контроль

***

Когда он вошёл в квартиру, весь промокший от прогулки под дождем, встретила его лишь пустота. Через пару неподвижных мгновений он сделал глубокий размеренный вдох и рвано выдохнув осел прямо на пол. Вернувшись в привычное русло и четкое следование плану — сложный, нервный и тонко отлаженный рассудок, наконец обрёл равновесие. Но равновесие, которому он успел обрадоваться, оказалось непозволительно хрупким, если не сказать, что иллюзорным. Ведь как только Куникида остаётся наедине с собой, печаль охватывает всё существо, сердце утопает в неизвестном чувстве и увядает. Печаль. Подходит ли это слово под описание его состояния? Может лучше подойдёт апатия или хроническая усталость? В любом случае, всё это звучит довольно жутко. Думая, как бы облечь это прозрение в слова, он встал с пола, переодел уличную обувь на тапочки, прошёл в кухню и налил стакан воды. Сделал небольшой глоток и устремил невидящий взгляд перед собой. Это уж точно не было мазохизмом, у этого чувства был какой-то совершенно другой механизм, который ему всё не удаётся распознать. Неужто, так трепетно следуя принципам, он впал в безумие? Но как только он сформулировал эту мысль, даже не успев ее испугаться, истинный кандидат на безумие громко хлопнул входной дверью. «ну и ливень!» — послышался звонкий и наигранно жизнерадостный голос Дазая. Он кинул мокрый зонтик на ковёр и тот мгновенно напитался влагой, образуя внушительное темное пятно. Шатен до отталкивающего энергичен и бодро мешкает по квартире, оставляя за собой грязные следы от обуви. — Чаю не хочешь? Нет? Тогда я заварю себе, если ты не против. — Осаму вкратце рассказал об их завтрашней миссии в агентстве, и в своей излюбленной манере резво переключился на странные, только ему понятные, размышления о добре и зле, о жизни и смерти, и несомненно, о намеренном лишении себя жизни. Он всегда говорит много и без разбору, в наивном желании быть услышанным и понятым. Но монолог, даже самый длинный на свете, никогда не сможет удовлетворить человека, нуждающегося в диалоге. Дазай по хозяйски включил электрический чайник, достал из шкафчика чёрный китайский чай и высыпал щедрую горстку. Заискивающе покосился на молчащего идеалиста, и увидев его грустную мину поддерживающе похлопал по плечу. И тут же отпрянул с простодушным чаплинским удивлением. — Ты почему мокрый? — Потому что ты утащил мой зонт. — Господи, почему не одолжил у кого-нибудь? И почему сразу не переоделся? Простудишься ведь. А ещё говоришь, что я веду себя безответственно. После праведного возмущения и сравнении с самим собой, Дазай вытолкал потерянного в прострации идеалиста в ванную комнату. И уже выходя за дверь, с лукавой улыбкой ребёнка промурлыкал, что если Куникида не согреется в горячем душе, то он поможет согреться другим способом, более интересным.

