Городские байки

Просыпаюсь от сладкого сопения под мышкой и улыбаюсь, не торопясь открывать глаза. Хочется впитать этот момент кожей, продлить и спрятать в самом потаённом уголке памяти. Не только потому, что к боку, по-хозяйски закинув лапу на бедро, доверчиво жмётся Мак. Просто… Это первое утро, когда мой упырина действительно меня принял. Целиком. И я докажу ему, что он не ошибся. За окном уже светло. По-зимнему холодные лучи солнца не спешат делиться теплом, но здесь, рядом с Маком, под мягким пледом настолько уютно, что даже шевелиться не хочется. Тихо урчу, потягиваюсь, с интересом рассматривая при солнечном свете татушки на предплечьях. Непривычно. Кожа всё ещё неприятно зудит, цвет под плёнкой немного тускнее оригинала, но мне нравится то, что через неё проглядывает. И Маку, уверен, тоже понравится. Гордый собой, лыблюсь, скольжу взглядом по подсохшей на запястье ранке от укуса, растопыриваю пятерню, прикрываясь от солнца, чтобы не чихнуть, и вдруг напрягаюсь. Кольцо. Перстень с тигровым глазом. Я так и не надел его на свой, отёкший до состояния сосиски, безымянный палец. Теперь уже можно. Нужно! И аж свербит, как хочется! А ещё… Точно! Я не выбрал Максимилиану подарок к Новому году. Нет, я не приверженец того, что подарок от души дарится исключительно по какому-то случаю. Но сейчас мне очень хочется, и да! Теперь я точно знаю, что это будет. Осторожно приподнимаюсь, опираясь на локоть, бережно убираю ногу Мака с бедра, позволяя ему мягко соскользнуть вбок, и кутаю пока ещё синее тело своего упырины в плед. Рваные раны и глубокие царапины уже хорошо затянулись, но, вот, кровоподтёки, покрывающие большую часть тела, пусть и стали менее заметны, выглядят пугающе. Хоть регенерация и запустилась, но досталось Маку вчера, видно, нехило. Морщусь, прогоняя болючий укол совести. Пока Мак так рисковал, я… Чёртов упрямец! Ладно. Прошлого не изменить, но теперь — точно знаю — этот бессмертный гад от меня не отвертится. Да и бессмертие Макса — в чём я имел возможность убедиться вчера — весьма и весьма относительно. Внимательно вглядываюсь в подрагивающие, почти прозрачные веки Мака, но всё же убеждаюсь — ещё спит. Вот и хорошо. Ему нужен отдых и нормальный сон. Мертвенно-бледная кожа, снова потускневшие локоны… Да! Закончим со стаей оборотней — и я увезу его в горы. Больше двух недель каникул — отличная возможность восстановиться и побыть вдвоём. Кажется, только сейчас осознаю, что до воя, до нехватки дыхания соскучился по Максу. И этим осознанием оглушает. Привычный быт, суета, корпоративы, десятки чужих лиц, кажущиеся важными мелочи — это всё так незначительно по сравнению с тем, что мне довелось ощутить вчера. Когда я чуть было не потерял его — своего Максима. Снова. Оглаживаю едва уловимым касанием подушечек пальцев заострившуюся скулу Мака, мажу по губам, улыбаясь тому, как мой упырина смешно морщит нос во сне. И хочется остановить мгновение. Зависнуть в нашей с ним вот такой реальности хоть на пару часов. Облизываю ласковым взглядом любимое лицо. Осторожно убираю со лба Макса непослушную прядку волос, пропуская шелковистые локоны между пальцами, и ловлю себя на мысли, что ещё немного, и тупо разбужу спящего красавца своей неуёмной нежностью. А ему сейчас, как никогда, нужен отдых. Нужно просто убраться! Не смотреть! Не трогать! Но, бля! Лапы так и тянутся… Нехотя сползаю с кровати, стараясь не дышать. Моя воля — сделался бы прозрачным часа на три. Хотя! Улыбаюсь. В голове зреет новый план, и, если бодро шевелить булками, до пробуждения Макса я всё успею. Быстрый душ, джинсы, олимпийка… На кофе времени не хватает. Сыпанув кошакам жратвы, чтобы требовательным мявком не потревожили сон Максима, накидываю пуховик, осторожно прикрываю за собой дверь и топлю в магазин. В ювелирный я зайду позже — то, что хочу купить, нельзя выбирать наспех. Это должно быть нечто особенное, знаковое, возможно, обережное. И это будет кольцо. А сейчас всё до банального просто — завтрак в постель! Возможно, Мак спросонья наденет мне поднос со стряпнёй на голову, но, на самом деле, готов поклясться, этому упрямцу понравится. Ну, не может же быть, что в стылом склепе кто-то баловал его подобными знаками внимания? Завтрак в гробу! Ага! Та ещё романтика! Резко торможу, закашливаясь. Этот несуществующий незримый «кто-то» костью становится поперёк горла. Мысль о том, что у Макса, наверняка, до встречи со мной на болотах, существовала личная жизнь, ощутимым хуком прилетает под дых. Блядь! Не думать! Об этом даже не стоит думать! Мак сохранил моё кольцо. Из той — пока позабытой мной жизни. Он ждал меня. Искал! Хм… А может, мы искали друг друга? Разве не странно, что в свои двадцать два я впервые, едва продрав глаза, несусь в магазин только для того, чтобы проснувшись, родной мне человек улыбнулся. Ведь еды — валом! Мак два дня