Тот самый сложный год

      Тишина.       Во время уроков она правила длинными коридорами. Может вы услышите учеников за дверьми кабинетов, но глухо и непонятно, может разговоры портретов, жалующихся на учеников, но тут же понижающих тон в вашем присутствии. Это отсутствие малейшего звука напрягает. Пустые коридоры — страх тех, кто не привык к тишине. От неё можно сойти с ума.       Сороки любили тишину. Это значило, что никого нет рядом. Кроме, скорее всего, других сорок. Но никто из них не сдаст никого, даже конкурента. Потому что никто не хочет скрыситься. Никто не хочет потерять уважение, авторитет, покупателей. Презрение сорок есть то, чего стоит бояться.       И вот одна сорока. Старая, тихая, давно наученная временем. Она ходит бесшумно. Ноги аккуратно ступают по мраморному полу, шаг за шагом, не издавая ни звука. Скорее всего, даже нося туфли, в которых обычно танцуют чечётку, вы не услышите ничего. Будто она не ходит, будто она парит, переставляя ноги и не касаясь поверхности даже носочком. Вы никогда не услышите сороку, если она не захочет быть услышанной.       Сорока заворачивает за один из многочисленных углов Колдовстворца, оглядываясь по сторонам. Вот она, заветная ниша, то место, где хранится клад. Левая рука с блестящим перстнем проходится над камнем, тихий шепот тонет в коридоре, а белый мрамор медленно отходит в сторону. Сорока берёт небольшой пакет. Леденцы, переливающиеся в свете свечей, словно апатит, сверкающий в сорочьем кольце, предстали перед сорокой. Она сладко улыбнулась.       — Счастливой Ладеницы, школа.

***

      — Я не ненавижу Ладеницу.       Повторивший это в уже, кажется, сотый раз Слава уселся за небольшой круглый стол. Севшая рядом с ним Василиса лишь скептически закатила глаза, умостив на тарелку большую куриную ножку. Этот разговор всплывает каждый год и всегда в один и тот же день. Каков же уровень ненависти Воронцова к празднику влюблённых, который празднуют в старом добром Колдовстворце? По его словам никакой. Он просто его недолюбливал из-за легкомысленности многих учеников. Сколько раз он отводил к Хозяйке глупых парней и девушек, даривших леденцы с любовным зельем? Слишком много. Вот теперь некая неприязнь и была.       — Ты смотришь на них так, словно хочешь чтобы они заработали диабет, — Златка, не удосужившаяся даже попытаться расчесать копну кудрявых волос, примостилась рядом с друзьями. На тарелку отправились салат и печёная картошка.       — Я ему о том же и говорю! — сварожья хмыкнула, а её слова попытались прервать громким «кхм». — Он даже не пытается насладиться праздником.       — Я всё ещё тут, — попытался вклинится в разговор Слава, но остался проигнорированным.       — А как наслаждаться праздником, если ты даже не пытаешься никого очаровать, дабы получить хотя бы петушка на палочке? — к ним подсел ещё человек и улыбнулся.       — Женя! — Злата улыбнулась Жене и помахала рукой.       — Как дела, мелкие? — расслабленная улыбка расцвела на лице Новак.       — Замечательно, мы обедаем с сорокой, — Слава наконец взял одно несчастное пирожное и аккуратно плюхнул его на тарелочку.       Женя Новак, была человеком загадкой. Никто ничего о ней не знал. Ни отделения, ни пола, даже в фамилии уверены не были. В женском роде к ней все обращаются зная о том, что она сорока. Этот факт и правда был всем известен, даже всему ДэКа, но она всё ещё спокойно училась, позволяя знать о своей биографии лишь учителям. Она была как теорема. Всё вроде бы видно, очевидно, а доказать надо, да только ничерта не выходит, и ты только бьёшься головой о стол. Поэтому, за неимением весомых и неоспоримых доказательств, ДэКа спускали ни разу ни попавшейся с поличным сороке все её проступки. А та, считая что любые деньги нужны, время от времени скрысивалась и помогала им, добывая информацию и помогая выполнять ДэКашникам свой долг, не палившись даже перед остальными сороками.       — Хей, уважай информатора, — она кинула в него маленькую конфетку, найденную рядом со стаканом с киселём.       Слава хотел было что-то сказать, но его прервала упавшая перед всеми куча леденцов. Кучка была довольно внушительная и весила явно кило или два. Все перевели взгляд на Сашу, который и приволок это добро сюда. Его глаза жадно пожирали взглядом сладости, но помня о прошлогоднем инциденте, который повторять явно не желал, он терпеливо ждал.       — Как понять что из этого напичкано амортенцией?       — Мы проходили это два года назад, — Злата прожевала лист салата и потёрла нос. — Ты правда не помнишь?       — Мой любимый запах это чисто запах карамели, а это, спешу напомнить, всё карамель, — он примостился на стул и почесал затылок.       — Ты предлагаешь нам обнюхивать эти конфеты, чтобы ты не начал бегать за кем-то как в прошлом году? — Слава взял в руки странную конфету голубого цвета и повертел.       — Напомнить за кем я бегал в прошлом году?       — Ох, я помню, — пришедшая внезапно Влада села рядом с Юсуповой. — Ванька, Бакин вроде.       — Я думала тебе не важен пол, — Вася улыбнулась Поречкиной.       — Пол-то не важен, — он согласно кивнул, раскрывая один из леденцов и протягивая его Славе. — Но это ж Ваня.       — Ваню не изменить, — вздохнул Воронцов. — Этот не ешь.       Саша кивнул и убрал в сторону проверенную ярко красную конфету. Вот за таким разговором, медленным поеданием обеда и вынюхиванием амортенции и прошло время. Сладость за сладостью отправлялись в кучу непригодного для еды мусора. В конце концов осталось две конфеты. Яркий голубой леденец и какой-то чупа-чупс из простецового мира. С разочарованным вздохом ярилович засунул в рот последний и уложил голову на стол.       — Хорошо однако не быть в квиддичной команде, — Вася оглядела гору пропитанных амортенцией сладостей. — Не пытаются так соблазнить.       — Приходится идти на жертвы ради карьеры, — драматичным тоном произнёс Саша, приложив руку ко лбу, и притворно-нервно вздохнул.

