Нити моих снов

Глава 17

________________________________________

«Болезнь, безумие и смерть — черные ангелы,

стоявшие у моей колыбели».

— Эдвард Мунк.

________________________________________

      Меня загнали в тупик, из-за чего я даже начал забываться в реальности. Тэхен стоит передо мной в нескольких сантиметрах, у него на шее снова выступают вздутые под давлением болезни вены, но Тэхен выглядит весьма спокойно и уверено, чего не скажешь обо мне. Я чувствую стук его сердца всем телом, слышу его собственным ухом, а дыхание сбивается через раз, из-за чего начинает понемногу кружится голова. Хоть это и вводит в некое недоумение, я не могу позволить себе ему отказать. Мне необходимо все то, что чувствует он. Все эти дни мы то отдаляемся, то находим момент взаимопонимания, и на этом нельзя останавливаться. Как бы то ни было странно, но хорошо, что хоть кто-то из нас двоих держит самообладание на плаву и не позволяет позывам приступов паники взять над нами вверх. Поэтому я, слегка помешкав, отвечаю. — Хорошо… — голос в миг дрогнул, что сразу же с потрохами выдало меня. На самом деле я даже и не старался этого скрыть. — Где ты хочешь начать? — На груди, — и в этом же самом месте возникла внутренняя тягота, будто из груди выкачали весь кислород.       Ну почему он выбрал самое уязвимое место для того, чтобы я откинулся прямо сейчас? Красноречивое заявление заставило устремить взор в пол, но Тэ же, видя, как я мнусь в нерешительности на одном месте, загорелся идеей еще сильнее. После чего он решается подкинуть масла в огонь его бушующих желаний, сделав шаг ко мне навстречу, показывая, что он безповоротно намерен сделать то, что недавно предложил. — Да-давай расположимся на полу, но сначала нужно принести все необходимое, — я стараюсь не вглядываться в его сторону, потому что понимаю, что если я посмотрю прямо в его глаза, то окончательно кану в бездну. Когда он успел стать таким внушительным, что я даже противостоять не могу себе позволить? Тот самый магнетизм сновиденческого Тэхена перенеся сюда, в это творческое изобилие? Видимо, мои внутренние позывы для ощущения большего втихушку ликуют от его такого наглого, но интригующего поведения. Черт, как убрать в себе прообраз мазохистской личности? — Давай я тебе помогу. И только не говори, что ты сам. — Ладно, можешь набрать воды в банку.       Пока Тэхен выходит на кухню всего на каких-то несколько секунд, мне удается впервые за этот вечер сполна перевести дух. Что делает этот парень? Что он делает с моей психикой? Скорее он доведет меня до инфаркта, чем я его. В какую игру ты играешь? Черт, сейчас как раз уместна фраза: «все это было бы смешно, если бы не было так печально». Я виноват, чертовски виноват, и не знаю, как могу искупиться перед этим неземным человеком. Дать ему возможность уйти от наболевших мыслей, напоминающих пик начала своего неизлечимого заболевания. Поэтому я готов сделать все, чтобы он смог отвлечься от боли физической, моральной и почувствовать уют.       Мы разложились недалеко от панорамного окна, которое пропускало неяркий свет по ту сторону улицы, заполняя наше обособленное место, пропитанное кратковременным молчанием. Рядом лежит недавно очищенная палитра, горсть кистей и тюбиков краски, банка с водой и салфетки для промывки ворса. Прибрав волосы в недоделанный хвост, я хлопаю ладонями о колени и громко выдыхаю. — Ты хочешь нарисовать что-то конкретное? — У меня было несколько идей, но я все же остановился на одной из моих любимых картин Ван Гога «Звездная ночь», — услышав об этой картине, мне представилось воспоминание, как я сам когда-то лет в шестнадцать выполнил ее на большом формате. Даже мне, художнику со стажем, не удастся восполнить ее досконально и точно, так как у Ван Гога было свое видение красок и их исполнения. — Твой любимый художественный исполнитель? — Так скажем, один из любимых. Мне нравится эмоциональность произведения, его яркая колористика, и использование импрессионистских приёмов. Смотря на них, ненароком задумываешься о своем. Например, его работа «Цветущие ветки миндаля» навевают надеждой. Что даже если что-то и усыхает, истощается и уходит, то рано или поздно наступят лучшие времена: шрамы затянутся и боль утихнет. Никто не говорит, что она исчезнет — из головы подобного не выкинешь, но ты всегда можешь принять и интерпретировать под себя. Главное не сдаваться, не поддаваться внутренним конфликтам и вести борьбу за свою собственную жизнь и за свои стремления. Как ты сам для себя это примешь, так в дальнейшем и сложится твоя судьба.       