готовил, а я, за своими корпоративами, даже не всё попробовал. Мрачнею, понимая, что моя стряпня и в подмётки не годится кулинарным шедеврам Максима. Да и не жрёт он ни черта. Свет отдельно взятого молоденького мальчика! Как же! Проходя мимо «Букетного рая», зависаю у витрины, поедая восхищённым взглядом индиговые ирисы — совершенно фантастические, явно выставленные напоказ, как приманка. Хочу! Это как раз то, чего нет в нашем забитом до отказа холодильнике, то, на что Мак не скривится — жуй сам. И это не розы, букетом которых мне однажды чуть не зарядили по радостной физиономии. Впрочем, на следующий день я умилялся, замечая, как Мак меняет в них воду, подсыпая какой-то витаминизирующий порошок, чтобы дольше стояли. Вот же ж! Упрямое создание! Любимый кровопийца! С шумом вваливаюсь в цветочный бутик, срывая приветливую улыбку с лица скучающей продавщицы. — Первый клиент?! — улыбаюсь в ответ, сразу выцеливая взглядом вазон с ирисами. — Отличный выбор, если это цветы в подарок мужчине, — меня сразу лихо берут в оборот. — И, как первому клиенту, я сделаю скидку! — щебечет девушка, доставая один за другим ирисы, видимо для того, чтобы я лучше их разглядел. — Спасибо! Да, они просто потрясающие! Не видел ничего подобного. Семь? Девять? — Осталось одиннадцать! Хотите, заберите все. Они в букете смотрятся шикарно! И правда, по мере того, как она ловко оборачивает цветы в матовую упаковочную бумагу с зеркальными штрихами внутри, весь букет наливается ярким синим цветом, и будто светится. Это красиво. До чёртиков хочется, чтобы Маку понравилось. — Конечно! Я заберу их все! Рассчитавшись, договариваюсь, что вернусь за цветами в течение часа, и иду выбирать вкусности. Смирившись с мыслью, что яичницей Мака не удивить, даже если сдобрить её беконом и сыром, я решаю купить ягоды. Зимой это — редкость, да и для моего зверины, на момент нашей встречи живущего в диком лесу, наверное, желанное лакомство. Вот, только где ж их достать? В нашем маркете разве что клюкву купить можно да мороженую клубнику со смородиной. М-да… Открываю дверь в магазин плечом, сразу направляясь к кассе — если Лиза ещё не сдала смену, возможно, что-нибудь подскажет. — Вы снова один? — грустно улыбается девушка, тут же поправляясь: — Ой, простите. Здравствуйте. — Всё хорошо, правда! Максим в порядке, отсыпается после… смены. — А с той девочкой… Ну, с моей напарницей… Её ведь так и не нашли. Уже подали в розыск, но говорят, никаких зацепок… Внутри всё словно льдом сковывает. Да. Её и не найдут. Никогда. Но не заявлю же я, что вашу подругу, Лизонька, разодрали оборотни? Самому пока сложно даётся осознание того, что привычный, понятный мне мир лопнул, словно мыльный пузырь. Что суккубы, стриксы, оборотни и остальная нечисть — не плод больного воображения фантастов, а вполне себе реальные твари, живущие бок о бок с нами. Нет. Я этого не скажу. Но предупредить, чтобы остерегалась района заброшки, обязан. Слишком уж ярко отпечаталась в памяти разодранная бочина Мака и чёртов коготь, вырванный из лапы монстра. — Можно Вас попросить, Лиза? Пока не появятся подробности в деле исчезновения Вашей подруги, держитесь подальше от окраины города, заброшек и прогулок по лесу. Обещаете? — Обещаю, — растерянно тянет та, испуганно округляя глаза. — Вам? Если Вам что-то известно… — К сожалению, нет, но! Лизонька, Вы — лучший кассир в моём любимом маркете, — улыбаюсь, мягко переключаясь с неприятной темы. — Видеть Вас на рабочем месте, улыбающейся, стало приятной традицией, и, кстати! Мне нужен Ваш совет! — знаю, что эта фраза беспроигрышная, и бессовестно этим пользуюсь. — Совет? Конечно, если я могу, то… — Лиза на глазах оживляется и даже пытается улыбнуться, но выходит не очень. — О! Вы можете! Уверен! Во-первых, мне нужно где-то раздобыть ягоды… — Не проблема! У нас прямо сейчас можно купить свежую клубнику, клюкву и голубику! — в глазах девушки появляется искренний интерес. — А во-вторых? — Отлично! Во-вторых… — тяну, раздумывая, как бы так спросить, чтобы девчонка не подумала, что я к ней подкатываю. — Лиз, что может быстро приготовить мужик, у которого не особо, ну… Или совсем не стоят руки к готовке, а хочется… Вкусно и с ягодами, вот! Лиза лукаво прищуриваться и резко поднимается из-за кассы, уверенно направляясь в торговый зал. — Идёмте! Я покажу Вам, где смесь для панкейков, — оборачивается, увлекая меня за собой. — С ними и ребёнку под силу справиться! — Пан… что?! — смеюсь, намеренно паясничая. Хочется сохранить шутливый настрой Лизы ещё хоть немного. Лишь бы разговор больше не затронул опасную тему. Затарившись, заворачиваю за букетом и, довольный собой, практически влетаю на этаж. Тормознув перед дверью, пытаюсь отдышаться — сказываются два дня корпоративного пьянства. Прислушиваюсь. Кажется, Максим ещё спит. Никакой, даже кошачьей возни, не