контроль

Вернувшись домой, Куникида столкнулся с Дазаем, который судя по пакетам, только что пришествовал из магазина. Он решил было отчитать его за вырванные страницы, но заметив в его немного истерическом веселье внушающую тень волнения, повременил. Осаму начал разбирать продукты и что-то напевать. Адресовав напарнику заранее подготовленную улыбку, шатен как бы ненароком спросил ел ли тот что-нибудь сегодня. А когда получил положительный ответ, замер с коробочкой мисо пасты в руках. Он покосился на Доппо. Вздорное, недовольное лицо, очки сползли почти до кончика острого носа. Слышать ложь из уст Куникиды оказалось довольно жутко. — Ты же не против поужинать вместе? Во мне проснулось чудное желание готовить, — естественно, он против, но заявить об этом не может. Дазай разложил продукты и принялся греметь посудой. — Да не спалю я тебе кухню, не смотри на меня так, будто только что услышал признание в массовом убийстве! К слову об этом... ты слышал о Махабхарата? Там сказано что в древней Индии убийство в битве не было грехом, если воин не чувствовал угрызений совести.

***

Ужин оказался сплошной пыткой. На столе стоят по две порции риса, маленькие чашечки с мисо и жаренный тофу, а у Дазая, кажется, и в мыслях не проскальзывает замолкнуть. Какие-то будничные причитания сменяются резкими убеждениями принять помощь как минимум от него самого. Куникида же, в свою очередь, изъявляет почти трогательное упорство чтоб доказать, что всё в порядке. Осаму под недовольный взгляд закурил сигарету и когда огонёк уже подобрался к фильтру, продолжил. — Знаешь, бабочки не могут видеть свои крылья и они не знают насколько красивы, но другие то это видят. — Я не бабочка и могу здраво себя оценивать. Я вложу всю душу до последней капли, чтобы придерживаться графика. В конечном счете это поможет сделать поведение примерным, мысли правильными, внешность идеальной, — Поучительно провозгласил тоном человека уставшего объяснять прописные истины и выразительно уставился на собеседника. Пустив клуб дыма, тот изобразил глубокую задумчивость. — И что для этого требуется? — Противостоять своим слабостям без доли сомнений, без колебаний. — Еда это не слабость. — Даже если цель приведёт меня в пучину страданий, я все равно продолжу преследовать свои идеалы. — Продолжил он, будто изводить себя это поступок здравый или даже душеспасительный, стоящий, высокоморальный. — Ты сегодня прям пугаешь своей искренностью. Куникида хотел бы ответить что тот пугает своей проницательностью, но всё же изъявил нежелание хоть как-нибудь продолжать поддержать беседу. Лекарство погрузило его в стеклянную толщу спокойствия. Нетвердой рукой поднёс к губам чашку кофе без сахара и отпил совсем чуть-чуть. — Во всяком случае, я не позволю тебе страдать в одиночестве, — продолжил видя что собеседник не собирается отвечать. Осаму довольно успешно изображает непринуждённость, разве что подливает себе в рюмку дешёвое саке подозрительно часто. В какой-то момент потеряв чувство меры в алкоголе, он забывает о хрупкой грани дозволенности, подцепляет палочками кубик тофу из своей тарелки и подносит его к поджатым губам идеалиста. В неловком бездействии притворяясь, что ещё не допил кофе, Куникида отворачивается от угощения, потупив взгляд. Сердце, ушедшее в пятки от чужой дерзости, вернулось и забилось в бешеном темпе. Он уставился куда-то в пол и немного погодя принялся нетерпеливо качать ногой. Наконец опостылев быть предметом разглядывания, Доппо встаёт и это явно оказалось ошибкой. В глазах предательски потемнело; резко и сильно побледнел, а его осунувшееся лицо показалось сухим и шершавым как мелок. Испугавшись, что тот упадёт в обморок, Осаму откинул палочки и быстро оказался рядом. Но секундное помутнение закончилось так же быстро как и началось. Как ни в чем не бывало, идеалист (уже удачно) повторяет попытку встать и молча уходит в свою спальню. Решив продолжить разговор на свежую голову, шатен убирает остатки еды в холодильник. Бессмысленными и нелепыми кажутся идеи идеалиста, но как повлиять на них Осаму не знает. Время уже позднее, за окнами всепоглощающая темнота из-за чего пришлось включить искусственный свет. Почистив зубы, умывшись и приготовившись ко сну он, не удержавшись, направился заглянуть в чужую спальню. Послышалось еле заметное «тук-тук». Скрипнула дверь, на темном полу высветился прямоугольник света. — Не спишь? — последовало негромкое бормотание, и раскрыв дверь пошире стало видно недовольную и будто обиженную моську Куникиды. Тот сидел на футоне, поджав под себя ноги; без очков и с блокнотом на коленях, — Можно войти? Он скупым движением головы обозначил согласие. Оторвавшись от мыслей, выводы у которых нередко оказывались до смешного зацикленными, он заметил, что Дазай присел запредельно близко. И молчит уже дольше минуты, что ему ни в коем разе не свойственно. И смотрит с каким-то странным интересом. Идеалист почувствовал сладковатый, дурманящий запах, толи почти выветрившегося парфюма, толи лосьона после бритья. Издевательски сильно потянуло прикоснуться. Худо-бедно придя в себя, отогнав нелепые мысли, Куникида отодвинулся и чуть облокотился о стену. Осаму же, будто по инерции, придвинулся ещё ближе и тот, удивившись загадочности его мотивов, уставился с полным непониманием и смятением. Лицо Осаму оказалось неожиданно близко, он положил руки на напряженные плечи блондина и не получив сопротивления поцеловал. В голове кавардак, идеалист потеряв контроль над собой, обхватывает шатена руками за талию, и видимо расценив этот жест как призыв к действию, Дазай оторвался от губ и принялся целовать шею. Обессиленный и растерянный Доппо пробормотал ругательство, а по издерганным нервам пробежала предательская искра. События развиваются с пугающей скоростью. Взгляд ошалело мотается из стороны в сторону. Ну и денёк. Но до большего не дошло. Послышалась звонкая мелодия зазвонившего телефона, а томное «не обращай внимание» осталось неуслышанным. Это блистательное указание разбилось об одно обстоятельство. Многое в Куникиде навсегда остаётся неизменным — не ответить на звонок выше его сил. Привыкший, что в любой момент могут позвонить из агентства со срочным заданием он выработал почти что рефлекс: брать трубку в любом состоянии и в любой момент. Беспардонно отпихнутый Дазай разочарованно вздыхает.