***

Сейчас у Дазая есть несколько минут одиночества. Когда Идеалист выйдет, нужно будет вновь играть роль паяца, несмотря на собственное состояние. Дазай пытается спастись в мнимой заботе о других, забыться в чужих эмоциях. Сказать слова поддержки, которые сам никогда не услышит, но в которых так отчаянно нуждается. Он подошёл к окну, призывно раскрытому и почувствовал холодную струю сквозняка на лице. Потерявший надежду, жалкий и сломанный. Настоящий. От своего истинного облика тянет блевать, но сейчас надо противиться любым желаниям. Они ужасны, импульсивны, сильны. И страшны тем, что принадлежат ему. Но безумие порой превалирует. Без очков и с распущенными волосами, Доппо выглядит значительно моложе своих лет. С чуть зарумянившимися щеками и гордым взглядом он напоминает подростка, которого вызвали к директору за драку. Взгляд — властный, уверенный, немигающий. На острые плечи накинуто полотенце, а через пижамную рубашку видно насколько он тощий. Доппо садится подле котацу и начинает сосредоточенно протирать очки, будто в жизни не делал ничего более важного, требующего бескрайней внимательности. Дазай меланхолично достаёт фен, включает его в розетку и под вопросительный взгляд, молча принимается сушить космы напарника. Волосы хоть и были цвета засахаренной соломы, на ощупь оказались тонкими и мягкими. Аккуратно перебирает прядки и пытается подобрать слова, чтобы неподобающе спросить о непозволительно личном. — Не нужно, я и сам справлюсь. — Не правда. Ты выглядишь так, будто сейчас грохнешься навзничь. — говорит он по-прежнему четким, уверенным голосом актера, но хоть это и звучит внушительно, стало видно, что ему так же неловко. После такого рода заявления обычно принято прекращать, но Дазай всегда был за гранью обычного, не только в плане нереалистичных аналитических способностей, но и в плане правильности реакций на те или иные события. — Я бы тебе и очки в руки не доверил давать, уронишь нечаянно, не то что такой агрегат. — Это ты у нас можешь «нечаянно» удавиться проводом от фена или уронить его в ванну. А я отдаю отчет своим действиям. Дазай хихикнул в подтверждение его слов и методично продолжил свое дело, тайно наслаждаясь сложившейся ситуацией. Волосы идеалиста пахнут яблочным шампунем, а его голос, пусть и взвинченный, оставляет тень спокойствия на душе. — Знаешь... совершенство есть равновесие из плохих и хороших черт. — вдруг начал он. — Стать «идеалом» просто напросто невозможно. Твое упорство до нелепого глупое, ты надломлен и нуждаешься в помощи. — Прекрати, — фальцетом гнушается Доппо, преисполненный чувством призрения, отвращения и брезгливости. Как же резко изменилась атмосфера. Совершенство есть равновесие? Звучит безумно и неправдоподобно. Но страшат даже не слова, а то с каким видом Дазай их произносит. Доппо молчит, он напуган и напряжен как кролик запертый в клетке с ястребом. Глупо, как же это глупо. Куникида вмиг забыл о необходимости наполнять лёгкие кислородом, ведь утопая во всепоглощающем, непрекращающемся чувстве беспочвенного отчаяния это стало настолько мелочным действием, что уже не важно. — Эй, спокойней, — спохватился Дазай когда заметил накатывающую истерику напарника. — тише-тише, успокойся и дыши. Куникида посмотри на меня. Дазай взял его лицо в ладони и аккуратно повернул, чтобы заглянуть в глаза, беспорядочно метавшиеся из стороны в сторону. не смотри на меня и не трогай ты меня плохо знаешь — Что с тобой? — Есть вещи, которые я не могу вынести, и о которых не могу рассказать. — после долгого молчания, наконец собирается с духом и сбивчиво повествует Куникида. — Тебе необязательно говорить сейчас, если не можешь, — Осаму говорит медленно и с расстановкой, хоть и изрядно напуган чересчур резкой сменой чужих эмоций. Смотрит нежно, со всей своей ничтожной добротой, на кою только способен. Дазай со сверхъестественной проницательностью видит, что на самом деле Доппо хочет чтобы его успокоили; сейчас просто нет смысла возмущаться или доказывать что-то опираясь на логику. — Но всё же тебе нужно поговорить, хоть с кем-то. Может ты и считаешь, что я не подходящий человек для изливания душевных мук... Но всё же. Я могу разделить твой груз, если только позволишь. И я правда сделаю всё что нужно, стану тем кому ты сможешь довериться. — Почему? — Блондин поначалу смотрит на напарника как на буйнопомешенного и, кажется, искренне не понимает мотивов. Потом бормочет что-то невразумительное и всё же вернув ясность мышления осознаёт насколько его срыв беспочвен. — Весьма своевременным решением будет поспать а? Как думаешь? — увещевательно обратился он к уже почти успокоившемуся идеалисту. Размеренная речь, приятный голос действует почти убаюкивающе. В спальню пришлось отконвоировать его держа под руку. Надо же, как подкосило. Психика Куникиды становиться всё более расшатанной, и это по правде становится причиной для ярого беспокойства. Как и в любой подобной истории, на стене висит ружьё, которое рано или поздно выстрелит. И видимо именно в этот день «рано или поздно» наступило.