слышно. Тихо, как в склепе. И это радует — как раз всё успею. Осторожно положив шелестящий букет на тумбочку, выворачиваюсь из куртки и сразу заглядываю в комнату. Бля! Ну как тут не умиляться?! Макс, свернувшись калачиком, сверкает голой задницей, прижимая к животу подушку. Гир и Рыжий выбрались из своего гнезда и дрыхнут у него в ногах, но разобрать, где чьи лапы, включая Маковы, невозможно. Это кошачье-упыриное кайфующее кубло! Аж завидно, что меня в него не вплели, но! Пусть дрыхнут! У меня ещё дело. Хоть Лиза и говорила, что панкейки — плёвое дело, но мне с ними, чую, предстоит повоевать. Скидываю с себя лишнее шмотьё, оставляя боксёры и футболку, повязываю поверх Максимов фартук и чувствую себя полным идиотом — поварёнок, ёпт! Теперь бы не перепутать, что куда… В порошок для теста — молоко; сметану взбить с пудрой; жарить с двух сторон… Точно! Бабуля называет это оладьями! И как-то сразу отпускает — ну, что я, с оладьями не справлюсь?! Первыми на запах, урча и заинтересованно принюхиваясь, прибегают коты. Призывно отираются о голень, наступая друг другу на лапы, и я с барского плеча кидаю им первый панкейк — ну, тот, что комом. Зверюги дружно вгрызаются в него с двух сторон, а у меня уже горит следующий. Блядь! Снова комом. А Лиза говорила, что даже ребёнку под силу! С горем пополам, к пятому, наконец, приноравливаясь, довольно споро орудую лопаткой и даже успеваю взбить в крем сметану. Дожарив стопку пушистых блинчиков, переслаиваю их сметанным кремом и ягодами, с триумфом выдыхаю, любуясь своим кулинарным шедевром, и оглядываюсь по сторонам… Бля… Мы так не договаривались… Кажется, в сметане, муке и ягодном соке вся кухня. Гора грязной посуды. И это я ещё не варил горячий шоколад! Включаю второе дыхание и в течение получаса заканчиваю и с готовкой, и с уборкой, и даже успеваю освободить ирисы от раздражающей фольги, поставив их в кофейник. Отерев руки о передник, декорирую вкусностями и цветами поднос — и завтрак в постель готов! Не знаю, как Мак не проснулся на запах, но мой желудок уже исходит соком, требовательно завывая. Кажется, я весь пропах ванилью и шоколадом. Ну, что, родной, готов удивляться?! Мои первые пааан… Бля! Блинчики! Для тебя! Наверное, я никогда не был так горд собой! Осторожно вхожу в комнату, замечая, что от волнения поднос в руках ходуном ходит. Вот же ж! Ну да! Максимилиан фон Цандер! Мне дико хочется, чтобы ты, проснувшись, улыбнулся. Чтобы эти индиговые, совершенно фантастические ирисы не вызвали желания отхлестать меня по роже, а дымящийся горячий шоколад побудил сделать хотя бы один — ну хоть маленький! — глоток. А ещё я хочу, чтобы ты со мной позавтракал. Вот так, притулившись лопатками к груди, увитый моими ногами и подтянувший колени. Пусть даже под пледом, но чтобы мы шутливо кормили друг друга ягодами в сметанном креме, слизывали с губ клюквенный сок и целовались — самозабвенно, тягуче сладко, до головокружения и сбитого дыхания. Мак что-то сонно мычит под одеялом, морщится, фыркает, начинает возиться и, со стоном перевернувшись, накрывает голову подушкой, натягивая сверху одеяло. Голые ноги остаются снаружи, на ягодицах солнечные зайчики. Сглатываю, но уже не голодное урчание желудка, а ускорившийся от лицезрения фарфоровой задницы пульс. Кстати, похоже это единственное не пострадавшее на охоте место на его синюшном теле. Ставлю поднос на тумбочку и осторожно присаживаюсь на край кровати. Лыблюсь дурниной и, мягко поглаживая Мака по голени, ласково шепчу: — Ну вот! С твоей поджарой задницей я здороваюсь сегодня уже во второй раз, слышишь?! Максим протяжно урчит и слишком быстро, как для спящего, обхватывает моё запястье кольцом цепких пальцев. Юрко разворачивается на простыне, два движения — и я не понимаю, как оказываюсь на лопатках. Мак седлает бёдра, отирается, почти ложится на грудь, сжимает бока коленями и, урча, вытягивается. Не открывая глаз. Какой, к чертям, завтрак?! Да за такие вот минуты, когда нежностью с головой в считанные секунды, когда, кажется, забываешь, как дышать, только потому, что он рядом — совсем близко! За такие минуты можно отдать душу. Тебе, Мак! Только тебе! Обвиваю руками сонное разгорячённое тело, прижимаю к груди, мягко касаясь губами серебристой макушки и, прикрыв глаза, вдыхаю родной запах. Ведёт. Разом. А когда мой упырина глухо урчит, тычась губами в шею, меня просто позорно размазывает до всхлипа. — Ммммить, — тянет, сонно улыбаясь, обнимает лицо ладонями и мажет сухими потрескавшимися губами по губам. — Я хочу ещё, — целует под линией челюсти, обхватывает губами кадык, оттягивает вырез футболки, чтобы добраться до ключиц… Накрываю его затылок ладонью, поглаживая. Обнимаю поперёк лопаток и прижимаю теснее, растворяясь в обалденном тепле. Мак весь тёплый. И ненормально лёгкий. Хрупкий. И кажется каким-то… Ломким. Мне до незнакомой