***

С беспечной намеренностью Дазай пересекает проезжую часть, не глядя по сторонам, с тайной мыслью о том, что его собьет машина по счастливой случайности. Бессонная ночь щиплет веки, выкуренные сигареты скребут горло. В желании поумерить деструктивные силы Куникиды, Осаму практически перестал следить за своим собственным поведением. За свои действия стало стыдно. В груди спотыкается сердце - самая ненавистная мышца - исподволь подгнивает. Тыкается в рёбра как недобитая собака носом. Кровь пульсирует в кончиках пальцев, а сопротивляться чернейшей из всех мыслей становится всё сложнее. Шатен приходит в агентство прилично опоздав и тут же ловит взгляд Ацуши, что кажется хочет о чём-то спросить, но не решается. — Доброе утро, Дазай-сан, — сказал так грустно-грустно, что любой бы растрогался, и протянул папку. — Вот дело, из-за которого Вас вызвали. — Ох, нет жизни, одни обязанности... — Могу я задать насущный вопрос? Вы же сейчас живете с Куникидой-сан, верно? Как он? — Как тот безумец, что, впадая в гнев, в избытке сил теряет силу воли.* — Что? — Он относительно в порядке, насколько это возможно при простуде. Ничего серьезного, скоро вернётся в строй, не забивай голову, Ацуши. — пролепетал шатен и с тонкой офисной папкой побрел к своему рабочему месту. Дазаю легко давалась ложь, а знание о истинной причине пропусков негласно стало тайной. Впрочем, на сегодня остались только размышления, как бы последствия преследования идеалов не обернулись скорбной юдолью.