Не верится, что он действительно интерпретирует проблемы под себя. Он не закладывает их в долгий ящик, даже если не может их решить. Он хотя бы старается не принимать близко к сердцу. Но его сердце уже и так не готово выдержать ничего эмоционального. Поэтому Тэхен тем более старается не ставить на корню свою жизнь, а переносит тяготы проще. Но ведь сложно нести на себе эту ношу в одиночку. Почему ты не хочешь помощи от остальных? Что за эгоизм в лице обесценивания собственных проблем? Но у него хочется учиться, быть открытым и в любую грустную минуту не поддаваться апатии. Но ведь Хосок говорил, что Тэхен ни за что не станет докучать окружающим своими трудностями — это не в его стиле. Неужто Тэхен таким образом старается убежать от проблем, а не вовсе стараться их принять? — Я будто капнул мысли великого философа, — и я понял, что слушал его, приоткрыв от услады рот, так как Тэхен одним легким касанием указательного пальца приподнял мой подбородок обратно. Тэхен тянется за тюбиками с краской, выдавливая самые явные три цвета: ультрамарин, охру и белила.       Я помогаю ему намешать готовые оттенки на палитре, чтобы ему удобнее было наносить их… на меня. Так я соединяю белила с немногим количеством коричневого и каплю охры, в итоге получается песочный оттенок, что-то среднее между желтым и бежевым. Также пару оттенков синего и темно-зеленного для создания кипариса. Тэхену в принципе этого будет достаточно, ведь он все равно не пишет произведение искусства для арт-галереи. Хотя для меня это будет самым наивысшим произведением всех времен. — Как ты запоминаешь, какие цвета нужно смешивать между собой, чтобы получить совершенно иной оттенок? — Тэхен увлеченно наблюдал все эти пару минут, как я ловко орудовал материалами, на что я умилялся каждый раз, глядя на эту детскую моську. — Долгие годы использования цветового круга и практики делают свое дело, — я вытираю мастихин тряпкой, чтобы потом не забыть его почистить и мысленно настраиваюсь на ближайшие прикосновения невероятных рук на своей коже.       Тэхен поднимает глаза с пола, где уже все было подготовлено, на меня, как бы спрашивая разрешения, может ли он браться за работу. Я же с желанием успокоиться и не показывать свою нервозность, которая не утихнет до самого осознания, что такой вид рисования окончен, выдыхаю из себя последние остатки паники и берусь за края толстовки. Постепенно границы пресса оголяются, открывая путь к грудине и теперь я вовсе по пояс оголенный, открывая вид на свое в меру спортивное тело. Но Тэхен не рассматривает кубики пресса, не двигается выше, оценивая всю массу тела. Его взгляд прикован к месту на ребрах, и я догадывался, что оно первым привлечет его внимание. — А каков перевод?       На одном из ребер с левой стороны под самым сердцем выгравирована татуировка «Ars Longa, Vita Brevis». Я ее набил за пару недель до смерти родителей. Мой отец часто повторял эту фразу, которая звучит на латинском языке, и значит для меня больше, чем просто набор букв. — «Искусство — вечно, жизнь — коротка». Смысл, который постоянно вкладывал отец, произнося ее, носил в себе попытки приблизить себя к бессмертию. Искусство — это вечная жизнь, которая даже если и будет создана в свое время, то сохранит свою ценность еще на долгие века. И единственный способ приблизить себя к бессмертию — отдаться искусству.       В моей голове мелькнула мысль, что Тэхену очень хочется ее коснуться. Это видно по тому, как он перекатывает в руках кисть, открыто заявляя, чего он хочет. Он не отрывает от нее взор, оценивая всю эстетику ее исполнения на моем теле. — Твой отец был очень мудрым человеком. Я теперь знаю, как назвать свой проект фотографий по твоей прошедшей выставке. Эта фраза является полным отражением твоей сущности.       