странной дрожи страшно прикасаться к нему неосторожно. Но так тепло от его касаний, что в груди щемит. Аккуратно оглаживаю бока Максима, пересчитываю подушечками пальцев рёбра и удерживаю его, вынуждая выпрямиться. Мак ёрзает, улыбается и склоняет голову набок. Пара вьющихся серебристых прядей спадает на лицо. Сначала заглядываю в глаза, а после медленным взглядом скольжу по телу Мака. Весь он — одна сплошная гематома разного срока давности. И мне хочется поцеловать каждый синяк на его теле, каждый кровоподтёк. — Мак, — шепчу, скользя ладонью по его скуле. Максим улыбается, изворачивается и, накрывая кисть, удерживает руку, целуя линии. — Не смей меня жалеть, — он говорит с улыбкой, щекоча дыханием кожу, но я моментально чувствую напряжение. — Нет, — сажусь на постели, обнимаю его лицо ладонями, заглядываю в глаза, поглаживаю подушечками больших пальцев по скулам и мягко целую в губы. — Дурак, — и ещё раз. — Какой ты дурак у меня, — и ещё. — Я не жалею, — и переключаюсь на синяки, которыми испещрены плечи и шея; на рёбрах просто глажу, но касание отзывается разрядом тока. — Я не жалею. Я тебя люблю. Так люблю, Максим, — шепчу, целуя под ключицей — и он накрывает мой затылок ладонью, удерживая, поглаживая, коротко равно выдыхая. Обнимаю Мака, стискивая почти до писка, утыкаюсь носом в макушку и просто дышу. Так хочется сейчас почувствовать его губы на изгибе шеи… А секундой позже — мятный холодок от осторожного касания клыков и тягучий, пьянящий укус. Давай, родной. Наверное, я подсел на это даже больше, чем ты. Совершенно непередаваемое ощущение, когда доверие на грани жизни, когда глоток моей крови для любимого — на вес золота. Он ценит, бережёт. Но, Мак! Я тоже не хрустальный. Скольжу ладонями по спине вниз, сминаю ледяные ягодицы, вжимая хрупкое тело в себя, и чуть отклоняю голову, подставляю его губам шею. — Ну же. Давай! Хоть пару глотков, — хрипло выдыхаю, зарываясь рукой в непривычно жёстких прядях на затылке. — Я хочу. Пожалуйста, Мак! Макс глухо стонет, сминает под губами кожу, сглатывает ещё раз и ещё, выгибается подо мной, сдирая шмотки, отираясь, мажет стояком по животу и оплетает меня ногами. И ловит лицо в ладони, с пьяной улыбкой заглядывая в глаза. И этот взгляд… Искры на дне — это неспроста. — Давай так, — шепчет в губы, скользит пальцами вдоль позвоночника, легко надавливает на поясницу и притирается. И совершенно по-блядски облизывает ладонь, запуская между нами. Сразу же оглаживает мой член, выгибается и направляет в себя. Я даже возразить не успеваю. Макс рвёт свободной рукой меня за затылок и вгрызается в губы, со стоном насаживаясь до упора. Шиплю в поцелуй, сжимая тонкие пальцы Мака до хруста. До звёзд, бля. Обжигает буквально. И без того сбитое дыхание сбивается окончательно. Сердцебиение оглушает. Пульс частит. Испарина проступает на коже мгновенно. И я перехватываю Мака за запястья, все-таки переплетая пальцы, стискивая. Нависаю и, загнанно дыша, заглядываю в его пьяные смеющиеся глаза. Капля пота падает на грудь. Максим ёрзает, всхлипывает и улыбается, со стоном сжимаясь. — Охтыжбля! — срывается с выдохом; утыкаюсь лбом Маку под ключицу и стараюсь вдохнуть. — Придурок. — Ага, — он подаётся бёдрами навстречу и стискивает мои пальцы. — Двигайся. Ну да! Двигайся! Как же! Ещё там ты цел, да?! Непорядок?! — Ща. Смазка нужна. Щааа… — шарю рукой по простыне у изголовья и нащупываю пузырёк под подушкой. Свинчиваю крышку зубами, дурея от внутреннего жара, легко подаюсь назад, выскальзывая из тугой задницы, щедро лью на ладонь, торопливо оглаживаю стояк и скольжу пальцами меж ягодиц Максима, хоть немного смазывая припухшие от грубого проникновения края дырки. — Вот так… Так полегче будет, — не узнаю собственного голоса — низкий, сиплый и, блядь, сочится похотью. Тормоза в ноль. Диким желанием топит. Перед глазами пьяное марево. Нетерпеливо мажу скользкой головкой по маслянистой горячей заднице и плавно толкаюсь, без труда загоняя стояк до упора. А дальше, не давая опомниться ни себе, ни Маку, мощно работаю бёдрами, при каждом толчке выбивая из своего упыря пьянящие всхлипы, переходящие в почти молящий скулёж. Изголовье кровати гулко стучит о стену, Мак подаётся навстречу, выгибается, оплетая меня ногами, и вжимает с такой силой, что на краю сознания мелькает мысль: «Откуда?! Откуда её столько в таком израненном теле!» Буквально пожираю глазами бьющегося подо мной Макса, собираю губами испарину со лба и, рыкнув, толкаюсь снова. И снова. Мак выгибается и стонет, оставляя на влажных лопатках и боках росчерки от ногтей, сминает плечи, рвёт к себе за шею и вгрызается в губы. Звонко припечатывает ладони к ягодицам, заставляя толкнуться глубже, и вскрикивает в поцелуй, сминая задницу, удерживая меня, сжимаясь и пульсируя вокруг стояка. Слизываю его рваное дыхание и путаный шёпот на дикой