Нити моих снов

Глава 18

__________________________________________________

Так что я притворюсь, что забыл обо всём,

Пока ты будешь танцевать в прошлом, лишённом красок.

Ты станешь тем, кто скроется в моих кошмарах.

Я отпускаю всё это.

I See Stars — Running with Scissors

__________________________________________________

      За ночь мне приходилось просыпаться чуть ли не через каждые пол часа, но лишь под утро мне удалось прогнать сон окончательно. Тэхену, к сожалению, удалось только быстро заснуть, так как он значительно измотался, но умеренно спать и отдохнуть не удалось нам обоим, и по большей части самому Тэхену. Он лежал рядом, положив голову мне на плечо и ухватившись в объятьях за мою футболку, бесшумно дышал и, надеюсь, не видел во сне ничего, иначе второй фантомной смерти я бы не вынес.

— Flashback –

      Я этого не вынесу. Не вынесу его нарастающего крика, который он не в силах контролировать. Тэхен не прекращает ворочаться и вселять в меня страх за его состояние. Я уже сто раз пожалел, что ослушался собственных убеждений и не вызвал тогда скорую помощь. Тэхен что-то видит во сне и не может проснуться, хотя я всеми остатками самообладания стараюсь его разбудить. Он взвывает, словно невидимые силы выламывают ему кости и оставляют за собой обилию мук. Его тело искривляется в агонии, что-то похожее на истерическую дугу, из-за чего Тэхен впивается ногтями себе в ключицы и, закинув голову назад, разрывая гортань, вопит как одержимый. — Нет, прекрати!       Я стараюсь убрать его руки, ограничить их возможность нанести себе увечье и не дать разодрать на себе кожу, но тот упрямо тянет их обратно. — Тэхен, пожалуйста. Я здесь, я никуда не ушел. Умоляю, хватит ранить себя.       Его крики наносят непоправимые раны мне самому, потому что мои действия не помогают. В итоге он хватается за футболку у меня на груди и тянет на себя, из-за чего я нависаю над ним и ужасаюсь от каждой сломленной в страданиях мышцы на его лице. Глаза зажмурены так, словно их никогда и не существовало вовсе. Крик доводит его до истерики, из-за чего тот начинает рыдать и продолжать срывать свои голосовые связки прямо мне в лицо. Это бесполезно, Тэхен не пробуждается и теряется в потустороннем мире своих кошмаров. Я приподнимаю его за локоть и усаживаю перед собой, закинув его ноги себе за спину, и единственное, на что я сейчас способен - это просто быть с ним. Перетерпеть этот ужас, что творится у него перед глазами, где-то там далеко, и разделить свои переживания вместе с ним. Я обнимаю его что есть духу, а он цепляется за мою спину, не прекращая вопить и разбивать душу на осколки. Моя рука придерживает его затылок, а вторая прижимает тело к себе. — Тише-тише, — шепчу я, поглаживая, массируя его волосы, и начинаю в утешении покачиваться вместе с ним. — Возвращайся ко мне.       И я непроизвольно пою. Всхлипывая вместе с ним, через силу улыбаясь и забирая его в утешение, напеваю словно колыбельную ему на ухо. Наши голоса подобно двум противоположностям сливаются воедино: неугомонный раздирающий вопль и безысходная в упоенье песня.       Я просто продолжаю воспроизводить ноты, уходить головой вместе с Тэхеном в те вымышленные лучшие времена, которые так сложно удерживать постоянно. Реалии сами возвращают нас к проблемам, которые невозможно разрешить, но я стараюсь создать иллюзию спокойной атмосферы, которая в раз ушла несколькими часами ранее. И это, хоть и не сразу, но начинает действовать. Я чувствую, как его хватка ослабевает, и уже не ногти впиваются в мою плоть, а как разгоряченные ладони накрывают лопатки. Он постепенно успокаивается и опускает голову мне на плечо, и изредка лишь мелкие подергивания от всхлипов проходят по моим нервам. Я не прекращаю держать его в объятьях и петь, пока он окончательно не приходит в норму.       Моментом, когда я все-таки решился отстраниться и взглянуть с нарастающей тревогой на его лицо, стало то, что руки Тэхена обессиленно упали мне на бедра, а грудь прекратила выбивать бешенный темп его больного сердца. На его щеках многочисленные дорожки от слез уже успели обсохнуть, а губы сковала сухость. Футболка на Тэхене насквозь мокрая от пота, из-за чего она вся прилипла к его торсу и мне пришлось снова его переодеть.       Я ни за что не отпускал его всю ночь, прижал к себе, боясь снова позволить Тэхену поддаться кошмарным представлениям, и что еще хуже - вовсе потерять его в своих руках. Но Тэхену удалось услышать мои мысли сквозь касания, а мне наблюдать за его изнеможенным лицом, пока самого не начало отключать от бессилия.

