контроль

      В сюрреалистичной глине бытия различать страх под тоненькими корочками человеческих лиц стало его неозвученной способностью. Скорая рассекает теплый летний воздух, в полусознательном, из-за обильного кровотечения, состоянии Дазай видит лишь страх на лице Куникиды. Подумалось, что мчаться в преисподнюю держа за руку причину мук своих сердечных не так уж и плохо. Голова кружиться, в расфокусированном взгляде абсолютное спокойствие. Моральная подавленность, что с каждым днем становилась все куда тяжелее и горше, сейчас отошла на второй план. Сейчас для него имеет значение лишь переплетенные пальцы и дрожащий, но такой родной голос напарника. От введенного обезболивающего все будто в толще тумана и слов не разобрать, но, кажется, перед ним извиняются.

***

В больничной палате свежо, хоть и пахнет стерильностью и медикаментами. Флюоресцентный свет, озаряющий чопорно выбеленные стены, почему-то наполняет невыносимой тоской. За эти беспокойные часы, проведенные рядом, он изучил каждый сантиметр помещения, как узник камеру. Ощущение липкого холода не покидает его ни через час, ни через два. Делать что-либо осмысленное не представляется возможным от накатившей тревожности. Доппо сидит подле койки спящего Осаму и не знает куда себя деть. Произошедшее никак не хочет выстраиваться в голове в полноценную завершенную картину, поскольку ломает все те принципы, которые оставались нерушимыми до этого момента. "Состояние стабильное, повода для беспокойства уже нет. Ему очень повезло: пуля прошла навылет...": лепетал хирург под ошеломленный взгляд зеленых глаз. Про таких говорят "в рубашке родился", но думается, Дазай родился сразу в смирительной. Тихий плачь у изголовья омрачает его прерывистый неглубокий сон.

***

Через несколько часов после происшествия, в палату ворвался не на шутку обеспокоенный Ацуши и с порога начал допытываться с вопросами. На его щеке след от подушки, скомканный галстук торчит из кармана, видимо он спокойно спал, когда его потревожил звонок с лаконичным «Дазай в реанимации» — Его состояние нормализовалось, все под контролем — думая, что ничего не нормализовалось и никакого контроля нет, повторил идеалист слова доктора. Это всего лишь предчувствие, но Накаджиме не понравилось, как старший сидит понурив голову с упавшими на лицо прядками. — А вы то как себя чувствуете, Куникида-сан? — У тебя рубашка вывернута наизнанку. — Не переводите тему пожалуйста. — Не смотря на безапелляционность, с которой он утверждает, что Доппо следует побеспокоится и о себе самом, внимание Ацуши приковано к раненому. Искрений интерес изъявлен лишь к одному из старших и, к сожалению, это заметно слишком сильно. Стало неуютно. — Физически - прекрасно, морально - кошмарней некуда, но с психоанализом придётся повременить. я сделал все, что мог, но этого всегда было недостаточно Неловкая ситуация выбила из колеи итак изможденное сознание. И все же, идеалист предприимчиво не позволяет себе выказать пренебрежения. Он без устали наблюдает и лишь изредко картинно вздыхает. Методичные шаги гармонично сплетаются с мягким голосом: кохаю от волнения не сидится на месте, безустанно ходит кругами и рассказывает о регенерации. Самая отвратительная черта, что он перенял у наставника это болтать без умолку на самые разные темы. Но может это и к лучшему. Все же сейчас следует отстраниться от мыслей, назвать которые позитивными сложно даже с большой натяжкой. Но какой в этом смысл? Доппо решил, что сейчас для него смысл это успокоительное. Он не запивая проглотил две синие таблетки и чуть поморщился. Чуть погодя, он попытался встать, но голова закружилась. Стена надвинулась на него, резко выкинутая рука предотвратила столкновение. Доппо постоял пару бесконечных минут облокотившись о поверхность и выпрямившись, принялся поправлять и так идеально завязанный галстук. — Вы меня тревожите. Вы... перебираете с лекарством. Уверены, что их можно принимать в таких количествах? — вопрос встал ребром, с толикой надменной усмешки Куникида хмыкнул, неопределенно махнул рукой и понурив плечи поплёлся к окну. Захотелось глотнуть воздуха, но у окон не оказалось ручек, пришлось просто сесть на широкий подоконник. Уставший воспалённый взгляд понуро уставился в горизонт. Он представил, как лёг бы на проезжую часть, что вскоре избавило его от дальнейших страданий, и после этого все жили долго и счастливо. А может и не жили, но это уже не было его проблемой. Накаджима скользит по нему сожалеющим взглядом, немного топчется на месте и решает подойти к Дазаю. Волосы спутаны, из сгиба локтя торчит катетер. Бинты местами сползли и открывают вид на то, что видеть никому не положено — кисть бугриться шрамами. — Неужели это правда помогает? — Кажется это не то о чем стоит думать в данной ситуации. — Доппо не оборачивается в сторону визави, но с достойной восхищения чуткостью понимает о чем тот. — Знаете, так сложно представить о чем он думает в подобные моменты... Как думаете, он и вправду хочет этого? Я имею в виду самоубийство. Правда хочет умереть? — Думаю, тут всё сложнее, но нам не дано понять. — констатировал он, все-таки понимая, что озвучивать очевидное бессмысленно. Весьма однозначно, на многословие его состояние не благоволит. — Я не понимаю, как могу помочь, иногда такое чувство, что мы говорим на разных языках. — кое-как подбирая слова; Ацуши потупив взгляд подходит к идеалисту и раздумывает стоит ли примоститься рядом. — Похоже на нытье, да? С учетом всего прочего. — Люди сосредотачиваются на мелких проблемах, чтобы не думать о больших. — Говорит спокойно, смиренно, осознанно. — И всё же... — Ацуши внезапно поймал себя на мысли, что ему немного стыдно за этот диалог, поскольку старший выглядит чересчур разбитым. — Это ведь серьезная проблема. Всё его нутро кипит от злости, словно пчёлы потревоженные в улье. Куникида прикрывает глаза, мысленно считает до десяти. Это не помогает и он решает сосчитать до пятидесяти. Потом до ста. Делает глубокий вдох и такой же тихий размеренный выдох. Видимо, универсального ответа на это у него просто не существовало.