смеси русского и немецкого. И понимаю каждое слово. И не надо меня просить. Я сейчас не остановлюсь, даже если ты захочешь. Стоны мешаются со всхлипами, влажными шлепками кожи о кожу и гулкими ударами изголовья о стену. Кровь, пот — всё смешивается. Жарко. Одуренно жарко и так сладко, что фейерверки перед глазами вспыхивают. Я с ума схожу от отзывчивости Максима, от его головокружительного желания, от его страсти. Всё обостряется, умножаясь на два. Каждый стон и всхлип — волной жара по телу. Каждый новый толчок — вспышкой острого удовольствия. Вгрызаюсь в рот Макса, оцарапываясь о клыки, прокусывая его губу. Слизываю вскрик и пьянею от вкуса нашей мешающейся крови. Мак рвёт за ягодицы, заставляя двигаться глубокими размашистыми толчками. Скользит ладонями по влажной спине, по шее, и орёт, выгибаясь и дрожа подо мной, запрокидывая голову и широко распахивая глаза, стискивая простыню в кулаках до треска. — Кончишь? Кончишь, не прикасаясь к себе, родной? Для меня… — хриплю, толкаясь в жаркую пульсирующую задницу, теряя остатки самоконтроля. От такого Мака можно сдуреть. Ёрзает, стискивает простыни до хруста, выгибается, чтобы при каждом движении я отирался о его стояк. Он дурманит. Пьянит. А когда вскрикивает, выплёскиваясь на живот, я догоняю его вмиг, крупно вздрагивая. Сердце оглушительно стучит, перед глазами звёздная метель, любимое тело подо мной сладко подрагивает, и до чёртиков хочется вжаться в Мака, вгрызться, но этот зараза вымотал меня настолько, что я способен лишь растечься тёплой лужицей, кожей считывая гулкое сердцебиение своего упыря. Вместе с густым раскалённым воздухом вдыхаю аромат шоколада, резковатые нотки ирисов и наш с Маком одуренно родной запах. Макс обнимает меня, прижимая к груди, оглаживает коленями бёдра, скользит ладонями по влажной спине и мягко вгрызается в шею, осторожно прокусывая кожу, сглатывает и с удовольствием постанывая, сыто урчит. — Не шевелись, — шепчет он на ухо, поглаживая меня по затылку. — Просто побудь так немного. Я пиздецки соскучился по тебе. — Не шевелюсь, родной, — отвечаю тоже шёпотом, сцеловывая биение пульса на изгибе шеи. — Так бы и провалялся весь день на тебе. Не раздавлю?! — стараюсь слегка опереться на локоть, чтобы перенести вес, но только заваливаюсь на улыбающегося Мака сильнее. — Я тяжёлый! А ты совсем исхудал. Кожа да кости, — тычусь губами куда-то в висок, слизываю солоноватую испарину и мурлычу на ухо: — Выбирай: либо пару хороших глотков меня, либо… Я приготовил завтрак! — ласкаю тёплой улыбкой щёку и накрываю нежным поцелуем раскрывшийся в возмущении рот Мака. Максим с готовностью отвечает, мягко оглаживает губы губами, очерчивает кончиком языка и тепло выдыхает на влажную кожу, ероша волосы на затылке. — Давай попробуем, что ты приготовил, моя прелесть, — улыбается, мажет кончиком носа по моему носу и притирается. — Мне любопытно. Пахнет вкусно. Я охотно, почти с детской радостью поднимаюсь — как есть, нагим и разгорячённым, тяну поднос с тумбочки и с улыбкой наблюдаю, как Мак умащивается, сложив лапы в позе лотоса, и пристраивает подушку сверху, приглашающе похлопывая ладонью: — Давай сюда свой шедевр! — Я старался! Не шевелись! Шоколад уже остыл правда… — осторожно ставлю поднос на подушку между ног довольного Максима, и думаю, как бы запихнуть в этот упрямый рот хотя бы пару оладий. — Ммм… — тянет Макс, зачёрпывая пальцем сметанный крем с панкейка. Облизывает, прищуриваясь, и снимает губами голубику с блюдца. — Клубника тебе, родной. Присоединяйся. Так бы и смотрел, как это чудо балуется с едой. Именно балуется! Из желания порадовать, или же просто не голоден — не знаю! Но он напоминает сейчас котёнка. Так дело не пойдёт! Сворачиваю в трубочку оладь, решая накормить Мака сам, но тот только ржёт, уворачиваясь. — Ну же! Не дёргайся! Или ты специально? Хочешь, чтобы я тебя вылизал после, м?! — смеюсь и, изловчившись, попадаю, наконец, Маку в рот. Тот даже покорно жуёт и проглатывает. И даже тянется к моим рукам снова с явным намерением доесть оладь. Как бы не нарочно цепляет губами мои пальцы, и бля! Касанием обжигает. Что за напасть?! — Нравится? — смущённо интересуюсь, цепляю пальцем крем и мажу им по перепачканным губам Максима, заворожено наблюдая, как он осторожно его слизывает, обнимая губами подушечки. А в омутах глаз черти купаются! — Под подушкой, — улыбается, зараза, уже собственными руками сворачивая трубочку с ягодами, и тут же опускает её в рот. — Что под подушкой? — не выходит уловить мысль расшалившегося Максима, только глупо лыблюсь, наблюдая, как он трескает третий оладь. — Доказательства под подушкой, — хмыкает Макс, — того, насколько мне нравится. — Мак! — Что — Мак? Охуенный завтрак, родной! Доедай! — ржёт, решительно отодвигая блюдце с панкейками, и принимается за шоколад, перед этим зарывшись носом в ирисы.