— End flashback –

      Легкими прикосновениями пальцев я поглаживал его по волосам, проводил по острым линиям скул, которые успели исхудать за последние несколько месяцев. Убирал с глаз непослушную челку и наблюдал, как подрагивают его ресницы, давая понять, что ему что-то сниться. Но он не двигался, не кричал, не разговаривал, и даже не сопел. Он заново приобрел тот умиротворенный, уверенный вид абсолютно здорового человека. Но это лишь снаружи и видно то, как он сам хочет, чтобы его воспринимали окружающие. Той ночью я увидел одно из запертых им чувств. Его настоящее нутро страдающей личности, борющуюся с самим собой, которая способна своими же действиями причинить вред. И даже не хочется представлять, какой исход могла нанести темная сторона его болезни. Она очень сильно влияет на его психику, из-за чего в момент бодрствования он активно с ней борется, не подавая виду на то, как ему больно. Но в состоянии полной умиротворенности, частичного отключения сознания, всплывают все слабые места, в которые давят потаенные страхи. И это вылилось в кошмары, смешанные с истерией.       И тот день, та грань, которую мы посмели переступить, забывшись кардинально в затуманенных чувствах, вернула нас двоих во времена холодности и отстраненности. Мы оба слишком загружены впоследствии тех событий, которые просто выбили из нас ту пелену светлых дней, в которые так верили. С Тэхеном еще не все так печально, потому он старался контактировать, старался снова вернуть все так, как было, но ужас, который мы испытали в тот момент, воспроизводится внутри, неумолимо нарастая. Отстраненный разговор и растерянный взгляд говорят сами за себя. Мне не по себе от каждой приходящей ночи, от нагнетающей тишины или же боязни снова услышать за соседней стеной пронзающий в панике крик. Хоть с того момента подобного больше не случалось, мне все равно нестерпимо горестно от жизни, которую я продолжаю топить, словно день на пляже продолжается.       Мы снова разделились на два лагеря по своим обособленным комнатам, которые борются за последние остатки здравомыслия. Хоть я и не вижу Тэхена, не слышу его, не чувствую, мне все равно ясно, что ему, как и мне, не меньше чем хреново. В квартире настолько тихо, что эта тишина просто бьет по ушам до звона или до появления слуховых галлюцинаций, будто что-то упало, кто-то что-то сказал или кто-то заходит в дверь. Мне впервые не по себе от того, что я один, и эта мысль тревожит еще сильнее до высокого давления в грудине. Тот комфорт, который я старался себе обеспечить, оградившись ото всех, не рассказывая, какое отчаяние творится внутри, теперь приносит панику. Но я ведь в любой момент могу пойти в ту комнату, успокоить свои нервы и наконец вылечится от этой панической апатии, которая неизвестно откуда берется. Но почему я каждый раз лишаю Тэхена права обо мне что-то думать? Почему я решаю за него, как бы он отнесся к каждому моему действию? Меня гложут мысли, что я могу его разочаровать, не соответствовать мнению, которое у него сложилось обо мне. Поэтому, чтобы окончательно отвлечься и вогнать себя в противоположный мир искусства, из чулана я достал один из самых больших форматов холстов и расположил его на момент рисования в углу гостиной. На время перерывов я его убираю обратно в кладовку, потому что пока не хочу, чтобы кто-то заблаговременно оценивал работу.       Только в такие моменты я чувствую себя максимально обособленным от проблем, но тот объект натуры, который я пишу, все равно мимолетно напоминает о их существовании. Холст постепенно наполняется слоем краски и упитывается давней задумкой, которую я так и не успел восполнить. Слова, с которыми я признавался Тэхену, сравнивал его с космосом - абсолютная правда, и одной из ассоциаций с ним были планеты. Не звезды, не галактики, а именно планеты. Поэтому на заднем фоне, выглядывая из двух профилей людей, красуется величественный Сатурн, в который я вложил всю свою гамму чувств и эмоций, которые испытываю при виде Тэхена. И также как не обойтись без нас двоих. Первыми в моем первоначальном наброске были я и Тэхен, которые смотрят друг другу в глаза. Тэхен положил свою руку мне на плечо, и, смотря на эту работу, возникают двоякие чувства, так как создается ощущение движения. Либо мы от друг друга отдаляемся, либо же наоборот тянемся в попытке воссоединиться. Это мини олицетворение нашего настоящего, в котором мы так близко, но и одновременно так далеко, из-за чего ты молишься на силы Вселенной помочь вам в нерешаемой проблеме.       «Это все игра, в которой нельзя потерпеть поражение,       И истина истекает кровью».       Растворяясь в мелодии песни Poets of the Fall — Carnival of Rust и прохладе с отрытого окна, я сижу на невысоком табурете, весь измазанный краской. Так как формат большой, территория для пачканья краской тоже расширяет свои границы. Хоть я и постоянно застилаю пол огромным плотным куском ткани, особенно сейчас, находясь в ауре светлого дизайна гостиной, у меня все равно возникают опасения, что кисть ненароком соскользнет и полетит прямиком в соседние стены цвета серебра. Но пока что кисть никуда не убегает, а лишь наносит цвета не только на полотно, но и на все мое тело.       «Все это во имя запретных плодов       И всего, в чем нет нужды»       Вид измазанных рук моментами не дает сосредоточиться на работе. То ли хочется поскорее вымыть руки, либо прекратить рисование вовсе и поддаться искушению воспоминаний, потому что я постоянно представляю тот вечер. Как краска подорвалась в температуре от наших в возбуждении тел, которую растирали, не желая останавливаться. Я помню эти изящные кисти, впивающиеся в плоть, стремясь добраться до самой сути, дать мне понять,что я мог потерять, если бы все-таки оттолкнул Тэхена окончательно и заставил бросить на произвол судьбы в пьяном виде и ледяной воде моря. То, как Тэхен сдерживался в момент рисования на моей груди, не подавал виду, что на самом деле желал об этом с самого начала, словно выжидал, когда я наконец сломаюсь, поддамся тем же долгожданным потаенным велениям разума, которые сам упрямо отрицал.       «Я жажду «завтра», когда несчастью не сломить,       Не сломить будет нас»       Хоть ощущения были заоблачными, правда, которая перечеркивает последствиями всего после, не дает мне насладиться этими воспоминаниями, как полагается счастью. И Тэхен, видимо, думает также, так как мы сейчас находимся врозь. Ведь глупо рассчитывать, что я себя загоняю, если проблему видят, как минимум, двое.       «Сильней чем прежде во мне надежда не пасть,       Туда, где нормы грань — не то, что есть сейчас!»

