контроль

За окном еще темно, город только-только начал просыпаться. Потемневшее от дорожной пыли небо стало проясняться, прорвался одинокий луч света, по стеклу посыпало мелким дождиком. От неестественной тишины в квартире стало жутко, слух стал улавливать, как в трубах звучит вода, зябкий ветерок исподтишка просачивается сквозь не плотно закрытое окно. Сна нет ни в одном глазу, и в тоже время, какая-то его часть настолько занемела и остекленела, будто он находится в коме. В груди расползается могильный холод. Куникида вздохнул и во вздохе послышалось что-то очень похожее на отчаяние. Дазай мирно сопит, уткнувшись в сложённые на столе руки. Идеалист, сам не зная зачем, неуверенно протянул руку и запустил пальцы во вьющиеся каштановые волосы. Тут же попытался одернуть руку, но Осаму схватил его запястье, задержав. Взгляд яркий и ровный, будто не он только что задремал прямо сидя за столом. Приосанился, зачесал пятерней волосы назад с глаз, и окинул его заинтересованным, оценивающим взглядом. Хоть он и никогда не признается, Идеалисту захотелось поправить его взъерошенные прядки и от этого желания он сам себя застыдился. Осаму ободряюще сжал его руку, будто бы Доппо сказал вслух то о чем подумал. Какое-то время они сидели глупо разглядывая друг друга, чувствуя тепло чужих ладоней. Потом Дазай по обыкновению своему закурил изящным движением, небрежно швырнул пачку на столик, и поглядел на него с какой-то живой, неспешной веселостью. Высокий, сдержанный, невозмутимый мужчина с взволнованными глазами мальчишки. Как бы между делом, Осаму вытянул чистый лист из вороха документов, сложил его пополам, загнул уголки и спустя несколько махинаций бумага стала приобретать черты причудливого, не слишком аккуратного тюльпана. — Держи, — сказал он, когда загнул последний лепесток и удовлетворенно кивнул самому себе. — Ого, — только и смог проговорить Куникида, зачарованно помолчав. — Не знал, что ты умеешь складывать оригами. — Если бы ты интересовался, то узнал бы обо мне много чего интересного. — Ясно, — сказал он, понимая как убого это прозвучало. Несколько секунд поглядел на цветок, потом покачал головой. — Спасибо, очень красиво. — Ой, как вежливо! — рассмеялся Дазай, стараясь затмить романтический подтекст дружеским. Накалённый важностью миг вдруг перекрыло сомнение. От него пахнет мылом и чем-то травянистым, вроде ромашкового чая. Дыхание быстрое, будто убегает от кого-то. Куникида страдает, а оттого, что решил страдать в одиночестве - сделался неразговорчивым и отстраненным. Меньше всего на свете он хочет, чтоб кто-либо за него переживал, или заметил даже самую малость его нестабильности. Но все происходит в точности наоборот, напарник вечно пытается выказать заботу, со стороны весьма условно, но в тоже время, на каком-то неясном уровне довольно ощутимо, и даже местами утешительно. — Прости, что вечно пристаю к тебе с этим, но ты должен поесть. — Ага, — отстраненно отозвался тот и не слишком вежливо отвернулся, ослеплённый муторным и нежеланным всплеском эмоций. — Может, хочешь тост с корицей? Или кашу? Могу омлет пожарить... — Не нужно, — сказал так грубо, что стыдно стало, но Дазай только улыбнулся в ответ, думая, как же можно любить в человеке плохие черты, так же сильно как и хорошие. Осаму бодро выпрямился и схватил идеалиста за рукав. Встал Куникида на ноги вялый и заторможенный; в прострации семенит сзади, стараясь за ним поспеть, озираясь по сторонам с расфокусированной напряженностью, пока Дазай беззастенчиво волочит его в кухню. Стряхнул невидимую пыль с брюк, замельтешил, прошествовал к холодильнику, что-то достал, что-то принялся нарезать... Ловко