***

Дожидаюсь щелчка замка на подъездной двери и начинаю собираться. Впихиваюсь в спортивный костюм и куртку, натягиваю кроссовки и, лихо скатившись по ступенькам, вываливаюсь в снежную заметь. Слишком мало времени, а сделать мне нужно очень многое. В первую очередь — супермаркет. На ужин решаю запечь для Митьки его любимую рыбу, приготовить давно всем набивший оскомину оливье, без которого не бывает Нового года, лёгкий овощной салат к рыбе, а на десерт шоколадный торт. Во всяком случае, Митя должен оценить. Мне-то пофиг, а ему приятно. На улице слишком оживлённо и шумно. Люди торопятся, спешат, тянут ёлки, тянут пакеты, тянут бухих сограждан… Не люблю эту суету. И грёбаные мерцающие гирлянды, и новогоднюю музыку. Но стискиваю зубы и иду. Митька… Это Митька. То, что Новый год не переношу, не значит, что малый тоже его не любит. Если мелкий улыбнётся, я согласен устроить ему то, что люди называют семейным праздником. Или что-то похожее. В супермаркете дичайшая толкучка. Я слишком долго дрых. Надо было раньше. Дородные тёти, стремящиеся к полкам с овощной консервации за последней баночкой горошка, потерянные подпитые мужики с километровыми списками в руках, глядящие пустыми взглядами на стеллажи перед собой, дети, орущие «Купи киндер!!!», нервные трезвые матери и жёны, дурацкие весёленькие мелодии рождественских колядок… Тошно. Я вхожу в супермаркет — и сразу же чувствую острое желание выйти из него. Хаос. Хаотичное движение покупателей, их попытки залезть на головы друг другу, толчея в овощном отделе вокруг ящиков с мандаринами… Вопиющий бардак. Я ощущаю, как начинаю задыхаться. Дурно делается просто моментально. Быстро, насколько вообще способен, закидываю всё необходимое в корзину и по стеночке, стараясь миновать отдел с овощной консервацией, продвигаюсь к кассе. Надеюсь выйти из этого ада быстро и живым. Бедная бледная и замученная Лиза сидит на рабочем месте, и даже не поднимает голову. Решаю с ней поздороваться. Девушка только вымученно улыбается в ответ, кивает на мои поздравления с наступающим, и я, под злобными взглядами тех самых дородных тётенек, очень быстро скидываю все свои покупки в пакеты. Вываливаюсь я из магазина под всё ещё злобными взглядами, кажется, ещё быстрее. Выдыхаю на улице, ставлю пакеты на одну из свободных лавочек, нервно одёргиваю куртку и жадно курю. Нет, это просто пиздец какой-то. Это просто пиздец. Люди… Нечисть понять могу. Люди — непостижимы! Всё, что угодно: гули, оборотни, вампиры, демоны — я справлюсь с любой тварью. Но вот это человеческое отупение перед Новым годом… Оно меня пугает. Выдыхаю, повыше подтягиваю собачку молнии слишком свободной курточки, перехватываю пакеты и, через ёлочный базар, иду обратно к дому. Ёлку выбираю сразу, руководствуясь в выборе, в основном, её высотой и пышностью. Мне её скручивают и торжественно вручают. И в таком виде, с двумя пакетами в руках и с ёлкой под мышкой, я ползу через отделение почтовой связи, наконец-то, к дому. На почте забираю посылку для Митьки, под домом захожу в канцелярский за ёлочными игрушками, жалею, что у меня только две руки, и до ворот уже с трудом доползаю. Накрашенная, наферомоненная Танюша открывает передо мной калитку. Поздравляем друг друга с наступающим, девушка пропускает меня вперёд, и я, волоча несчастную ёлку по ступенькам, всё-таки добираюсь до хаты. Вваливаюсь в квартиру, сваливаю всё на пол и пытаюсь отдышаться. Коты учат, сразу же начинают тереться вокруг пахнущего хвоей свёртка, суют морды в пакеты, заинтересовано урчат и принюхиваются. Выпрямляюсь. Собрались. Предпоследний рывок. Быстро переодеваюсь, завязываю фартук, распахивая окна, врубаю старый рок и принимаюсь за работу. Заталкиваю ёлку в ванну, хорошо смачиваю горячей водой и оставляю стекать. Квартира сразу же пропитывается хвойным ароматом. Пока дерево киснет, быстро мариную рыбу, готовлю необходимые продукты на оливье, ставлю форель в духовку и, пока та запекается, нарезаю салаты. Убираю в холодильник, делаю мясную и сырную нарезку, убираю туда же и принимаюсь за тесто. Закидывая в духовку шоколадный бисквит, замешиваю медовое тесто на имбирные пряники и выдыхаю. Пока остывает готовая бисквитная заготовка, выпекаю пряники. Пока остывают пряники, взбиваю крем и украшаю торт. Коты трутся у ног, принюхиваются и урчат в предвкушении. Готовлю мастику и айсинг, украшаю пряники, посыпаю карамельной присыпкой и оставляю застывать. Выдыхаю. Курю в две затяжки. И быстро, очень быстро навожу порядок в кухне. Продвигаясь с пылесосом по квартире, шустро вытираю пыль, протираю полы, Митькины шмотки закидываю стираться и, пока