–Flashback–

      Давно остывший кофе обвивают похолодевшие пальцы и прожигают отсутствующим взглядом пустые глазницы. Рядом на столе лежит уготовленная порция лекарств, которые в предвкушении своего скорого применения. Омлет, к которому я так и не притронулся и не думаю даже попробовать, остается стоять у меня перед носом, а я в свою очередь дожидаюсь звука шаркающих ног, от которых сердце готово подпрыгнуть к самому горлу.       Я сразу подрываюсь и направляюсь подогревать заледеневшую порцию для Тэхена, в которой еда сейчас полностью соответствует моему состоянию. Такая же тусклая, вялая и безжизненная. А Тэхен слегка напротив, хоть и замкнут, но не так закрыт. Он растерян. Не особо уверенным шагом двигается в паре метров от меня, ведь достаточно видеть мою реакцию на его появление. И Тэхен загнан в угол. Он боится подойти к столу и сделать что-то не так или же вовсе находится сейчас рядом с потерянным парнем, стоящим около микроволновки. — Доброе утро.       Эта фраза настолько примитивная, что я невольно скривился от простоты, которую Тэхен выдает в выражении «доброе утро». Эти попытки загладить последние события, делая вид, что ничего не было и стараться двигаться дальше, не наступая на те же грабли. Как можно просто закрыть глаза на поглощающие тебя факторы и свыкаться с болью, которой они тебя уничтожают? Тэхен самый терпящий из всех, кого я встречал. Порой я начинаю задумываться, что это он тот бесчувственный человек, а не я, который плевать хотел на решение каких-либо проблем и последствий из них вытекающих.       Черт, омлет перегрелся. — Для кого как.       Это ведь просто — взять и забыть. Перелистнуть как незашедшую страницу в книге и продолжить наслаждаться жизнью дальше. Относиться к ситуациям проще, существовать в беззаботном от хлопот мире и видеть окружение в розовых очках. Видимо так именно и думает Тэхен каждый раз. Но не я точно. Яркие краски от меня самого можно увидеть лишь на холстах в моей кладовой. — Ты все не можешь никак отойти? — сейчас же я все-таки решился набраться смелости и развернуть свое тело к нему целиком, а не вести ухом на его подбирающийся диалог. — От такого отойдешь, конечно, — мои руки сомкнули в ладонях столешницу, пытаясь не выдавать смешанные эмоции, которые борются меж собой внутри меня. — То я смотрю, ты сейчас в полном порядке. — Чонгук, не начинай. — Да это я еще молчу.       И на пару минут реально возникает тишина. Звенящая, режущая, отдаляющая на миллионы километров нас обоих. Все те дни, которые мы с трудом посвятили налаживанию отношений крушит одна минутная пакость, из-за чего сегодня ночью могли быть два трупа: один - не вышедший из приступа, второй - не вынесший всей этой картины. — Почему ты не дал мне вызвать скорую?       Видимо, это его одна из нелюбимых тем, потому что Тэхен охотно уходит от ответа. И по идее я должен понять почему, но все равно не могу смириться с его ограждением других от признания проблемы. Примером была ночь, которую, наверное, даже сам Тэхен не ожидал настичь, тем более в моем присутствии. И вот теперь мы тонем вместе в этом несчастном смятении, царящей на кухне. — Мне надо было догадаться, что этот разговор неизбежен, — Тэхен закатывает глаза и отворачивается на секунду, пытаясь принять удар, с которым я на него пошел. — Да, ты слегка промах, — выходит грубо, но я не могу от этого избавиться. И Тэхен это чувствует. Он понимает, что я не отстану и буду стоять на своем, и если же он не пойдет на контакт, то я просто уйду. — Чонгук, я уже привык. Привык к своим резким перепадам, от которых сердце уходит в пятки. И поверь, вовлекать кого-то в это дерьмо хочется меньше всего. Мне очень жаль, что ты это застал. — Ты понимаешь, что профессия врача для этого и создана, чтобы несмотря ни на что… — Стой, — выносит он руку, дополняя свой протест и не желание дальше меня слушать. — Я все это уже слышал. В Сеуле. В госпитале. От родителей, от Хосока. От самой жизни. — Но и видимо ты не расслышал. — Повторюсь — я привык, Чонгук. Это приедается и не дает выбраться, поэтому не хочется втягивать еще кого-то в свое болото. Слава богу, что ты не понимаешь всего этого, иначе бы я не вынес точно.       Я отчасти понимал, что в этом есть доля и моей вины. Тэхен возможно бы шел на поправку со своими старыми показателями здоровья, но ему суждено было повстречать меня и свести на нет себя самого.       Прости меня…       Мне нечего добавить. Тэхен поставил точку сегодня утром, поэтому я молча беру еще теплую тарелку с омлетом и ставлю ее на край стола. После чего, не глядя в глаза парню, не спеша и отстраненно направился на выход. — Приятного аппетита.