Тэхен один из немногих людей, который знает о существовании данной татуировки. Она является настолько дорогим и личным, что я хотел в прямом смысле отпечатать всю ее глубину на самом себе. Навеки связать себя с творчеством и создавать свою жизнь на полотнах, бумаге и любых носителях для красок, пастели, карандаша. И таким я готов делиться с Тэхеном, меня не скручивает барьер страха и осуждения с его стороны. Он с самого начала, с первой секунды зарекомендовал себя с лучшей стороны по отношению ко мне. И я также желаю отдаваться ему своим отношением, дать понять, что я не желаю его ухода, я правда переживаю за него, я готов стараться меняться ради него и быть более искренним в высказывании своих настоящих эмоций. Хоть это и сложно, тягостно переступать через собственные границы, которые ты для себя столько лет выстраивал, и вот. Вот пришло то самое спасение в одной важнейшей душе, способной перевернуть все твои стереотипы прелестей одиночной жизни. — Он рассказывал очень интересные истории прошлых лет. В детстве отец часто водил меня по галереям, на различные творческие встречи. Но особенно он обожал наблюдать за тем, как я рисовал сам. Особенно, если это было после его вдохновленных походов по выставкам. Они гордились тем, что я нашел себя, нашел то, чему готов посвящать всю свою жизнь и все время помогали с реализацией моей мечты. Мама с папой очень ценили мои увлечения и сами же надеялись, что я свяжу свою жизнь с искусством. — И они достигли желаемого. Они могут гордиться тобой, — на моем лице промелькнула грустная улыбка, но по общему виду ясно, что сам факт их отсутствия на земле, не даст больше их хвалебные мнения и речи в поддержку самого себя.       Так непривычно слышать это от Тэхена. От человека, который за несколько дней адекватного дружеского общения смог стать неотъемлемой частью дней, которые проходили подобию нескончаемых мучений. Тэхену действительно свойственно изменять в лучшую сторону мое мироощущение и не поддаваться каждый раз приступам пагубного настроения. Он умеет расположить к себе потерянных людей, поникших от незнания, как жить дальше и давать им свою искорку надежды и помогать ее возгоранию в пламя. Признания самому себе в значимости появления в моей жизни Тэхена позволяют не скрывать искреннюю улыбку, ведь жизнь реально может быть куда лучше. Все может меняться, если ты сам этого захочешь. Тэхен дает мне эту надежду, он делится ею со мной словно подпитка, не жалея своей энергии. Но я не позволю ему еще раз травмировать себя, больше ни разу в этой жизни. — Ты готов начать новый путь искусства? Не боишься пострадать от моих рук? — Тэхен, клянусь Богом, еще раз ты принизишь свои части тела… — Ладно-ладно, я понял. Ты явно готов, — и, разбавив атмосферу своим неповторимым смешком, Тэхен начинает набирать краску на кисть. Его руки не дрожат. Он лишь поправляет инструмент между пальцев и, взглянув еще раз на вытатуированное на ребре изображение, приступает к работе.       Смотря на него, можно представить меня чуть младшего возраста: такой же сосредоточенный взгляд, стремление не допустить ошибку и довести картину до идеала. И его начало куда более хорошее. От первого касания кисти по своей груди в районе сердца я слегка вздрогнул, на что я получил шутливое замечание: «не дергайся, а то картина испортиться». А я так и застыл в исступлении от его уверенных легких движений. Он даже не касается меня лично, но то, как он орудует кистью, заставляет задуматься, ведь это выглядит так, будто он уже это делал. Тэхен наносит мазки синей краски волнистыми линиями, создавая подобие звездного неба и намечая очертания наброска. Затем набирая краску погуще, уже делает вид контрольного изображения.       Все те минуты, пока Тэхен не останавливался в создании своей версии картины Ван Гога, я почти ни разу не вздохнул. Во мне успевало сохраняться сдерживаемое количество кислорода, позволяющее сердцу продолжать функционировать. Но голова уже давно не здесь и не сейчас, так как я залип лишь на самого искусника. Тэхен не отвлекается, молчит, заставляя сердце трепетать от этой близости между нами. — Ты слишком напряжен.       