контроль

       Возвращаться домой оказалось довольно... волнительно. Необоснованно и нелепо появился страх, что он не справится, как бы ни старался, что он не сможет спасти человека к которому непозволительно сильно привязался. И эта мысль завилась навязчивым мотивом, клубится в голове все назойливее. Дазай чересчур осторожно приоткрыл входную дверь, будто за ней скрывалось не что иное, как нечто совершенно необыкновенное, что следовало огородить от посторонних глаз всеми силами. Ему захотелось умереть, прямо здесь и сейчас, но он не поддался этому желанию, хоть оно и было сильным. Иногда кажется, что зашёл слишком далеко, а на деле просто продолжаешь топтаться на одном месте. Но как только Дазай опомнился о чужом присутствии, неуверенность моментально отступила, он почувствовал, как его снова оживила тёплая кровь, воля к продолжению выполнения изначальной цели вновь овладела им. С недавних пор, когда он находился рядом с идеалистом, его не отпускало чувство спокойствия и комфорта. От уюта этой мысли он расслабился. Осаму великодушным жестом пропустил Куникиду вперед и проскользнул следом, запирая дверь на ключ; по хозяйски напялил тапочки и прошествовал в глубь комнаты. — Куникидушка-а, — с мимолетным хитрым выражением лица усмехнулся Дазай, даже не пытаясь скрыть самодовольство. В зыби смятения ему вдруг почудилось, что именно сегодня ему удастся вытянуть нужную информацию. — Я чувствую как швы на животе расползаются! Ох, только твое внимание и забота смогут спасти мне жизнь, которой я, несомненно, слезно дорожу! — Перестань паясничать или я собственноручно всажу тебе еще одну пулю. — Как же ты жесток, ни капли сострадания. — шатен театрально прислоняет тыльную сторону кисти ко лбу и изображает свержение духа. Но не получив должной реакции приободряется и с новыми силами восклицает — Я сейчас с голоду помру, но для готовки состояние не благоволит, может закажем чего-нибудь? — Как хочешь. — от упоминания еды начало мутить, астеник судорожно отвернулся, раздумывая чем бы себя занять. В итоге уселся за котацу, раскрыл блокнот и начал что-то перечитывать, затем записывать. Дазай, с видом оскорбленной невинности, примостился рядом, нарушая личное пространство и пытаясь прочесть записи. Куникида, уличив момент, ловко щелкает его по носу и на недовольное шипение победно ухмыляется. — Хватит лезть. Дазай сокрушенно опустил голову на сложенные руки, словно ученик вынужденный слушать бесконечный урок. Патетично смотрит перед собой и выглядит так... спокойно. Доппо же думает, что это он должен быть спокойным, а шатен нервничать из-за того вороха событий, в центре которых оказался. Несколько минут царит тишина, нарушаемая лишь шорохом бумаги. — А в твоих идеалах описан момент, когда стоит остановиться? — вдруг начал Осаму. В его голосе смешались разом и любовь, и злость, и такая ясная детская обида, что Доппо оторвался от созерцания записей и развернулся в его сторону. — Я не вижу проблемы, чтобы была необходимость остановиться. Это скорее подошло бы к твоему желанию расстаться с жизнью, такая себе навязчивая идея. Не стоит проводить пародию на психотерапию, когда сам не стабилен. — Что за кошмарные инсинуации? Ты за кого меня принимаешь? — За идиота, — не задумываясь отвечает и элегантным движением руки поправляет очки. — Отшутиться не удастся, уж уволь, это моя прерогатива. Извини, что так сразу, но у твоих действий должна быть основательная причина, как думаешь? Что послужило началом? — Думаю стоит принять как факт, без причинно-следственных связей. Какой смысл копаться в прошлом, это ничего не даст. — Ответил он спокойным тоном, нарушив ощутимо прохладную тишину. Страницы блокнота так и шуршат под его рассеянными движениями. — Причины и последствия всегда необходимо определять. Ты будто не работаешь детективом и не знаешь об этом. Куникиде хочется рассказать, но возможность вспоминать, вновь погружаться в давно минувшее событие, неизмерно грузно и тяжело. Но в тоже время он понимает, что справиться с этим грузом возможно лишь подобным образом. И хоть отречься от своих принципов и идеалов он не сможет никогда (в этом он уверен осознанно и однозначно), рассказать о причине замкнувшегося в монотонных действиях состояния стало необходимо. Когда Доппо поймал себя на мысли, что исповедаться хочет именно этому раздолбаю, пришлось испытать некий экзистенциальный шок. Но все же... Дазай неизменно рядом, если не физически, то в мыслях. Да, думать о напарнике как о человеке, которому можно не только довериться, но и который его интересует, довольно непривычно, но восприятие морали у них обоих давно уже искажено, так что этическая сторона вопроса не волнует. Волнует другое. Ему никак не удаётся уловить, обусловлено ли все чувством ответственности, синдромом спасателя или существуют другие мотивы, в существование которых хотелось бы верить. — Тогда... ситуация вышла из под контроля, и я это знал. Но не мог остановить события.

***

— Не бойся, я не причиню тебе вреда. Хочешь покажу фокус? Доппо смотрит заискивающе, с нескрываемой искренней теплотой, с такой поистине отцовской нежностью на кою только способен. Медленно, чтобы не напугать он достаёт блокнот с надписью «идеал» на обложке. Вот только это действие возымеет прямо противоположную реакцию, той что он ожидал. Девочка лет десяти ошарашено смотрит и вдруг зажмурившись изо всех сил, выдергивает кольцо из связки гранат. Вспышка света обволокла всё вокруг. В оглушающем звуке взрыва не был слышен его крик. Все пространство заволокла дымка, Доппо подбежал к девочке, заведомо зная, что уже не успеет, забегав глазами от страха и не веря в происходящее. В голове стоял звон, в глаза и горло попал песок, Доппо едва мог видеть, скулу оцарапало каким-то мелким обломком, он упал на колени рядом с ней. Она хрипела и с каждым хрипом изо рта лилась густая бордовая кровь. Придерживал ее голову, не зная, как правильно, боясь сделать еще хуже. Она цеплялась за его руку так, будто болталась над пропастью и вот-вот рухнет вниз. Каждый ее вздох был отдельным булькающим рывком, тяжелым камнем, который с огромным трудом отрывался от земли и падал обратно, снова и снова. Через бесконечные секунды она отпустила руку, будто бы провалилась в себя, обмякла, сплющилась, будто из неё вышел весь воздух. И хрипы затихли. Куникида крепко зажмурился. Распереживался, закашлялся так сильно, что едва мог хватать ртом воздух. В ушах звенело, как и во всем теле; острое, муторное чувство, будто кости гудят, как колокол после удара. Мысли в голове вихрились кругами, дрожа, с воспаленными глазами, он долго-долго просидел подле неё.