контроль

— Ты винишь себя? — Наступила мертвенная тишина. Где-то в глубине квартиры зашумела батарея, загрохотала с ужасным шумом вода. Поначалу Дазай дискутировал аккуратно, донося свою мысль ненавязчиво, но явно. Потом вопросы стали более конкретными, личными и неистощимый поток слов довёл до того, что чашка с чаем задребезжала у него на блюдечке, стало пробирать раздражение. Болезненное потрясение оказалось настолько сильным, что идеалист не обращает внимания ни на сокрушительные опровержения, ни на сдержанно-язвительные реплики. Ни грамма иронии, лишь глухая непробиваемая убежденность. — А ты утверждаешь или спрашиваешь? — Уточняю. — В любом случае, в этом нет никакого смысла, разговоры не помогают. Этот прагматичный ответ озадачил. Стало отрадно видеть проблески взгляда, ищущего хоть какой-то искорки понимания. Шатен раскачивается на стуле, и с острой, растущей час от часу заинтересованностью разглядывает визави. — Позволишь эмоциям поглотить себя? — На секунду Дазаю показалось, что он уловил в нем некое колебание, но тот тут же отвёл взгляд. Куникида выглядит спокойным, как Будда, только плотно сжатые губы все же выдают волнение. — А что еще остается? Она мне снится. Я запомнил ее лицо до малейшей черточки и каждую чёртову ночь она приходит и смотрит остекленелым взглядом. Я чувствую ее презрение всем своим существом, это невыносимо. — В «Илиаде» есть сцена, где Патрокл явился во сне Ахиллу, и тот, вне себя от радости при виде погибшего друга, бросился к нему в объятия, но призрак исчез. Наше сознание проецирует то о чем чересчур долго думаешь, чего больше всего боишься, что вызывает всплеск эмоций или причиняет боль, и то, что невозможно увидеть наяву. Это лишь иллюзия, мертвые не могут ненавидеть или винить кого-то в своей смерти. Они ничего не могут. — философски махнул рукой, словно иллюстрируя бренность этого мира. — Знаю. Но считаю, то, что сейчас со мной происходит, это то чего я заслуживаю. — Ты невероятен, понимаешь? Все что ты делаешь действительно достойно восхищения. Но при всем этом, ты начал переусердствовать, загоняя себя в ненужные рамки. Послушай, ты был и остаешься самым принципиальным, невероятно ответственным, существенно не имеющим равных себе человеком. — негромко произнес, со стуком опуская на пол передние ножки стула и забрасывая лодыжку одной ноги на колено другой. Он выбрал тактику доказать, что даже если он и не разделяет его убеждений, по по крайней мере признает, что они имеют право быть, в связи и без связи с пережитым. — Но этого не достаточно. — Почему? — поинтересовался Осаму, поглядывая на него с легким прищуром, на что Идеалист только неопределенно пожал плечами. — Не знаю, — произнёс Куникида, нервно поправляя итак идеально лежащие волосы. Голова чуть кружится, живот будто вдавился внутрь так, что хочется согнуться пополам, а потом больше не двигаться никогда. Но он держит ровную осанку и если не обращать внимания на бледность лица и пугающую худобу, то выглядит он весьма чарующе. Чересчур тонкие, правильные черты лица приобрели что-то поистине магическое, будто мечта ставшая явью. Один взгляд на него побуждает к жизни почти безграничный мир фантазий: от вульгарных до сакральных. — Может, если я не могу найти ответ на вопрос, то проблема во мне, а не в вопросе. — Ты, видимо, не понимаешь, в каком направлении нужно продолжать. И у меня все еще есть все основания полагать, что от идеи похудеть, отступать ты не собираешься. — Да, — подтвердил, поскольку, во-первых, это действительно так, а во-вторых, диалог грозится стать бесконечным, если он ответит чуть более развернуто. Они говорят по меньшей мере около двух часов. Но после нескольких минут молчания, высказаться захотелось. Куникида вздрогнул, как будто в лицо ударил луч прожектора, встал и принялся бродить взад-вперёд; прочистил горло и как заведённый стал озвучивать свои моральные принципы и что за ними стоит. Это показалось верхом чудачества, эксцентричной особенностью, но на самом деле являлось попыткой предотвратить накатывающую истерику. Вскоре шатен провел аналогию в его поведении со своей собственной манерой разражаться увлеченными, дидактическими, абсолютно самодостаточными монологами на увлекающие его темы. Заворожённый мягкими модуляциями его хрипловатого голоса, он искоса подглядывает на его профиль, как вдруг резкий возглас и характерный звук возвращает его к действительности. Куникида толи запнулся, толи потерял равновесие от головокружения и повалился стукнувшись лицом о тумбочку. Из носа заструился тонкий фонтанчик крови, пару секунд Дазай растерянно наблюдает, как по чужим, мраморно белым, узловато-тонким пальцам струятся алые нити. Осаму быстро сел на колени, приподнял его за плечи и аккуратно обхватил лицо руками, чтобы оценить ущерб. Очки разбились и осколок стекла вонзился в кожу над бровью. — Обхвати меня за шею, — деловито сказал Осаму, помогая подняться и конвоируя его в сторону ванной комнаты. — Больно? — Нет, — поспешно ответил он, но стало ясно, что это не так: Доппо побледнел как полотно и шатен чувствует, как того бьет дрожь. — Отпусти. Я сам дойду, не тащи, я ведь тяжелый. Он сделал вид, что не слышит. Вместо этого улыбнулся, и идеалист разглядел небольшую щербинку, которую прежде никогда не замечал. Она придавала его улыбке странное обаяние. Куникида посмотрел на на него одновременно и с надеждой и безнадежно, как оголодавшая собака, которая так ослабела, что идти уже не может. Проволочившись до цели, он усадил неуклюжего напарника на край ванной и принялся шурудить по шкафчикам в поисках аптечки. Наконец найдя ее, Дазай стал отирать рану салфеткой, пропитанной антисептиком. Он аккуратно нажимает на нос с разных сторон, чтобы определить наличие перелома и, с толикой облегчения, не обнаруживает его. Останавливает кровотечение и, чуть погодя начинает доставать кусочек стекла. Куникида судорожно втянул воздух. — Потерпи немного, поболит одну секунду и всё. — сказал успокаивающим тоном опытной сиделки. Большей своей частью осколок находился снаружи, а сама рана оказалась мизерной, не такой внушительной, как на первый взгляд. Он стёр остатки крови, налепил пластырь и победно взметнул руками. — Ну, не так уж и плохо... приложишь лёд и будешь как новенький. — Мои очки... — жалостливо простонал Доппо, овладев с собой. — Да-да, это то о чем стоит сейчас волноваться. — закатил глаза и беспечно принялся расстегивать песочного цвета жилетку, на которой остались круглые красные пятна, как будто кто-то стряхнул на неё вымоченную в краске кисточку. Идеалист отпрянул как ошпаренный и схватил его за руку. — Ты чего делаешь? — Так, ну-ка не дергайся, а то ещё раз с ни в чем неповинной мебелью поцелуешься. Сиди, я принесу чистую футболку. Куникида остался наедине с собой, слушая, как в соседней комнате, напарник роется в его шкафу и судя по звукам, нещадно скидывает вещи прямо на пол. Он опустил взгляд, руки выглядят словно чужие, да и в принципе все кажется нереальным, видением, страной забвения, расплывчатой фантасмагорией.