У меня будто резко слух прорезался, так как мы уже долгое время сидим в тишине и его голос резко возвратил к реальности, но в моей голове сердце продолжает отплясывать бешенный ритм. — Ну извини, мне не каждый день парни рисуют на груди, — Тэхен бережно водит кистью по вздымающейся изредка груди, словно обрабатывая незажившую рану, а я зависаю на каждое его движение, на каждую очередную промывку кисти, набирание краски снова и вкладывание души в уверенные мазки. — А мне нравится, что я в этом деле первый.       Ты меня точно до гроба доведешь. — Что? — Подожди, я почти закончил.       Видимо, его тактильность окончательно расплавила мне мозг. Я сейчас окончательно потеряю самообладание и подорвусь с места, так и не дав ему дописать. Но помешать Тэхену было бы самым ужаснейшим поступком за сегодняшний вечер, потому я пытаюсь сохранить последние остатки контроля над ситуацией и принимаю самое обездвиженное положение, на какое только способен.       И теперь до меня дошло, что именно Тэхен имел ввиду, когда предлагал рисовать на моем теле. Теперь я в полной мере ощутил тот эмоциональный подрыв, который испытал он на самой выставке, увидев неожиданные картины нарисованного себя. Это предвкушение нового, самого непредсказуемого. Это же такая большая редкость увидеть что-то выделяющееся из привычной жизни, особенно необычно, когда это касается тебя самого. Вот и Тэхен испытал это на себе, и теперь доходчиво отыгрывается на мне.       Сделав последний штрих и облегченно выдохнув, Тэхен впервые за все время отодвигается от меня и довольно рассматривает получившийся результат. После этого я последовал его примеру и расслабил все тело, которое тут же обмякло, так как мышцы затекли от одного и того же неменяющегося положения. Голова немного закружилась, из-за чего я сильно сдавил веки, дабы привести зрение в норму. — Смотри, — Тэхен, вытирая руки от краски, кивает мне в сторону зеркала, которое стоит за моей спиной.       Мне даже не нужно вставать, я просто разворачиваюсь корпусом и пододвигаю себя ногами ближе в сторону собственного отражения, которое заставляет голос ахнуть. На фоне бледной кожи изображение видится таким ярким и нереальным, будто это своеобразный портал в мир идей самого Ван Гога. Я веду рукой по контурам вокруг рисунка, желая лишь рассматривать вечность каждый завиток, каждый оттенок переданного пейзажа. Это словно цветная, только что набитая татуировка, которую нужно лишь покрыть пленкой и дать ей время, пока она не заживет. Видимо, сейчас Тэхен подтолкнул меня в будущем набить реальное такое изображение.       Постоянный источник вдохновения. — Ну, что скажешь? – я слышу шорох позади, который останавливается по левую сторону от моего плеча. И я снова ловлю флэшбэк. Этот вид Тэхена за моей спиной дает вспомнить полюбившуюся ему картину, где тот прикрывает своими руками мне глаза. Но даже если сейчас он не касается меня, я все равно чувствую эти невидимые нити, которые связывают нас вместе. Эта аура, которую словно магнитом тянет ко мне, не оставляя надежды выбраться. Я готов утопать в безумии этих мыслей, готов связать жизнь с его присутствием в ней и сделать Тэхена своей личной музой. Я слишком стал зависим от него, а он и не думает меня в этом переубедить. Тэхен лишь сильнее уверяет меня в том, что он мой собственный глоток свежего воздуха и единственный путь к искуплению. — Я что, опять сплю? — Хм… — Тэхен снова усмехнулся, и я вижу через отражение, как он прикрывает глаза своей пушистой челкой. — Давай не будем возвращаться к старым ошибкам. Это куда более реально, Чонгук. — Как ты это делаешь? Как ты заставляешь сердце разрываться на куски от нескончаемых желанных противоречий?