Кто мой одеколоном таскает перед трешей? — Но тебе же нравится, — стаскиваю с сушилки свою растянутую серую футболку, натягиваю на Мака, и она оказывается ему неприлично велика. — Тебя нужно откормить, — тяжело выдыхаю, сразу смурнея. — Я откормлюсь, — усмехается он, притягивает меня за влажные ягодицы и целует в губы. — Или тебе гадко смотреть на свою страхолюдину? — ехидничает, но не зло, забавляясь, и это не раздражает — напротив, вызывает умиление. — Я тебя укокошу, — ржу, возвращая поцелуй, и Макс ерошит мне волосы, увлекая за собой из ванной. — Непременно укокошишь, — обещает с улыбкой. — Но сначала кексы. И шампанское. Ты мне обещал. Я иду, как телок на привязи. И мне совершенно не стыдно. И не страшно, что не стыдно. И это было бы дико, но тот опьяняющий коктейль чувств и эмоций, который во мне плещется, полностью окупает и оправдывает всё. Мак разогревает духовку, выставляет на столешницу все необходимые ингредиенты и топит масло, пока я расставляю свечи по тёмной кухне, кружа с сигаретой в уголке губ. Вскоре помещение окутывает мягким золотистым светом, становится тепло и уютно, и метель, воющая за окнами и швыряющая пригоршни снега в стекла, совершенно не влияет на это состояние. Оно внутри — под кожей, в сердце. Максим просеивает муку и какао, топит шоколад и тянется в шкафчик за ирисками, попутно забирает сигарету из уголка моих губ и затягивается. Я открываю шампанское, сидя голой жопой на присыпанной мукой столешнице. Мак режет ириски и позволяет мне облизнуть подтаявший шоколад с пальцев. Мы пьем из одного бокала. В кухне так одуренно пахнет ванилью, шоколадом и пряностями, что голову кружит. Максим готовит яблоки в карамели и отпивает шампанского, пока я, прижимаясь со спины, удерживаю бокал у его губ. Даже честно съедает одну вишню в шоколаде, но исключительно из моих рук. Поднявшийся в форме кекс с фундуком больше похож на торт, и пахнет так, что можно изойти слюной. Пока Мак с ним возится, ухожу перестелить постельное и зажечь свечи в спальне, и возвращаюсь, когда мой упырь завершает декор десерта сливками с шоколадом. — У нас поздний ужин или ранний завтрак? — он улыбается, протягивая мне ложку в тягучей карамели. — Шампанское по утрам? — ловлю себя на мысли, что изгибаю бровь на его манер, и от этого только шире улыбаюсь, облизывая лакомство. — У нас поздний ужин. — Ну, лады, — тянет Максим, пихая мне в руки поднос с бокалами, десертом, фруктовой и сырной нарезкой, прихватывает ещё бутылку розового игристого из холодильника и, круто развернув, направляет в спальню. — Чухай, пока я не начал к тебе грязно приставать. — О, страшно — аж до дрожи в коленях! — ржу и поддаюсь, и так легко мне сейчас, так правильно, так — будто всё снова встало на свои места. Мы нагло жрём в постели. Просто среди свежих простыней, по-турецки скрестив ноги, потягивая молодое розовое из бутылки. Я знаю, что Маку не нравится сухарь, но он мне уступает. — И всё-таки, — решаюсь, утаскивая кусок сыра из тарелки, — ты мне расскажешь? — О чём? — Максим с аппетитом уплетает десерт, выуживая фундук вилкой. — Что ты делаешь? — улыбаясь, изгибаю бровь, косясь на его тарелку. — Оставляю тебе орехи, — пожимает плечами он. — Но ты же не об этом спросить хотел, — и лыбится. — Рассказать тебе о Луизиане? Или о Париже? Или, может, о Вене? — Расскажи мне, чей коготь я вытащил из твоего бока, — моментально серьёзнею, заглядывая в его глаза, и улыбка с лица Мака стекает. — Одного глупого