и легко движется перебирая баночки со специями и, кажется, добавляет их наугад, с легкой руки и без какой-либо последовательности. Покачивается и подергивается, будто под музыку, хотя музыки никакой не играет. Пока тот хлопочет у плиты, Доппо с изнеможенным видом сел за стол, по прежнему держа тюльпан в руках, будто найдя в нем некое успокоение. Немного оглушило осознание, что от него теперь будто ничего не зависит; голова идет кругом от усталости, вызванной довольно долгим ограничением в пище, но разве игра не стоит свеч? Спустя несколько минут Дазай оставил перед ним тарелку, на первый взгляд ничего особенного: тост, а на нем пышная желтая масса, но пахнет аппетитно. Взбитое яйцо, расплавленный сыр, крошеные помидоры, кайенский перец и ещё что-то непонятное. Куникида осторожно поправил тарелку, чтоб стояла на одном уровне с чашкой, где кофе осталось на один глоток, слегка даже оторопев от того, насколько оказался голодным. Пока он работал, мыслей о еде не было, но как только она оказалась перед носом, в животе предательски заурчало, к горлу подступил ком неясной тревоги. Доппо неловко вскинул на Осаму глаза, боязливо поежился, думая как бы теперь улизнуть, не выглядя чересчур невоспитанно. — Я не могу. — Не говори так. — Не думаю, что смогу говорить иначе. — Проговорил, не сумев скрыть дрожи в голосе и растеряно смолк, поняв, что загнал себя в тупик. Лицо у него сделалось несчастное, застывшее. Плотно сжатые губы, блестящий от пота лоб, огромные остекленевшие глаза. — Знаешь, я ведь хочу помочь. — Я уже устал повторять, мне не нужна твоя жалость. Нужно еще немного поднапрячься и все изменится. Лишь немного самоконтроля... — И? Это и есть твоя идея? Саморазрушение? — Да ну нет, — ответил он после заминки, неуверенно. По тому как он в наступившей тишине подбирает слова для ответа, стало видно, до чего же тот растерялся. Этим вопросом, который, несомненно, имеет практическую ценность, он как-то не задавался. А когда собеседник всем видом стал выказывать ожидание более развернутого ответа, спросил: — Я хочу улучшить свою внешность, разве это плохо? — Если таким способом, то да, плохо. Квинтэссенция состоит в том, что ты пытаешься при помощи разума управлять телом, питаться так, как думаешь будет лучше для тебя. Но нельзя игнорировать то, что нужно телу. Наступит момент когда ты попросту не выдержишь. — От этих слов ощущение, как в грязи вывалялся; это как сказать подростку, что он копия отца. Отточенное лезвие злобы всколыхнулось где-то в глубине сознания: захотелось огрызнуться, устроить истерику, но по понятным причинам, он отнесся к этой соблазнительной возможности с опаской. Хоть он и понимает, что это действие спровоцированно желанием позаботится, дать слабину означает потерять результат, а это ни в коем случае не допустимо. Один лишь вид еды источает неведомую угрозу. Куникида судорожно вскочил с места и не проронив ни слова выбежал на улицу. В жалкой попытке смягчить горечь эмоций, он сел в машину и, стиснув зубы, стал бесцельно ехать без остановок, за окном мелькал серый оттенок города, но позже сменился на незнакомые пейзажи. Раздается мерный скрип дворников, закат разливает золото по траве, свет вытягивает деревья в длинные тени. Этот момент стал для него спасением, он колесил довольно долго, но времени ни чувствовал. И лишь когда окончательно успокоился, в дождливые послеобеденные часы вернулся домой. Встретив его у двери, Дазай глянул укоризненно, но тот совершенно никак на это не отреагировал. Может отношения и подпортились, но если он будет держаться в таком же духе, то до цели останется не так уж и далеко. Разве не это главное?