— Эта картина на тебе смотрится невероятно. Я доволен. А ты? — Тэхен, знаешь, что первое я о тебе сказал, когда впервые увидел во сне? — задумчиво улыбаясь, обратился я к Тэхену, вспоминая так отчетливо тот самый день и благодаря всевышние силы, которые пригласили его в мою жизнь. — И что же? — на выдохе произносит парень, от которого пьянеет разум, медленно приближаясь еще плотнее, будто боится не расслышать мое признание. —«Ты неземной» — мне до сих пор не верится, что я рассказываю об этом вживую, в лицо, недавно казавшееся мне иллюзией несыгранного спектакля. Но он реален. Тэхен здесь. Дышит, наблюдает, размышляет и в ответ дарит ласкающую взор улыбку, будто он ждал этих слов все это время. — Я приму это как «мне безумно нравится», – он всматривается в каждую деталь, изучает каждый миллиметр лица перед собой. – Не верится, что такое могло случиться с нами двоими. Как ты жил все это время? — Просто жил в ожидании тебя, — и это чистая правда. Что может испытывать человек, встречая долгожданный объект? Постоянно молясь на встречу, на лучшее время, на скорейшее выздоровление. Исключительно — желание. Оно пожирает, из-за чего организм утрачивает дозу отдыха, глаза не смыкаются благодаря нескончаемым приступам бессонницы, а голова и вовсе воспринимает действительность за нескончаемую галлюцинацию. Мне мало наблюдать за Тэхеном через зеркало, мне просто необходимо развернуться к нему лицом и чувствовать каждую его эмоцию. Так я и делаю. – У меня чувство, будто… — Будто нам предназначен этот момент, — продолжает мою фразу Тэхен и моё дыхание в момент сбивается. Я не смею противостоять ему. Попытка отвести от него взгляд становится пыткой для меня, вид покрасневших пухлых губ вызывает желание коснуться их. И не просто провести по ним кончиками пальцев, а прильнуть своими собственными губами. Тэхен же смотрит в ответ на мои, и наши мысли словно восполняют друг друга. Желание непреодолимо, преступно и не соответствует здравому смыслу. Я не могу ему сопротивляться и готов пойти на поводу у своих желаний.       Близко. Невероятно близко. И он меня поцеловал.       Про такой поцелуй я никогда не смогу рассказать вслух. Этот поцелуй мне доказал, что до этой поры я вообще не знал, что такое счастье. Обжигающее дыхание настигает мои пересохшие губы, а затем их накрывает робким прикосновением. Господи, они такие мягкие, сладкие, неумолимо дурманящие. Я отвечаю ему в ответ теми же смущающимися движениями, но так было не долго. Тэхен в этот момент все держит мою руку у своего сердце, которое начинает набирать обороты, а второй ладонью прильнул к моей разгоряченной щеке. Тем самым он пытается углубить поцелуй и у него это чертовски хорошо получается. Я же в ответ сжал в кулак его футболку, ладонь которого парами секундами ранее соприкасалась с его грудью, и притянул к себе ближе, насколько это было возможно. Ему удалось позволить мне полностью забыться в нем и удалиться далеко от реального мира, он словно приглашает меня в то время, когда являлся мне во снах. Я был бы только рад остаться там с ним и никогда не покидать это умиротворенное место.       Мы издали одновременный протяжный стон в друг друга, когда кто-то из нас потянул другого за нижнюю губу. И инициатором действия оказался я, видимо, факт того, что мне наконец-то, черт возьми, удалось отыскать Тэхена, привел меня к смелости, которую я бы никогда не позволил себе ранее, но в тайне о которой, и неожиданно даже для самого себя, всегда мечтал.       Тэхен старается не касаться ни руками, ни своей футболкой недавно нарисованного изображения на моей груди, дабы не размазать свежую краску, и он лишь начинает блуждать руками по моей спине и пояснице, доводя до экстаза. Я по инерции тянусь за края его футболки, желая избавиться от единственного барьера, который не позволяет нам до конца насладиться теплом разгоряченных тел, и Тэхен с огромной отдачей помогает мне в этом. Мы даже не сразу заметили, что краска, недавно находящаяся на палитре, вся оказалась на нас, а банка с водой уже давно разлилась по полу. Мы настолько увлеклись друг другом, что размазали ее по рукам, шее, ключицам, груди. Мы словно два обезумевших художника, желающих слиться воедино, в одно общее полотно и сохранить свои желания, чувства и эмоции в друг друге на долгие века, как краска, которая способна выдержать срок годности на несколько столетий.       