щенка, — выдыхает он. — Это я уже понял, — киваю не то чтобы удовлетворённо, но убеждаясь в правильности выводов. — Щенок был один? — Конкретно сегодня, или до? — мой упырь криво усмехается. — Максим! — возмущённо рявкаю. — Через рот! — Четыре, — тяжело выдыхает он. — Они убили человека. — Это я тоже уже понял, — говорю тихо. — С Лизой говорил. Ты нашел её подругу? — Они её разодрали на куски, Мить, — качает головой Мак. — Её останков не нашел бы никто. — Так, ладно, — тяжело выдыхаю, нервно ерошу волосы на затылке и отпиваю вина — во рту пересыхает от осознания, картинка перед мысленным взором собирается за секунды. — Что ты наделал? — То, что должен, — в зелёных глазах Макса ни искры раскаяния. — Я бросил им вызов. — Конкретнее, — глухо печатаю, пристально глядя на него. — Я не помню ни черта, я не охотник, я не… — выдыхаю и качаю головой. — Но я хочу быть равным! Я хочу быть твоей опорой и поддержкой! Твоим напарником. А для этого мне нужно понимать все ваши охотничьи штучки. Что ты сделал с ними? — Ты хочешь знать? — Максим смурнеет ещё больше. — Уверен? — Хочу, — твёрдо отвечаю, глядя в его глаза. Мак закуривает, выдыхает дым, садясь на краю кровати, и недолго молчит. — Первого пытал, выпотрошил, грохнул и повесил среди заводских руин истекать кровью на ржавой колючке — того, который разорвал девчонку — это был вызов. Я дал понять волкам, что знаю всё, и так просто стая не отделается. Они повелись. Их альфа отправила ещё троих на разведку. Двоих я грохнул. Одного слегка покалечил и отпустил. Если не сдохнет от аконита, лапа у него отрастает, и он оклемается. Должен оклематься. Но я собираюсь прикончить его раньше, — говорит на одном дыхании, в две затяжки докуривает табак и делает пару глотков из бутылки. — Тебе противно? Не кажется, что у меня руки за эти годы по локти в крови? Что я весь в ней, и просто не имею права к тебе прикасаться? — Какой ты придурок! Господи… — поднимаюсь с постели, а два шага сокращаю разделяющее нас расстояние и сгребаю его в медвежьи объятия. — А теперь я втягиваю в это тебя, — Мака в моих руках колотит. — Ты знаешь, что это за чувство? Ты же бабушку обнять не сможешь, ты к своим ученикам прикасаться не сможешь, если влезешь во всё это. Знаешь почему? Потому что весь в чужой крови и боишься запачкать самое дорогое. — Господи, заткнись, — тяжело выдыхаю, зацеловывая его висок. — Завали хайло, Максим. Это необходимое насилие. — Ты мне это объясняешь? — он усмехается криво и горько, запрокидывая голову и заглядывая в глаза. — Я это знаю. Живу с этим уже не первую сотню лет. Но хочу, чтобы ты осознавал, на что подписываешься, как это изменит тебя, как перевернёт твою жизнь. Я не хочу ломать её. Не хочу ломать тебя. Ты станешь другим, Митя. Ты уже никогда не будешь прежним. Есть те стороны этой жизни, о которых лучше не знать. — Но я уже знаю, — говорю, обнимая его лицо ладонями, поглаживая по скулам и заглядывая в глаза. — Я сделал свой выбор. Ещё тогда. Ещё на кладбище. Люби и береги меня немного меньше, но уважай чуть больше. Ровно настолько, чтобы уважать и принятые мной решения. Я осознаю, на что подписываюсь. Мы вместе. И я тебя не оставлю. Хватит. Это никогда не доводило до добра. Я осознаю все последствия, понимаю, на что подписываюсь, и хочу быть с тобой. Научи меня всему, что знаешь и умеешь сам — и я никогда тебя не подведу. Мы боевая двойка, Мак. Так было, есть и будет! Всегда. И давай договоримся, м? Это больше не обсуждается.