контроль

Непредвиденность будущего пугает. Пугает так сильно, что скулы сводит, ноги подкашиваются, а пальцы дрожат. Но в блокноте написано: через четыре минуты убрать документы в папку и положить ее на полку. Протереть очки и оставить их на прикроватной тумбочке. Лечь спать. Будущее этого временного отрезка ясно предначертано, это успокаивает. Жизнь — это череда непредсказуемых событий и их невозможно контролировать, невозможно вечно следовать строгому плану, как бы не хотелось, даже если очень постараться. Также нельзя предугадать свои эмоции и реакции на те или иные события. Но через четыре минуты он отложит документы и протрет очки. Он хочет всегда поступать правильно, но иногда ситуации оборачиваются таким образом, что от него ничего не зависит и с этим слишком тяжело смирится, это заставляет злится, отчего становится ещё хуже. Но ведь были и обстоятельства в которых бы всё сложилось иначе, поступи он по-другому. Умирали люди, умирали дети, страдало агентство; простить себя кажется задачей неосуществимой. Слишком много было ошибок, слишком ужасны были последствия. Ему так часто говорят о его невиновности и иногда так убедительно, что он верит, но всё равно, каким-то нутряным, иррациональным и совершенно незыблемым чувством скатывается к единственному умозрительному заключению — виноват. Куникида то и дело ловит себя на таких желчных мыслях, которые всеми силами пытается отогнать. Замахнувшись чересчур высоко в своей цели, он будто хочет наказать себя, а может, загладить вину. В этой схеме есть что-то глобально неверное — мысленно отметил он, каким-то ясным, далеким от всего уголком сознания. Оттого что у этого чувства вины есть определённая причина, оно делается ещё пагубнее: он чувствует себя неправильным, бесполезным, плохим, и стоит только поднять голову от книг и кипы бумаг, как тут же захлестывает со всех сторон неприязнь к самому себе и эта неприязнь разъедает всё сильнее. В какие-то беспросветные моменты приходится взбадривать себя медикаментами и со временем это стало превращаться в самую настоящую зависимость, которая выжимает так, что он едва ли замечает, что творится вокруг. — Ты о чем думаешь? — прервал Дазай компанейское молчание. Он сидит на чужом футоне, откинувшись на локти. Доппо с минуту странно поглядел на него и свёл брови, потом моргнул и помотал головой. В падавшем из окна свете он показался тщедушным, болезненно белым. Его осязаемой силой тянет вниз, земля уходит из-под ног круговертью. Куникида зевнул и потянулся так, что в просвете между штанами и футболкой показалась полоска живота: впалого, мертвенно-бледного, будто у постящегося святого. — А? Ты о чем? — Ты такое лицо сделал, будто проводишь сложнейшую хирургическую операцию. — Осаму смотрит светлым, неприручённым, беспечно властным взглядом. — Чего ты выдумываешь. — Тихонько ответил он, похоже печальнее чем намеревался. То что кто-то может быть столь внимательным и понимающим по отношению к нему, что кто-то может посвящать так много времени его заскокам, несомненно, поражает. В лучах его внимания Куникида не чувствует себя одиноким, а иногда, когда Осаму не пытается действовать на нервы, он даже ощущает что-то вроде счастья или даже благодарности. И все же, несмотря на все это, ощущение такое, будто дух его переменился на каком-то химическом уровне: словно в душе нарушился кислотный баланс и из него выжгло всю жизнь. Он будто погрузился в беспамятливый дурман, в искривленную, как сновидение, версию своей прошлой жизни. Часы показали цифру, которая в идеальном распорядке означает время сна. Куникида снял очки и примостил их на тумбочку, босыми ногами протопал к футону, молча спихнул Дазая на пол и улёгся поверх покрывала. Но шатен, ничуть не обиженный, прикатился обратно и обхватил его за талию, Куникида, растерявшийся от такой наглости, с минутку полежал так, не зная как же поступить. Дурманное спокойствие окутало его сокровенной сладостью, которая ощущается только в глубочайшем, волнующем кровь ладу правильности: так сердце бьется ровно и размеренно, когда ты рядом с любящим человеком, который никогда не причинит тебе вреда. Наконец, совсем застыдившись, идеалист попытался отодвинуться от него, а тот только вздохнул и притянул поближе. В какой-то миг Доппо уснул, убаюканный его дыханием и хрипловатым, чудным от сонливости бормотанием. Он понимает, что не сможет объяснить все это, не выставив случившееся чём-то более серьезным, чем оно было на самом деле, но какая уже разница.

***

Проснулись они вцепившись друг в дружку, как потерпевшие кораблекрушение. Без очков всё плывёт, дрожит разводами, еле сфокусировавшись на часах он увидел, что будильник зазвенит через семь минут. Это время прошло странно: оба не спали, но продолжали лежать в обнимку в полной тишине. Идеалист выключил раздражающую трель, надел очки, полистал «идеал», в очередной раз сверившись со временем поковылял в ванную, а взглянув в зеркало не узнал себя: щеки впали, линия подбородка стала пугающе четкой, v-образной, под глазами залегли синеватые тени, кожа белая и шершавая, как мелок. Шатен подкрался (ну что за дурная манера) сзади и обнял, прислонившись к его спине и увернулся от попытки ткнуть его локтем в живот. — Приём Хаймлиха делается немного не так, — снисходительно усмехнулся Доппо и Дазай засмеялся, кажется, ему действительно стало весело. Глаза заискрились будто вся дивность момента осела на самом кончике языка мимолётностью, которую вдруг стало возможно описать. Слова посыпались из него, как лепестки вишни весной, говорит он долго, без тем, без толку, но идеалист внимает каждую реплику. — Кстати! Я тебе сделал кое-что. Дай-ка руку. Вот. Узнал что это? — По детски вдруг залепетал Осаму, горя от восторга. Куникида растерянно повертел в руках остроконечное оригами из зелёной бумаги и озадачено поглядел на шатена. — Это же лягушка, неужели не видно? Смотри, если на неё вот тут нажать, она запрыгает.