— End flashback –

      Нет, ну это невыносимо. Ни музыке, ни творчеству не удается позволить мне отвлечься и переварить произошедшее как можно скорее. Видимо, чтобы заглушить эти эмоциональные качели, мне нужно пройтись. Поэтому мы договорились о встрече с Чимином в небольшой пивнушке на соседней улице. Хоть мы сейчас с Тэхеном не особо поддерживаем контакт, желание заботиться о нем, и тревога за его состояние не угасает ни на секунду, так что не хочется особо далеко отходить от дома.       Как бы тяжело не было заходить в комнату, где обитает Тэхен, мне все равно нужно было его навестить и предупредить, что я выйду на некоторое время. Но, как обычно, планы не всегда осуществляются так, как я планирую. Тэхен спит. Снова укутавшись в плед, повернувшись в мою сторону спиной, тихонько посапывает, что видно лишь как медленно вздымаются его ребра. А я каждый раз представляю, как словно заржавевшая машина скрепят его мышцы, скручиваясь от боли. Теперь даже этот спокойный вид на его спину не даст мне поверить, что тому сейчас легче.       Я по старинке оставляю ему записку на прикроватной тумбочке, что скоро вернусь. Одевшись куда более чем мрачно, взъерошиваю отросшие волосы, которые тяжелыми волнами спадают мне на лицо, запрыгиваю в кроссовки под стать гамме оттенков в одежде и, тяжело выдохнув, покидаю квартиру.       Погода прохладная с небольшим ветром, но я не обращаю на это внимание, так как наушники снова спасают мое настроение, ну или погружают в него еще больше — третьего не дано. Идти до запланированного заведения, наверное, ровно минуту, поэтому в скором времени я уже был на месте. Но как только я увидел за столом два человека, я тут же перестал слышать музыку. Чимин сидел не один, с ним был Хосок. С каких пор они стали друзьями? Парни сидят вдвоем в глубине зала, мирно попивая наполненные стаканы с пивом и что-то увлеченно обсуждая, из-за чего я осознал, что впервые вижу Хосока не хмурого. Не желающего свернуть кому-нибудь голову, а настроенного позитивно, открыто и искренне. Но сейчас я своим присутствием это исправлю.       С неохотой, но мне пришлось двигаться в их направлении, попутно снимая наушники и сворачивая их в карман куртки. Первым, чей взгляд я на себе уловил, был именно Хосок, так как Чимин сидел напротив него, и я видел лишь его спину. И да, Хосок однозначно переменился в лице, как только он поднял взгляд вверх за макушку парня напротив. Но тот не выглядел устрашающе, скорее выжидающе и готовясь уступить мне место рядом, что он в принципе и сделал, когда я подошел. — О, ты как раз вовремя, — приветствует Чимин, приподнимаясь из-за стола и обнимая меня за плечи так, словно прошла целая вечность. А так и есть, не помню даже, когда я последний раз его видел. — Мы с Хосоком уже были тут, как видишь не без веселья, — указывает Чимин на два стакана с алкоголем. — Привет, — киваю я в сторону Хосока, который терпеливо выслушивает маленькое вступление Чимина, но и также неторопливо кивает мне в ответ. — Здравствуй. — Будешь чего? — Нет, я не голоден, а по поводу спиртного ты и так все знаешь, — тон куда более чем убедительный, из-за чего у парней в принципе и не возникло лишних вопросов. Я уже несколько месяцев не брал в рот алкоголь и ни капли не жалею об этом. Пусть я буду вечно угрюмым, но зато здравомыслящим, чем тем, кто, болтаясь из стороны в сторону, пытается заглушить боль, обсасывая бутылки.       Я как обычно кладу под стол кожаную сумку, в которой толком ничего нет, помимо маленького пенала и утолщенного скетчбука, который скоро уже пора заменять. Но в нем есть еще пара пустых разворотов, поэтому пока я не тороплюсь брать новый.       В воздухе ненадолго зависает это минутное затишье, но Чимин, отглотнув приличную дозу пива, сразу приступает к диалогу. — Я боюсь узнать, как у вас обстоят дела дома. Как себя чувствует Тэхен?       Что-то подобного и ожидалось услышать. Конечно, Чонгук, ты не единственный человек, который искренне переживает за него, и, возможно, эти люди куда положительнее чем ты. И, наверное, именно поэтому я сейчас сижу, нервно перебирая пальцы и находя слова для объяснения последних событий, которые до сих пор не дают мне спать. Как Тэхен? Я ведь не могу с точностью ответить на этот вопрос, потому что хоть он и живет со мной за соседней стенкой, я не рискую приближаться к нему. Не захожу в комнату пожелать доброе утро, поинтересоваться, как его самочувствие, позвать пойти завтракать, поговорить, послушать музыку, да просто побыть вместе. Как бы после той ужасной ночи я должен с еще большей силой уделять Тэхену внимание, но взамен на это делаю обратное. И вот как теперь это все выложить парням, чтобы они правильно поняли и не спросили откровенно, мол: «а точно больной не ты?». — Мне, наверное, не дано быть ответственным. — То есть? — и сейчас мышцы на лице Хосока начинает сковывать напряжение, но это ведь пока не самое страшное, что я хотел рассказать. — Ну… Сейчас Тэхен отдыхает. Слава богу, спокойно спит. — А что, были с этим проблемы?       Хосок палит на меня, словно уже догадываясь, о чем я хочу сказать, но выжидает, чтобы я лично признался в этом. — Был один момент… Не так давно.       Я мнусь на месте, так как не знаю, с какого русла подойти, чтобы ситуация не казалась настолько умопомрачительной. Но, видимо, и мой словарный запас не настолько полон различных оборотов, что когда я рассказываю о событиях последних дней и той заветной ночи, парни оба выкидывают: — Что?!       А мне ничего не остается, кроме как, как ребёнку, поджать губы и обрушить руки себе на ноги под стол, будто Хосок и Чимин как два родителя сидят и отчитывают меня. Ох, ребят, вы ещё не узнали о самом главном. И боюсь, что сегодня я не смогу об этом сказать, но придётся. — Да, я сам не хотел выполнять его просьбу, но он был слишком утвердителен. Я поддался. — Да вы там в «жизнь и смерть» играете что ли? — выпаливает не без эмоциональной вспышки Чимин, ошарашенно вглядываясь в моё лицо. Но больше меня пугает, что Хосок молчит. Он просто смотрит на поверхность стола, сжимая при этом в руках стакан. Может, он знает, почему Тэхен этого хотел? По-любому должен знать, раз так реагирует, будто подобное уже случалось. — Когда это произошло? – выговаривает наконец Хосок. — Почти две недели назад. — Чертов Тэхен, — шипит сквозь зубы Хосок. Как я его хорошо понимаю. — И что? Сейчас все в порядке? — его тон заставляет убедиться сильнее, что все пошло по полной «ж», а я и не хочу отрицать данный факт. — Нет. Стало еще хуже. Но не его здоровью, а нашему общению. Просто… — Просто что? — меня прожигают взгляды с двух сторон, желая поскорее выяснить, что вообще творится в доме на соседей улице, и во что мы оба превратили свои жизни. Не превратили ли друг друга в чокнутых, которые травят себя изо дня в день. Но если бы было все так просто. — Произошла ещё кое-какая ситуация. — Ты ждёшь, когда я начну превращать заведение в камеру пыток, чтобы ты наконец объяснил, что там у вас, мать вашу, происходит? — такого возбужденного злобой Чимина я ни разу ещё не видел, даже во время своих депрессивный припадков, когда меня невозможно в чем-либо переубедить. Сейчас реально не по себе от его сведенных к переносице бровей и хладнокровного голоса. — Чонгук, давай выкладывай, иначе мы сейчас все втроём пойдём к тебе домой выяснять.       Как же начать? Как подступить, не ожидая грязи в лицо? Страшно не от самого признания, а от последствий, которое оно вызовет. Но ведь это мои друзья, по крайней мере один точно, здесь еще Джина не хватает — это было бы полным дополнением картины. Хосок же, мне кажется, будет готов порвать меня на куски, когда услышит до чего я довел его лучшего друга. Единственного близкого человека настолько, что Хосок готов пожертвовать всем, лишь бы тому было легче. И Тэхен бы поступил также. Даже не только в сторону друзей, но и совершенно незнакомого человека: я являюсь ярким примером.       