***

      — Ребята, мне кажется что-то происходит странное, — златые кудри подскочили вверх, как только девушка села на диванчик.       — Тише, — нахмурившись ответил Слава.       Сейчас все сидели там, где не приемлют лишнего звука. В учебном зале, готовя домашнюю работу, окружённые стеллажами со справочниками, какими-то учебниками, энциклопедиями. Это всё было какой-то своеобразной традицией, делать всё здесь, вместе, своей небольшой компанией. Кто-то учился, кто-то учил, а кто-то Слава, следивший за тишиной, которая должна здесь сохранятся, дабы никто не отвлекался от занятий.       — Я серьёзно, — Злата чуть стукнула по столу привлекая к себе внимание. — Сегодня одного дажбожича в медпункт унесли.       — Переутомился, в обморок упал, с кем не бывает? — Влада закатила глаза вернувшись к чтению какого-то журнала.       — Это Боря Чичиков, он самый известный лодырь школы! — она чуть вскрикнула, за что получила легонько книжкой.       — Что за шум, а драки нет? — взявшаяся из неоткуда Женя села рядом с ними и зевнула.       — Боря переутомился, а Злата раздувает из мухи слона, — Василиса дописала очередную формулу и убрала пергамент в сумку.       — Да, — Саша почесал затылок. — Или он траванулся чем. Он сегодня такой улыбчивый был. А ещё хихикал всё время, будто его щекотали.       — Может, он купил что-то у ваших? — Влада заглянула в чарзеркало и хмыкнула, обратившись к Новак.       — Не знаю о каких наших ты говоришь, — сорока мельком глянула на раздрожённого Славу, — но нет, насколько я знаю, сегодня никаких «лекарств» не давали.       — Значит переутомился, — Воронцов решил поставить точку не имевшему смысла разговора, как услышал глухой стук и чей-то вскрик.       Все удивлённо обернулись в сторону звука и резко подскочив побежали туда. Там уже успела образоваться небольшая толпа. На деревянном полу, окружённая испуганными и взволнованными учениками с разных факультетов лежала дажбожья. Её русые волосы распластались по полу, карие глаза были широко раскрыты, а в уголке губ виднелась слюна, отливающая голубым цветом.       — Света! — Злата подбежала к ней и коснулась её лба. Шикнув на всех присутствовавших, она приложила ухо к груди Светы и услышала быстрое сердцебиение, будто орган готов выскочить из груди. Она испуганно глянула в толпу. — Нужно её в медпункт!       Саша быстро кивнул и, махнув правой рукой и тихо шепнув что-то, поднял девушку над землёй. Все ученики разошлись, освобождая путь своеобразной службе спасения. Те быстро вывели Свету из зала и побежали в сторону медпункта.

***

      — Я слышала, что с Борей то же самое было, — Злата осипла, произнося это. — С ними же всё хорошо будет?       Будто маленького ребёнка, девушки обняли Заревцеву в попытке успокоить. Теперь они понимали, почему она так заволновалась только услышав о произошедшем с тем парнем. Увидев это она была в полном ужасе. Что вообще с ними произошло? Они по странному заболели или их прокляли? А почему их? Ворох мыслей заполнял голову и ещё больше пугал.       — Нам нужно спокойно подумать, — Слава почесал нос, стерев с него спавшую с полок учебного зала пыль. — Что это было?       — Что-то странное и опасное, — Влада взглянула на Воронцова. — И мне это не нравится.       — Хорошо, — хорсич принялся ходить из стороны в сторону, — мы, можно сказать, дали характеристику произошедшего. Теперь, нужно найти общее между случаями.       Никто не был уверен, что говорить, а Злата просто не могла даже челюсть разжать от охватившего страха. У неё были мысли, догадки и от этого становилось только хуже. Все унеслись в долгий мыслительный процесс, и пытались то говорить что-то о внешности, то об успеваемости, то о характере. Не придя же к единому мнению, они грустно, по странному синхронно вздохнули.       — Скоро комендантский час, — Вася встала с тёмной софы. — Я думаю, нам пора по общагам.       — Согласен, — Воронцов встал вслед за ней и протянул руку бедной Злате. — Я отведу тебя, не бойся. Всем остальным идти аккуратней.       — Мы как будто те британцы из девяностых, — Саша оказался на ногах, собираясь к себе. — Только нас не трое, а шестеро.

***

      Гулким эхом по пустому коридору раздавался стук каблуков. Испуганная Злата шарахалась от каждого шороха, который ей казался странным и неправильным. Она чувствовала на себе пристальный взгляд, почему-то, именно янтарных глаз. Она была готова упасть в любую секунду, но сдержалась лишь только потому что рядом шёл Слава, неуклюже пытаясь её успокаивать и подбадривать.       Наконец, она уже зашла в свою комнату. Горела светлая лампа, кровать была аккуратно застелена, хотя ещё утром это был бардак. На зелёном одеяле лежал одинокий розовый леденец. Он был единственным напоминанием о том, что этот день был праздником любви. Она боялась, как бы он не стал праздником смерти.