Сгустки масляных красок словно приобрели свойство масла для массажа, потому что руки не прекращают растирать их по всему, чему нам вздумается. Вообще не имеет значение, как мы выглядим, во что превратился оригинальный цвет, смешавшись на нашей коже. Сейчас даже осознание того, что мы высасываем из друг друга мысли, таящиеся с самого первого момента нашей встречи, не отпугивает ни на один момент. Нас невозможно отвлечь на что-то помимо новых мест на теле, которые так хочется исследовать.       Нам пришлось отстраниться друг от друга в нужде порции свежего воздуха. Губы набухли, полуоткрытые и влажные, а мы все продолжаем смотреть друг другу в глаза, пытаясь привести дыхание в норму и удовлетворенно улыбаемся. Я позволил себе еще раз подарить ему легкий поцелуй в уголок его рта. Голова заполнилась туманом, но разгонять его нет ни малейшего желания. Мысль только одна.       Твои губы — мои губы.       Апокалипсис.       Но наше забвение на пару минут прекращается. У Тэхена не утихомиривается сбившееся дыхание, из-за чего его голос начинает слегка хрипеть. Он пытается откашляться, удерживая одну свою ладонь на моем плече, но я понимаю, что ему не становится легче. Тэхен жадно глотает воздух, который с трудом проходит через легкие и начинает задыхаться. Черт возьми, он ухватился свободной рукой за свое горло и смотрит в одну точку ужасающим взглядом как тогда на пляже. Это снова повторяется, его опять одолевает приступ, а меня ступор. Запрещенное воспоминание врывается в настоящее и заставляет переживать эти эмоции заново. Это страшно, невероятно травмирующе наблюдать за борьбой в агонии за жизнь. Но во мне удалось запустить аппарат оказания помощи и я осознаю, что лишь парализовано смотрел в эти расширенные в страхе глаза. Мне наконец удается подорваться с места, но я не знаю, за какие лекарства хвататься, поэтому я просто подхватываю его за талию и пересаживаю на кровать, запрокинув голову назад.       Чувство нарастающей тревоги настигает своего пика. Опять это ужасное чувство, когда ты, как положено, не можешь оказать помощь нуждающимся в этом людям. Но я стараюсь взять себя в руки и вспомнить, что мне говорил делать лечащий врач в крайних случаях при выписке. В прикроватном комоде я впопыхах ищу пластины с нитроглицерином и аспирином, но руки предательски дрожат, из-за чего я еле как вскрываю упаковку. Хрипы со стороны поджигают во мне бушующую панику, но Тэхен терпеливо ждет и старается привести состояние в норму. А мне же приходится унять это жгучее ощущение в глазах из-за подступающих в ненависти к себе слез, из-за того, что я просто сидел и разрывал в Тэхене последние ожидания на спасение. — Глотай, — я кладу аспирин ему в рот и смотрю, как недавно обмокшие губы вмиг пересохли и сомкнулись в попытках глотка. Затем последовала доза нитроглицерина, которую я положил ему под язык, предварительно раскусив. Ноги мчаться к окну, чтобы впустить в комнату свежий воздух, и в помещение сразу прорвались порывы ветра, доходящие до самой кровати. То, что нужно. Попутно двигаясь к Тэхену, который все также старается справляться с приступами удушья, я извлекаю из кармана спортивок телефон, с намерениями вызвать скорую, но Тэхен лениво хватает меня за руку, которая уже набирала номер. — Стой, не звони, — яро негодуя, я всматриваюсь в его страдальческое выражение лица и не понимаю, как Тэхен еще может просить не вызвать ему помощь. — Ты что сбрендил? Даже и не пытайся меня останавливать, — я уже был готов нажать кнопку вызова, но измазанная в краске рука лишь сильнее и настойчивей сжала мое предплечье. — Не надо их вызывать, мне сейчас станет легче. Все пройдет, — на Тэхена без трясучки и не взглянешь, на это вспотевшее в страданиях лицо, побелевшую кожу и вздутые вены, из-за чего во мне зарождается злость на его безразличие к своему здоровью. — Ты издеваешься надо мной?! У тебя сердце сейчас коньки отбросит, а ты смеешь просить меня забить на твой приступ? — мою дрожь в руке уже невозможно остановить и меня резко бросило в холод, а после этого потряхивать начало уже все тело. — Поверь, я уже не раз проходил через это. Это отпустит. Две минуты. Просто подожди две минуты, — меня одолело раздвоение, потому что я с таким встречаюсь лишь второй раз в своей жизни, и меня просит человек, который постоянно живет в этих болях, который должен желать от них поскорее избавиться, чтобы я не вызывал медиков лишний раз по своей прихоти. — Чонгук, пожалуйста, — его голос стихает на шёпот.       