Но такого даже самые драгоценные люди не всегда готовы услышать, не то что принять. Но ведь я этого захотел, я сам позвал их сюда, чтобы высказаться, потому что я гублю сам себя во всем своем обилии мыслей, раздирающих здравомыслие к чертям. С этим сложно справляться в одиночку, и, думаю, Тэхену тоже, только он никогда об этом не скажет вслух. Поэтому надо начать хотя бы с малого — с себя. — Я не знаю, как это выразить более корректно, так как ранее с подобным даже со стороны не сталкивался. Но поверьте, если я сейчас в действительности расскажу, что поспособствовало еще большему угнетению наших с Тэхеном отношений, то ближе вас всех у меня и в помине нет. Джин узнает об этом по прибытие из командировки, не хочу ошарашивать его по телефону.       Я приблизительно могу прочитать, сколько отборного мата сейчас собрал у себя в голове Чимин, и как нарастает яростное сердцебиение в глубине грудной клетки Хосока. Но если б парни знали, как мое сердце уже в принципе останавливается, мой мозг в данный момент пытается фильтровать воздух и сохранять самообладание на ближайшие несколько минут, пока я буду, не страшась, исповедоваться перед ними, а после готовится провалиться сквозь землю по самое ядро. Вот здесь я готов потерять сознание окончательно. — Давай уже, — цедит сквозь десна Чимин, не отрывая от меня горящие искры в его глазах. — Перед тем, как Тэхен начал задыхаться в удушье, случилось то, что заставило задыхаться нас обоих. В друг друге…       Как я обожаю эту резкую смену эмоций на лицах окружающих, когда ты обрываешь все их гадкие представления на свой счет. — Не понял, — я даже не распознал, кто из них двоих задал этот вопрос, потому что просто устремил взгляд куда-то вниз подальше от их недопонимающих глаз. — Тэхен рисовал на мне… на моей груди. Водил кистью по коже, из-за чего я готов был отдаться Аиду за тогдашний вид перед моими глазами. Он рисовал Ван Гога. Вернее, одну из его работ «Звездная ночь». Получилось и вправду звездно, — дыши, просто дыши и продолжай вести монолог, будто здесь никого нет.— Я одновременно и жалел, и трепетал от того, что Тэхен решил рисовать на моем теле, ведь я совершенно не желал в последующем это смывать с себя. Но в то же время я так хотел почувствовать то, что он пытался до меня донести через, как он выразился, «касания ворса». И я почувствовал… куда более, я ощутил весь его пыл, когда… Давай, просто скажи. — Когда что? — я слышу этот обеспокоенный тон, но в то же время и заботящийся, который пытается донести до моих извилин, что людям напротив можно доверять. — Когда он поцеловал меня, — не хочу выжидать эту паузу между скачущими мыслями, поэтому просто продолжаю высказывать все, что творится у меня на уме, не глядя на, вероятнее всего, остолбеневшие взгляды. — Точнее, я не знаю, кто кого поцеловал первым. Это было как-то по-особенному обоюдно, словно это был немой диалог, который по-другому нельзя было высказать. Но если поцелуй рассчитывать, как разговор, то мы смогли о многом сказать друг другу тогда.       Я прочувствовал заново каждое прикосновение, каждый ноготок, вдох и мягкость его кожи на своих руках. То как он пытался впитать мои ощущения, вкладывая при этом свои собственные. Мы словно были обменным организмом, где делились всеми накопившимися впечатлениями друг о друге. Те пару минут, которые длились вечность, отпечатались в моей памяти на целую жизнь, из-за чего теперь они в совокупности с последующими событиями бьют ниже пояса. — И я должен удивляться? — придя в себя и сумевши наконец распознавать намеки реального мира, я наконец неуверенно, но второпях приподнимаю глаза на Чимина, который теперь уже не хочет прибить меня прямо здесь. Теперь недопонимающе выгляжу я, потому что уголок губ Чимина дергается в полуухмылку. — Пока что это самое безобидное, что ты сегодня преподнес. Простите, что? — Если честно, — Хосок тоже решил вторгнуться в мои попытки объяснить ситуацию, потирая при этом подбородок и смотря куда-то вниз в сторону. — Я и сам ожидал чего-то подобного в скором времени. — А я точно сейчас то самое рассказал?       Чимин лишь подносит к моему лицу руку и одним движением прикрывает мой рот, часть которого опустилась вниз в ответ на реакцию парней. — Закрой, а то и это потеряешь, — я сглотнул скопившееся под языком и схватил стакан Чимина, который был почти пустой, но это не помешало опустошить его до дна, только после этого осознав, что я нарушил свое обещание не брать в рот алкоголь. — Ох, жаль, что здесь нет Джина, он бы тебе только руку пожал.       Я вытер пиво, капля которого стекла по моему подбородку к шее, и теперь во всю пытаюсь привести дыхание в норму. Осознание не доходит до меня. Я сказал, как было, ожидая, что они меня не так поймут, зададут вопросов еще больше или вовсе обвинят в невесть чем. Но они… они улыбаются. Они спокойны, не то что я, мирно сидят и наблюдают за мной, готовясь засмеяться от того, как я сильно переживаю. — Вы прикидываетесь или ждете, когда я окончательно коньки отброшу? — Чонгук, а чего ты ожидал? Я, по-моему, тебе давно говорил, что ты влюбился в сны. Но сон начал набирать обороты.       «Как я до этого раньше не догадался… Ты влюбился в парня из снов».       Чимин смотрит в сторону Хосока, который также, как и он, пытается сдержать улыбку, но потом тот ненадолго отвлекается на телефон, чтобы ответить на сообщение. Нервы зашкаливают настолько, что я до крови расковырял заусенцы на своих пальцах, и теперь она размазалась по столу и рукам вместе взятыми, из-за чего Чимин подает мне салфетки. — Прекрати это делать, а то мне придется тебе руки перцем намазать, чтобы ты их не трогал, – не хотя, но мне пришлось оторвать фаланги от своих губ. — Я до сих пор не могу осмелиться принять тот факт, что вы куда более чем спокойно перенесли мой бред, — я зарываюсь теми самыми пальцами с кровью в волосы и вцепляюсь в корни, чтобы попытаться заглушить скачкообразные эмоции. — Скажи мне, это тоже стало причиной почему вы сейчас с Тэхеном не разговариваете? — Хосок пытается вернуть меня обратно на землю из своих заплывших загонов. — Дело в том, что если бы это было единственным, что случилось в тот вечер, то мы бы не поменяли отношение к друг другу. Просто меня подстегнуло то, что сразу после этого Тэхен начал задыхаться. Его лицо резко переменилось из искренне наслажденного, в убийственно ужасающееся. И каждый раз, каждую гребанную минуту я представляю этот взгляд. Во всех чувствах его боли я виню постоянно себя. Не могу ничего с собой поделать, Тэхен слишком важен для меня. Не нужно мне было брать на себя такую ответственность. — Чонгук, — Хосок настойчиво продолжает, — теперь попытайся понять, какого самому Тэхену, как он дорожит тобой, а не строй иллюзии, считая, что делаешь ему хуже. Да, Тэхен болен, но ещё сильнее он болен тобой. Он держался лишь из-за того, что ты постоянно был рядом. Так почему ты не можешь позволить своему сознанию расположить к себе людей?       Не знаю, я уже ничего не понимаю. Я чересчур одержим им, моя личная зависимость похлеще искусства. Тэхен - мое искусство, уже давно им стал, так как за последние полгода все, что заполняет мое авторское изобилие — это исключительно его внешность и попытки визуализировать его образ. — Я просто считаю, что Тэхен встретил не того человека на своем пути. — Согласен, люди время от времени не являются предпосылкой положительных перемен, но ты не тот случай. — Чимин берет мои запястья и убирая руки от моих волос, начинает сам вытирать салфетками кровавые пальцы, понимая, что мне нет до этого никакого дела. Но мы оба продолжаем внимательно слушать умеренную речь Хосока. — Наоборот, твое появление дало ему еще один повод жить. Между вами та связь, о которой задумываются перед сном. Вы по времени знакомства далеки друг от друга, но в то же время, связаны невидимыми нитями, в которых пытаетесь выпутаться. — Я думаю, скажу сейчас от лица всех нас троих: от себя, Хосока и Джина, а также от тебя самого, пусть ты и не можешь в этом признаться. Поговори, черт возьми, уже с ним. Попытайся ты раскрыться полностью, как и он сам. По отношению к тебе Тэхен самый искренний, кого я встречал, а знакомы вы всего ничего. Так отблагодари его за такое преподношение, он заслуживает должного отношения.