***

Дазай засыпал и просыпался, и короткие сны по большей части были пропитаны той же бесформенной тревогой, которой кровоточило его бодрствование. Когда же он пришёл в себя окончательно, то поежился и картинно потянулся, лениво осмотрелся и увидел Куникиду и Ацуши, которые тихо о чём-то переговариваются. Со смесью удивления, любви, отчаяния он попытался было что-то сказать, но с глуповатой сосредоточенностью растворился в созерцании напарника. Фигура лощеная, нервная, тонкая будто скаковая лошадь, стала ещё более хрупкой. Такое ощущение, что Осаму только в этот миг осознал всю решимость идеалиста, и оттого испытал глубокое разочарование в себе. Хоть его мотивация и не понятна, стало отчетливо видно с какой решительностью он следует к цели, понятной лишь ему одному. — Мглой комната полна, и осторожно в ней звучит шушуканье печальное детей.* — донёсся скрежащий голос и они синхронно обернулись. Хрипло выплюнув слова он закашлялся - язык как наждачная бумага - и сипло попросил воды. Тремя глотками ополовинил поданную бутылку, его кадык запрыгал как поплавок при поклевке. Дазай полусидя на больничной койке устало разминает плечи и измученно улыбается. При виде него Доппо оцепенел от счастья, это был он, от самой крошечной черточки, до забавно вывернутых кверху уголков рта. Глядит так, будто это все сон, сущность, которая заполнила всю комнату собственной силой, своей внезапной инаковостью. Дазай же, слегка наклонил голову в бок и с трепетом заскользил взглядом по гладким, собранным в хвост волосам; по приталенной жилетке, по брюкам подчеркивающим его длинные, как у ибиса, ноги... Его взволнованный взгляд и то с какой неуместной деловитостью Доппо застучал ботинками когда подошёл буквально заворожило.. Долгий странный миг они рассматривали друг друга, как два зверя, повстречавшихся в пугающей темноте леса. Потом, наконец отмерев, в унисон облегченно вздохнули.