стиралка их полощет, утюжу его форму, сразу убирая в шкаф. Развешиваю стирку, мою окна, ставлю ёлку. Отгоняю от ёлки котов. Разбираю гирлянды. Отгоняю от ёлки котов… Вешаю гирлянды. Выкладываю все принесённые игрушки. Отгоняю от ёлки котов! Вешаю игрушки. Вешаю веночки. Отгоняю от ёлки котов!!! Вешаю мишуру. Наступаю на Рыжего. Котяра истошно вопит, Багира придурочно орёт. Я ору, вытаскивая «дождик» из его пасти. Психую. Сгребаю котов и закрываю в шкафу. Орут. Жалею. Выпускаю. И больше не отгоняю от ёлки. Утюжу праздничную скатерть и салфетки, сервирую стол, врубаю гирлянды, рассыпаю по вазам пряники и мандарины. Выдыхаю и бухаюсь жопой на пол посреди кухни, закуривая. Шесть часов вечера. Ноет решительно всё. Руки дрожат. Выпрямляюсь, выдыхаю и вспоминаю о подарке. Потрошу пакет на посылке и вскрываю коробочку. Придирчивым взглядом рассматриваю широкое серебряное кольцо с агисхьяльмом, остаюсь довольным, пакую его в заранее приобретенную синюю бархатную тару, оставляю около подсвечника на столе и иду в душ. К встрече Нового года готово всё. Теперь надо погасить долги. Нехорошо — в Новый год с долгами. Надо бы успеть до прихода Митьки. Если потороплюсь, он даже не узнает, где я был. Принимаю душ, стягиваю волосы в тугую короткую косу, стираю ладонью конденсат с зеркала и пару секунд любуюсь бледной осунувшийся рожей. Страшный, как смерть. Кожа и кости. Под глазами тени. Радужки тусклые. Патлы — как пакля. Надо было взять в супермаркете бумажный пакет… Большой. Штуки четыре. Ну, зато не сраная фарфоровая кукла. «Если Вас от нее так тошнит, что ж Вы ее так ебёте?..» Хотя… Митьку вроде не тошнит. Пока… Но пакет, определенно, нужен. Внесем разнообразие! Ролевые игры, бля! Глухо ржу и впихиваюсь в джинсы. Вскакиваю. Болтаются. Приходится утащить у малого ремень. Который тоже болтается. Бесит. Клетчатая красно-зелёная рубашка висит. Надо начинать жрать. Хоть что-то. Хоть изредка. А то скоро мелкому будет стыдно выйти на улицу со своим уёбищем. Даже ночью. Кстати… Жрать. Насыпаю жратвы котам, на минуту присаживаюсь на заправленную постель и наблюдаю, как с аппетитом хрустят кормом эти жирненькие уютные колобки. Вот, кто не нервничает и не теряет аппетит. Жрут в любой ситуации. Забавные. На всякий случай возвращаюсь в кухню, ещё раз окидываю всё взглядом, остаюсь довольным, на клочке бумажного полотенца зелёным маркером пишу: «С наступающим, родной!» — и, пихнув записку под коробку с кольцом, возвращаюсь в спальню. Проверяю оружие, застёгиваю платформы, распихиваю стволы по кобурам, убираю ножи в ножны, накидываю куртку, выключаю свет, оставляя только гирлянды, шнурую берцы и, хлопнув дверью, бодро слетаю по ступенькам вниз. Я постараюсь быть оперативным. Всё успею. Митя даже не будет знать, где меня носило.

***

Уходить ни черта не хочется, но тянуть и дальше чревато — Мак такой уютно-домашний, что я бы с удовольствием провалялся с ним в постели весь день. Но нужно с чистой совестью провести последнюю в этом году тренировку и отпустить малых на каникулы. Да и нам с упыриной отдых как раз кстати. Слизывая с пальца сметанный крем, улыбаюсь, вспоминая, как Мак наворачивал мои панкейки! Аж три штуки против моих двенадцати, но и это дело! Кстати, о пальце. Нужно обязательно надеть кольцо. Если честно, оно словно влитое, я привык к теплу его камня и без него как-то неуютно. Завернув в ванную, залипаю у зеркала, придирчиво рассматривая своё отражение: глаза ещё хмельные после недавнего секса, на шее красуются нехилые отметины от зубов моего упыря. Да. Снова предстоит душиться в шарфе, но, бля! Эти синюшные засосы — как награда! Мак вернулся! Надеваю кольцо, перед уходом заглядываю в комнату, демонстрируя пятерню Максу, обещаю не задерживаться и, прихватив рюкзак, пулей выстреливаю из квартиры. Иначе останусь. Никаких прощальных поцелуев! Чревато! А через час, добравшись в переполненной маршрутке до школы, я понимаю, что трешу правильнее было отменить. Предновогодняя суета к приближению праздника набирает обороты, корпоративный алкогольный дурман выкосил половину родителей моей группы, и на занятие, из почти сорока малых, пришло с десяток самых морально устойчивых. Плюс к этому, Серый на вахте даже не поднимает на меня взгляда — широко лыбится, отвешивая комплименты весьма помятой после вчерашнего Леночке. В школьных коридорах тишь да гладь — все ушли на каникулы! А мои что — хуже?! Гулять — так гулять! Точно! Объявление, что сегодняшняя тренировка пройдёт на открытом воздухе, и это будет не что иное, как командная игра в снежки, ребятня встречает дружным радостным воем. Кстати, нагрузка очень даже ничего — не проходит и часа активных военных действий, как вся площадка перед школой превращается в снежное месиво, клумбы рядом буквально вспаханы, а взмокшие раскрасневшиеся малые загнанно дышат, возбуждённо сверкая адреналиновыми глазищами. Пожалуй, достаточно! Объявив боевую ничью, поздравляю команду своих головорезов с наступающим и отпускаю по домам аж на две недели! Бля! Свобода! Я свободен!!! Наверное, впервые я так искренне рад предстоящим каникулам. Ну, потому что… Дома меня ждёт Мак. И этим ощущением окрыляет. Вообще события последнего месяца так круто изменили меня и мою жизнь в целом, что иногда становится страшно, а что если… Если бы я не срезал той ночью через лес, если бы Мак не помог спасти Андрюху, если бы вчера я ушёл на пару минут раньше… И я понимаю, что мы с Маком настолько переплетены и связаны с друг с другом, что этих «если» быть просто не может. Есть мы. Он и я. И это счастье! Смеркается. В свете фонарей кружатся крупные пушистые снежинки, почти зависая в морозном воздухе. Прохожие суетятся, куда-то спешат, толпятся у дверей маркетов, змейкой выстраиваясь у банкоматов — ненавижу этот предпраздничный трешак. Благо, мне не нужны ни горошек, ни мандарины. Всё, чего хочу — свернуть в ювелирный. Почему-то уверен на все сто, что «то самое», нужное мне кольцо давно дожидается меня в витрине. Заранее знаю, что это будет серебро — под цвет волос и фарфоровой кожи моего упыря. С размером тоже не ошибусь — его длинные, почти девичьи пальцы гораздо тоньше моих, и это будет максимум восемнадцатый. В бутик захожу как к себе домой, сразу направляясь к витрине с серебром. Не то чтобы я был частым посетителем, но ноги сами ведут, куда надо. Девушка-консультант ослепительно улыбается, отрабатывая зарплату, и уже подается в мою сторону, но её услуги мне не нужны. Я вижу его. Ещё не знаю, что означает этот похожий на снежинку знак, но видел что-то подобное в охотничьем доме. Всё остальное меркнет рядом с этим кольцом. Размер спрашивать тоже нет необходимости — я знаю, что это именно то, что нужно. — Мне вот это кольцо, пожалуйста, — уверенно тычу пальцем в стекло. — И если можно, подберите какой-нибудь… Ммм! Пусть это будет бархатный футляр цвета венозной крови! С лица консультанта в ту же секунду стекает улыбка, глаза некрасиво округляются, но лишь на мгновение. Вспомнив о своих обязанностях, девушка приветливо поправляет меня: — Бордовый футляр, Вы хотели сказать?! А размер? Это кольцо последнее… — Оно подходит. Спасибо. Оплачивать на кассу? — любезничать нет ни малейшего желания. Да и время стремительно тает. За окнами уже будто глубокая ночь, и мне странно тревожно. Согласно киваю продавщице, одобряя предложенную упаковку, оплачиваю покупку, и уже на выходе замираю, восторженно рассматривая пушистое чудо в руках мальчугана, толкущегося рядом с матерью у витрины с золотом. И ведь не боится же! Я, к своему стыду, к аквариуму Йорика пока подойти так и не решился. — Какой хорошенький, — умиляется продавщица, но когда мальчишка спокойно кладёт паука на стеклянную поверхность, я понимаю — что-то не так. Никто не визжит, не требует убрать чудовище, и до меня доходит, что этот паучок — игрушка! Блядь! Мне «это» нужно! Прямо сейчас! Хочу сделать Маку сюрприз. — Подскажите, где можно купить такого пушистика? — тепло улыбаюсь, делая моську шрековского кота. — Мне очень нужно! — Ребёнку в подарок?! Только осторожно! Мой Мишутка принял его за живого… — Кори и есть живой!— упрямится пацан, поглаживая паука по мохнатой шёрстке. — Миш, я тоже такого хочу! Не возражаешь? — достаю из кармана припасённую для Мака мятную карамельку, и улыбаюсь, протягивая пацану. — Паучиху покупай. Кори нужна подруга, — забирая конфету, со знанием дела советует Мишка, и молодая мамочка даже рта открыть не успевает, как та оказывается у мальчугана во рту. — В детском мире. Но поторопитесь! Это самая ходовая игрушка перед праздником. Ваш малыш будет рад! О да! Мой малыш! Я куплю паука в цвет Йорика! Думаю, шалость удастся на славу! Или нет! Куплю какого-нибудь флуоресцентного и скажу, что сделал мальчика ещё ярче! Домой возвращаюсь довольным, как слон. По дороге покупаю ещё пару киндеров для «малыша», как мне посоветовали в детском мире, и на этаж взбегаю на одном дыхании. Только, вот, мне никто не торопится открывать. И я сразу чувствую, как жжётся тигровый глаз. Опасность. Либо дома, либо… Естественно, Мака в квартире нет. Обалденно пахнет хвоей и свежеприготовленным ужином, комната сверкает гирляндами, но Максима нигде нет. Ни записки. Ничего. И, кажется, я знаю, где искать грёбаного упыря. Найду — придушу скотину.