__________________________________________

      Снова это нарастающее чувство тревоги, будто тебе в скором времени должны озвучить дату смерти. Но я каждый раз пытаюсь свыкнуться с мыслью, что рано или поздно это все равно наступит, и тогда не было бы смысла проживать дни, зная заранее, что тебе уготовано.       Апатия слилась с осознанием, что я один. Не вовсе один, а в данной квартире, после того, как прочитал письменную заметку на своей тумбочке, где написано, что Чонгук вышел из квартиры на какое-то время, а затем, лично удостоверившись, как остальные комнаты пустуют. И опять пустота, эти серые стены, сливающиеся с внутренней борьбой за свое будущее. Но, если честно, когда все сначала налаживается, а потом ни с того ни с сего рушится, не особо то и хочется бороться. Чонгук снова отдалился, даже сейчас по факту он не здесь, а я снова сижу и сверлю глазами стену, не видя перед собой будущего. Так не часто происходит, но больше, чем я бы сам того хотел. Я такие мысли уже даже не прогоняю, принимаю как должное, смирившись с тем, что никогда не прекращу отдаваться людям и каждый раз вздрагивать от колющей боли в грудине. Хотя даже и боль уже не так тревожит, скорее морально тяжело. Я ничего не могу поделать. Чонгук, как второй шанс жить, его слепое видение меня как человека во время долгих месяцев рисования вызывает во мне ажиотаж, от которого тянет. Притягивает к Чонгуку, боясь утратить это чувство надежды, которую он в меня вкладывает, пусть Чонгук об этом и не догадывается, но это так. Как бы банально это не звучало, но его присутствие кардинально поменяло мое мироощущение. Без его присутствия или же негативных событий происходящих между нами — окружение не представляется таким уж безжизненным. Но до Чонгука сложно это донести, он все упирается в свои стереотипы, что он на самом деле никому не нужен, без его присутствия лучше и проще. Кому-то может быть да, но только не мне. И я каждый раз буду стараться ему об этом напоминать.       И я уже хотел было осуществить свой план терапии, по мере того, как услышал входящие звуки у порога квартиры, но тут же опять-таки все решило обрушиться, наглухо запирая возлагающие надежды. Передо мной стоял растерянный Джин. — Черт, — а он переменился в приветствии. — И тебе не хворать. — Я думал ты еще в постели или по крайней мере в комнате, — Джин без сумки, что удивительно, ведь насколько я помню, он отправлялся на долгую командировку, да и в принципе Джин одет налегке. — Так и есть, просто я услышал, что дверь открылась и подумал, что вернулся Чонгук. — Слава богу, что он еще не вернулся. Я просто… ладно, не буду врать, я не за документами приперся, а к тебе пришел.       Я думал, что в ближайшее время меня ничто не сможет поразить, но нет, причина стоит прямо передо мной. Причем человек, который вернулся домой с длительной работы, без вещей, каким-то образом, весьма отдохнувший, просто говорит, как бы, что он не ненадолго заскочит и уйдет. — Ты пересек тысячи километров, дабы вернуться в свою же квартиру и сказать, что просто хотел со мной поговорить? — Да тут такое дело, что я… — Джин заправляет руки в карманы джинс и уводя взгляд в сторону, мнется на месте и не решается сразу прямо высказать свои намерения. — Я на самом деле никуда и не уезжал. — То есть как это «не уезжал»? — Я был тут, ну, в смысле в Пусане. И никакой командировки не было.       Джин, либо ты стебешься, либо я еще не проснулся. Но до меня моментально доходит, что он не шутит. Его взгляд серьезен, даже виноватый, из-за чего я скрещиваю руки на груди и максимально нахмуриваю брови, но Джину этого не особо видно, так как их закрывает челка. И это все еще квартира Джина, поэтому как-то бесчеловечно держать его у порога собственного дома. — Проходи, чего стоишь?       Джин разувается и следом за мной направляется в гостиную, где я наблюдаю такую картину. Весь левый угол заправлен плотной тканью на полу, на котором красуется мольберт. Но он не пустой, на нем крупный прямоугольный холст, расположенный горизонтально, и он завешен белой простыней. Если честно, так и манит сорвать ее на пол. — Видимо, Чонгук зря время не теряет. Видел, что там? — Нет, — мой голос звучит так, будто это само собой обязующееся и иначе быть не могло. — Я увидел это впервые вместе с тобой.       Интересно, что там? Чонгук уже давно не рисовал что-то масштабное, а тут еще и не хочет, чтобы эту работу кто-то раньше времени видел. А может, Чонгук и вовсе не хочет, чтобы это произведение искусства кто-то оценивал, и нам по чистой случайности удалось на нее наткнуться.       Пытаясь заглушить мысли от увиденной части комнаты, мы располагаемся на диване друг напротив друга и я, по привычке, поджимаю ноги под себя. — Ну рассказывай, что ты подразумевал под «я никуда и не уезжал»? — Только вы потом оба не обозлитесь на нас, мы не из плохих намерений делаем это. Все только ради вас упрямых, чтобы наконец загладить выпирающие углы. — «Нас»? Вас что много? — Фактически двое: я и Чимин. Просто, когда Чонгук тебе предложил пожить у нас, мы подумали над тем, чтобы наконец дать вам нормально разобраться в произошедшем. Пока ты лежал в больнице… Чонгук всегда был рядом, просто ты этого не видел. Он буквально не покидал госпиталь и стационарное отделение. Но вот ты выписался, а Чонгук хотел загладить вину, поэтому я и не хотел вам в этом мешать. — И ты съехал на какое-то время к Чимину? — Да… Ты что знал? — пытается тот перевернуть диалог в шутку, сощурив глаза в мою сторону, а я не сдержался и усмехнулся ему в ответ.       