***

Для дазая следующий день начался когда солнце еще даже не появилось на горизонте. В бесплодных раздумьях он прошествовал в сторону кухни. — Доброе утро, — раздался ровный голос у него за спиной и обернувшись, Осаму увидел Куникиду. Он сидит без жилетки, но в остальном одет безупречно: острые стрелки брюк, хорошо выглаженная рубашка. С плотно застегнутым воротником и аскетичными очками он был похож на священника, такой же сдержанный и учтивый. На столике перед ним, среди книг и бумаг, примостилась маленькая чашечка, испускавшая облачки пара. — Что-то ты спозаранку. — Я всегда встаю рано. По утрам лучше всего работается. Дазай примостился рядом, закурил сигарету и опустил ее в пепельницу, зачарованно наблюдая за поднимающейся струйкой дыма. Потом заглянул в чужие записи. С издевательской скрупулезностью Доппо вычерчивает таблицу, где поминутно расписано каждое действие. Безупречно ровные ряды кандзи возвышаются чисто, без единого изъяна. Непогрешительные цифры выглядят собранно, на свой лад симпатично, каждая на своём месте. Стало не по себе, шатену стало жизненно необходимо разбавить тишину. — Надеюсь, ты хорошо спал. — Да, очень,— ответил не поднимая глаз от бумаг. Легкая сутулость плеч выдаёт усталость и напряжение, которые Дазай, ветеран многих бессонных ночей, тут же распознал. Видимо его бумагомарание просто средство скоротать ранние часы, сродни кроссвордам, над которыми убивают время многие жертвы бессонницы. — Всегда так рано встаёшь? — Да. Это лучшее время. Даже самые вульгарные вещи не вызывают отвращения на рассвете. — Понимаю. Я действительно знаю это чувство, — сказал он, и это оказалось правдой. Дазай сидит рядышком, основательно отказавшись отходить хоть на секунду, но идеалист, с головой ушедши в ведение записей, кажется, вовсе позабыл о чужом присутствии. Пока в один момент шатен не поправил выбившуюся светлую прядку волос; пальцы скользнули по щеке: словно бы невзначай, но слишком медленно для случайного прикосновения. Опешив он повернулся в его сторону, и, как это бывает в подобных ситуациях, их взгляды встретились. Секунду-другую они молча смотрели друг другу в глаза, пока Куникида, в жутком смущении, не отвернулся, дескать, не нужно ему такого внимания. — Не отстраняйся от меня. В час испытаний следует обращаться за помощью к тому, кому доверяешь. — сообщил Дазай, тайно и отчаянно наслаждаясь его обществом. — Почему же ты сам не следуешь этому убеждению? Скорее, пытаешься решить чужие проблемы, хотя сам загниваешь в своей же саже. Этот образчик дедукции в духе Шерлока изумил. Заметив его смущение он улыбнулся: — Не волнуйся. Ты скрываешь это очень умело. — он снова углубился в блокнот, но через пару мгновений поднял глаза. — Знаешь, многие едва ли способны понять такие вещи. Он произнёс это без злости, без сочувствия, как бы мимоходом, но именно тогда Осаму понял, с какой основательностью увеличивается вероятность проигрыша. И хотя по прошествии времени это стало трудно углядеть, но как знать, может, на большее-то в жизни рассчитывать и не стоит.