Это похоже на бред умалишенного, потому что нормальный человек не станет терпеть такие муки, понимая, что ему могут вовремя помочь. Но Тэхен же упрямо противится и не желает получать помощи от врачей. Может, конечно, ему надоела эта постоянная зависимость на помощи людей в белых халатах, и он просто старается помогать себе сам. Но все равно нельзя позволять себе терпеть боль, к которой тело никогда не сможет привыкнуть. — Черт, — его обвитая вокруг моей руки ладонь не расслабляется, и голос Тэхена правда начинает переставать так сильно хрипеть, он прикрывает глаза и умерено дышит, переводя вдох на выдох.       Я пересиливаю свои недавние намерения дозвониться до больницы и откладываю телефон в сторону. Но Тэхен руку не убирает. Он до последнего держит меня, желая, чтобы я оставался с ним, пока тот не станет умеренно дышать. Приступ довольно сильно его вымотал, из-за чего Тэхен еле держит глаза открытыми и уже дает понять, что скоро отключится. Я решил набрать в таз воды и смыть разбавителем пятна краски на его теле, чтобы поскорее уложить спать.       Тэхен не сопротивляется, наблюдает из полуоткрытых век, как я вожу аккуратно по его коже тряпкой пропитанной разбавителем, а затем вымываю мылом протертые места. Было бы так просто также стереть все проблемы и болезни, которые так мешают нам нормально жить. На себе я тоже оттер следы красок, но только не трогал грудь с маленьким кусочком картины. Еще рано от нее избавляться. Мне уже хочется расплакаться из-за мыслей о том, как Тэхену приходится терпеть все эти мучения, до которых отчасти довел я сам. Я не показываю то отчаяние, которое теперь не покинет меня на всю оставшуюся ночь и лишь направляюсь к шкафу с одеждой, чтобы переодеть Тэхена.       Я помогаю ему снять запачканную футболку и надеть чистую, хоть его обмякшее тело и не поддается моим воздействиям, но я все равно продолжаю, не спеша стягивать грязную одежду. После этого я припускаю физически и морально истощенное тело по всей длине кровати и укрываю одеялом, чтобы его не продуло, и он сильнее не заболел.       Я уже было хотел встать и направиться к выходу, дождавшись, когда Тэхен окончательно уснет, но не тут-то было. — Останься, — его голос еле слышно, но я смог отчетливо уловить нотки мольбы. — Это единственное, что мне сейчас нужно.       «Я хочу, чтобы ты остался. Это единственное, о чем прошу».       Так страшно переносить это со стороны, не понимать тот болевой порог, которого успел настичь человек и как он позволяет себе с этим справляться. Наблюдателем сложно быть наравне с самим больным, потому смотреть на то, как кто-то из близких страдает, вызывает лишь одно желание — постараться присвоить себе хотя бы часть тех злостных ощущений, чтобы облегчить эти нескончаемые мучения. Видеть мимолетные улучшения, а затем, как обрыв, случается непоправимый исход, и там попытки перенять на себя всю боль будут уже бессмысленными.       Я огибаю противоположную сторону кровати, перед этим закрыв окно, и тихо, не желая поднимать волны на матрасе, проскальзываю под одеяло, пододвигаясь к обессиленному телу. Мы лежим лицом к лицу, вздыхая в унисон, и самое важное сейчас это то, что Тэхен снова смог справится с приступом самостоятельно. Я убираю его челку со взмокшего лба, на что Тэхен не реагирует, и целую словно в последний раз промеж бровей. В этот раз Тэхен, болезненно простонав, сплетает свои пальцы в моих и подносит руку к губам. Сначала по коже проносится его разгоряченное дыхание, а затем и слабый поцелуй чуть ли не в каждую фалангу пальцев. Наши руки так и остались в таком положении, не желая расставаться до самого утра. — Засыпай. Хватит с тебя на сегодня.       На последнее мне ответ получить не удалось. Остается надеяться лишь, что Тэхен спокойно уснул и на данный момент его ничего не тревожит даже во сне.