Чонгук сам откровенно ни разу не упоминал те события, да и если честно, я сам не хотел в этом копошиться. Но как же все может крутиться вокруг тебя, а ты даже и не подозреваешь, как все происходит на самом деле: Чонгук, который не знал, что я все-таки пришел на выставку и я сам, который госпитализированный, думал, что Чонгук плевать на меня хотел, словно ничего и не было, но каждому свойственно ошибаться. Вот и мы попались на удочку ложного заблуждения. — Ну что я могу сказать, пока ваш план не особо хорошо реализовывается. Но, признаюсь честно, тебе удалось меня поразить. Я бы никогда и не подумал. — Да я вижу, что и это не помогает. И именно поэтому я здесь, чтобы узнать, как у вас продвигаются дела. — Я даже не знаю, с чего начать. Все слишком сложно. — Давай рассказывай. Сейчас распутаемся.       Я никогда особо ничего не стеснялся, не боялся всеобщего внимания, несмотря на свой диагноз, но все, что касается Чонгука, в моей голове отмечается как «личное». Мне нужно высказаться, наконец посвятить еще кого-то в этот ад, который не дает спокойно жить. У Чонгука с этим плохо, он не любитель выражать эмоции напоказ и рассказывать кому-то что-то свое. Но на самом деле, некоторые люди так говорили и про меня, особенно Хосок. Возможно, так оно и есть, но в частности это касается здоровья. У меня стоит внутренний барьер на обсуждение данной темы, потому что людям это вовсе не сдалось выслушивать и решать. Это моя страдальческая тягота, в которую я не хочу никого втягивать, особенно Чонгука. — Мы поцеловались.       А что тянуть-то.       Говоря это, я смотрел четко в глаза Джину, в которых наблюдалось ликование. Оно нарастало по мере расширения его век, а губы свернулись в трубочку, готовые закричать. — Черт, а… обалдеть… блин, это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Ты только ничего не подумай, я не ярый шиппер, просто от вас двоих такого в скором времени хотелось ожидать. А Чонгук не так уж и замкнут, как мы все думали.       Мне правда хочется искренне улыбнуться ему, потому что это правда было нелегко сказать, но я все равно поник, не приподнимая настроение. Подобного рода признания у меня никогда не было, и я совру, если скажу, что это просто что-то новенькое в моей жизни. Это, черт возьми, просто балдежное чувство, которое я только мог испытать. — Ну и чего ты раскис? Все же идет как нужно, все налаживается. Но я все равно не понимаю, почему вы до сих сидите по разные комнаты. — Потому что сразу после поцелуя произошел травмирующий инцидент, — теперь Джин тоже заряжается моим печальным расположением духа. — У меня случился приступ удушья. Но самое страшное не то, что мое горло перекрыло от поступающего кислорода, а то, что это все происходило на глазах у Чонгука. — теперь я понимаю, как сложно Чонгуку сейчас. От каждой попытки вспомнить те самые минуты сводит мышцы. — Чонгук хотел вызвать скорую, но я не дал ему этого сделать, сказав, что нет в этом необходимости — мой организм привык к подобным выходкам. И он сделал, как я сказал. Чонгук был рядом со мной всю ночь, но, к огромному сожалению, произошло еще кое-что. Насколько я помню, ночью мне опять привиделся кошмар, да такой сильный, что я просто не мог проснуться. Хоть я и не особо помню, что происходило в тот момент, я все равно способен представить, как это выглядело со стороны, потому что я не просто кричал, а пытался нанести себе увечье. Но Чонгук все равно не ушел, он, черт возьми, остался как ни в чем не бывало и терпел мои припадки. — руки сковывает тряска, из-за чего я не могу ее контролировать, а голос спадает на шепот. — И когда мы вот так находимся врозь, моему состоянию становится в тысячу раз хуже. И я не могу от него отказаться… я просто не выдержу, если он уйдет.       Молчание. Тишина и отдаленность. Слишком много информации для переваривания, но мне нужно было это высказать, не останавливаясь, а Джину просто мирно выслушать — и он справился. Это нелегко. Постоянно жить в представлении худшего, особенно, когда ты этого совершенно не ожидаешь, например, в присутствии близких тебе людей. От этого куда больнее, чем прочувствовать на себе. — Тэхен, — в комнате по-прежнему сохраняется тишина, от чего слова Джина разлетаются эхом в пространстве. — Как ты спокойно продолжаешь существовать? — Хм, — у меня на лице мелькнула грустная ухмылка, а затем я пожал плечами, авось «ладно, как-нибудь прорвемся». — Так и живу. Свыкаясь. — Вам срочно нужно поговорить с Чонгуком. Это не должно затягиваться еще больше. Таким он был всегда — ему постоянно было тяжело в общении с недавних пор, он с нами то не сразу нашёл общий язык. Поэтому прошу, если Чонгук не идет с первого раза на контакт, просто дай ему немного времени переварить это. Поверь, со стороны думаешь, что ему плевать, но самом деле он борется с самим собой постоянно.       А что делать, если у меня самого осталось не так много времени?..

__________________________________________

      Весь путь, по которому я возвращался домой, меня не покидало чувство борьбы с самим собой. Я абсолютно трезвый, несмотря на то, что решил дать себе слабину на единственный глоток алкоголя. Мне одновременно и неимоверно хотелось поскорее вернуться в квартиру, но и не особо привлекало это место. Там же Тэхен. Вот именно, там Тэхен, на которого невозможно спокойно смотреть. Но парни были правы: нам нужно действительно все наконец обсудить.       Когда я отворил дверь квартиры, в уши сразу ударили забытые звуки. Я их не слышал с времен гибели родителей, а сейчас все комнаты заливаются приятным звучанием инструмента. Из гостиной доносятся мелодичные ноты фортепиано. И для меня данный момент является совершенно неожиданным, из-за чего я решил просто тихо пройти внутрь и посмотреть на дальнейшее продолжение.       Переступив через порог зала, я застал в полуосвещенной комнате Тэхена, сидящего ко мне спиной, из-за которой виднеются лишь танцующие руки поверх клавиш инструмента. Тэхен играет незнакомую мне мелодию, что дает мне повод для еще более заинтригованного прослушивания гипнотического произведения, а я же и не думаю его прерывать. Тихонько прохожу сзади и облокачиваюсь на спинку дивана, вслушиваясь в каждую ноту. Его перебирание пальцами по черно-белым клавишам инструмента действует успокаивающе, но, когда он играет, я чувствую эту боль. Принимаю это чувство потерянности и желания высказаться в мелодии, и Тэхен это умело воспроизводит. В плавности его движений все равно чувствуется тревога, будто он пытается кричать, не давая себе попытки высказаться. Будто в нем борется два неумолимых «я», а Тэхен отключается от всего и просто старается забыться, неосознанно привлекая внимание других. И в этом его проблема, что когда ты не хочешь наступления какого-либо события, оно всегда сыграет против тебя и сбудется с яркой силой.       Его мелодия — его тревожность. — Мне стало скучно.       А я снова копался в себе.       Даже не знаю, кому нужно было пугаться от неожиданности первым, ведь, видимо, каждый из нас думал, что человек рядом тебя не замечает. — Красиво звучит?       В тебе прекрасно все. — Куда более чем красиво. Ты меня поразил. — Я уже очень давно не играл, лет пять точно, но моторика, однако, помнит забывшийся навык.       Тэхен, на вертящемся стуле, разворачивается в мою сторону, от этого напряжение в грудине снова возрастает. Он словно услышал мои немые мысли, потому что Тэ начал своими изящными пальцами убирать непослушную чёлку с глаз. Мне так хочется видеть его взгляд, раствориться и утонуть в этой печали, которая окутала его разум. — И что ты умеешь ещё, помимо фотографирования и игры на музыкальном инструменте? — Ездить верхом, — произнёс он это без какого-либо намёка на то, чтобы похвастаться. Данный факт меня поразил больше всего. Я бы никогда не подумал, что Тэхен подобным увлекается. — И у тебя есть лошадь? Или ты просто ходил на занятия? — У меня была лошадь. И не одна. Моё детство было проведено на ферме, где родители держали лошадиный загон. Вот так и меня научили дружить с четвероногими прекрасными созданиями. Но когда мне было лет четырнадцать, нам пришлось продать ферму и переехать в город по нуждам отца работать там. С тех пор я всего пару раз возвращался в то место. — Ты скучаешь? — Очень. Я бы все отдал, лишь бы прочувствовать те эмоции, когда ты взбираешься не седло. Непередаваемо.       Начало разговора пока что спокойное. Но я чувствую эту тяготу, это чувство, что мы скучаем друг по другу. Хоть мы и не можем просто взять и забыть произошедшее, нас все равно тянет друг к другу. Прошлое слишком сильно влияет на настоящее, оставляя едкий осадок, даже если сейчас у тебя все хорошо. Можно ли опустить проблемы прошедших дней? Да, конечно, можно, только сложно, особенно, если вы оба упрямы, и один из вас слишком долго переваривает ситуации. Но я правда стараюсь бороться, справляться с самим собой. — Как ты себя чувствуешь? — Сейчас хорошо. Ты пришёл и мне спокойней, — а как мне спокойней, когда я вижу тебя умеренно дышащего. — Я приготовил ужин, хочешь поесть? — Нет, спасибо, я не голоден. Я встаю со спинки, которую под собой нагрел и обошёл диван, подходя к столу, чтобы выложить скетчбук на стол. — Чонгук… пожалуйста, поговори со мной. Не отдаляйся, — Тэхен также огибает комнату и следует за мной, останавливаясь крайне близко, что мне не составляет труда разглядеть эти поникшие от бессилия глаза. — Я не могу. — Почему? Все тот случай? — От этого хуже тебе. Я не хочу так рисковать. — Я тебя не понимаю, — Тэхен берет меня за запястье, чтобы удержать рядом, когда я пытался развернуться и сесть на диван. Больно. Он смотрит на меня так, будто прямо сейчас потеряет из виду навсегда. Я чувствую эти ледяные касания на своей руке, которые исходят от его ладони, но внутри же нас все бушует. — Это было ошибкой пригласить тебя к себе, — мой голос неуверенный, но я скрыл это под твёрдым тоном, от которого холодит душу. — Что ты сейчас сказал? — он нехотя убрал от меня руку. Так даже лучше, иначе я не сдержусь. — Я много думал об этом. О том, как жизнь других меняется, когда в ней появляюсь я. За мной будто тащится тень прошлого, напоминая, что все как прежде уже не станет. Не будет тех людей, не будет тех времен и искренних улыбок. Что мне лучше быть одному и всем станет легче.       Тэхен отходит от меня на пару шагов, будто готовясь к нападению, и с шоком на лице пытается разъяснить мои намерения. Наверняка он считает, что я шучу, что просто устал и сказал, не подумав. Но нет, я постоянно об этом рассуждал, постоянно метался от «хочу» до «не могу», и второе пока побеждает.       Ту руку, которой Тэхен парами секунда и ранее касался меня, теперь приложил к своему рту, прикрывая его и чуть ли не со слезами на глазах смотрит в мои хладнокровные радужки.       Держись. Просто пройди через это. — Чонгук, послушай себя. Что ты несешь? От тебя хоть один отвернулся? Хоть один ушёл, послав куда подальше? Да, хоть в тебе и есть недостатки, которые ты сам тыкаешь всем в лицо, но поверь, я переигрываю их по-своему и не только я. Когда ты говоришь, что ты одинок, мне на ум приходит осознание, что у тебя есть любимые люди, которые всегда готовы прийти на помощь. Я помню, как ты смеялся тогда, желая остаться один, но я слышал, как внутри тебя бьётся хрусталь. Когда ты говоришь, что другим от тебя становится хуже… Я тебе говорю в ответ, что если бы не ты, то я бы так и лежал там на пляже, так и мечтал поскорее уйти из жизни, чтобы никому не мешать. Но когда ты рядом и стараешься изо всех сил, мне самому становится легче. Моё лекарство — это ты, Чонгук.       Моё лекарство — это ты, Тэхен. — Я знаю. Поэтому это и тяжело. — И теперь ты просто… мечтаешь, чтобы я ушёл?       «Ты… ты уверен, что хочешь видеть меня здесь?       Я хочу, чтобы ты остался».       Я так ничего и не произнес. Не смог.       Тэхен все ждал и ждал, когда я что-то скажу, например, что «я пошутил», «все наладится», «мы справимся», но нет. Я сам не знал, что делаю. Я не мог произнести такие мысли вслух, у меня просто не хватит смелости. Поэтому Тэхен разворачивается в крайне потерянном состоянии, и просто уходит в комнату, тихо прикрыв дверь. А я зажал себе рот, вонзив зубы в пальцы, чтобы заглушить агонию, нарастающую от каждого удара, от каждого поранившегося слова за сегодняшний день, и подобно взбесившемуся животному, шумно вдыхаю и выдыхаю воздух, за место гулкого крика.