Месть или чувства?

В утреннем воздухе еще чувствовался пронизывающий весенний холодок, когда Чоны собрались, чтобы послушать Намджуна о дальнейшем житье-бытье. Тэхён возился у раковины с грязной после завтрака посудой, но слышал каждое слово. — Техас забит говядиной. За голову я могу выручить три, самое большее четыре доллара. С такими ценами «Чон-Хаус» не продержишь. — С такими ценами даже скота не выкормить, — согласился Чимин. — Больше выручишь за зерно. — Хоть в шерифы возвращайся. — Нам виновато покосился на Джина и встретился с его расстроенным взглядом. — Не беспокойся, милый, в законники я больше не пойду. — Есть какая-нибудь идея? — поднял голову Чонгук. — Если бы удалось перегнать стадо на север, к Абилину, мы получили бы за одну голову по сорок долларов, — торжественно сказал Намджун. Тэхён отложил полотенце и повернулся к говорящим. Все Чоны изумленно уставились на Намджуна, а у Джина от удивления открылся рот. Наконец Чим прервал молчание: — Чисхолмский путь. Намджун кивнул: — После переправы через Ред-Ривер шестьсот миль прямиком на север. — Н-да, но три сотни из них по территории индейских племен. — Слова Гука заставили Тэхёна насторожиться. — Знаю, Гук, знаю, но враждебные из них только команчи и киова, а остальные проезжих не трогают. К тому же я слышал, что большинство банд команчей двинулись на север, в Вайоминг. Чанук говорил мне об этом на прошлой неделе в городе. В прошлом году они перегоняли стадо длиннорогих в Абилин. Он сказал, что по всему пути луга с прекрасной травой и много водопоев. А хлопоты доставили совсем не индейцы, а джейхокеры. — А кто они такие, джейхокеры? — встрепенулся Джин. — Орудуют в Канзасе и хуже каторжников, — объяснил Нам. — Хотя изображают из себя законников и требуют плату со всех, кто пересекает Канзас. А у тех, кто не может с ними расплатиться, забирают скот. И не останавливаются ни перед чем, даже перед убийством. — Да это же форменный разбой! — возмутился Джин. — Конечно, — согласился Чимин. — Но к тому времени, как стада достигают Канзаса, большинство старших погонщиков не хотят неприятностей и предпочитают лучше откупиться, чем рисковать жизнью гуртовщиков. — Гурт был большим? — поинтересовался Чонгук. — Около тысячи голов. — А старший гуртовщик?.. — Ю Аин, — ответил Намджун. Гук покачал головой: — Черт побери! Ю Аин — лучший гуртовщик в Техасе. Резвее любого бычка. — Так вот Бен Уорд сказал, что в Абилине объявился некий Маккой, который ударил по рукам с железнодорожниками и скупает всю техасскую говядину, как только скот оказывается в городе. В шестьдесят седьмом на Север перегнали только тридцать пять тысяч голов, в прошлом году уже семьдесят, а в этом ожидают до трехсот! — И сколько у Чанука было верховых? — поинтересовался Чим. — Десять погонщиков, не считая самого Чаука и стряпухи. — А сколько голов у тебя, Намджун? — Думаю, после клеймения будет около четырехсот. На этот раз Чимин присвистнул: — Четыре сотни голов! — Теперь понимаешь, в чем разница продавать их здесь или там? Шестнадцать сотен долларов и шестнадцать тысяч — это совсем не одно и то же. — Откуда, черт подери, у тебя четыреста голов? — Изумленное выражение не сходило с лица Чимина. — В прошлом году я привел тебе двести. — Я считаю с телятами, — улыбнулся Нам. — Твой бык даром времени не терял. На северных пастбищах у меня около трехсот клейменых коров. И я уверен, около сотни разгуливает по полям. — Думаешь, они твои? — хмыкнул Чонгук. — Я слышал, что кража скота в здешних краях по-прежнему запрещена. — Конечно, есть и приблудшие, — признался Намджун. — Надо будет отделить их от стада. Но мы имеем полное право ставить клеймо «Чон-Хаус», если обнаруживаем на наших пастбищах корову или теленка. — Но как ты узнаешь, имеет ли силу старое клеймо перед тем, как присваивать корову? — заинтересовался Джин. — По последнему изданию каталога. Если в нем нет какого-нибудь клейма, значит, оно не зарегистрировано — можно смело его перечеркивать и ставить свое. — А как это делается, папа? — подал голос маленький Бэки. — Очень просто, сынок. Поверх старого клейма наносится крест, а рядом выжигается свое. — Ух ты! — Глаза мальчика широко раскрылись. — Но корове же больно! — Когда предполагаешь тронуться, старшой? Намджун повернулся к Гуку: — Думаю, в середине июня. Месяц понадобится, чтобы собрать стадо и разобраться с клеймами. — А сколько времени займет перегон? Джун развернул карту. — Вот путеводитель. В нем обозначен путь. Братья склонились над столом, и Намджун повел пальцем по бумаге. — Если следовать по Ред-Ривер на восток, дней через десять можно выйти к станции Ред-Ривер. Сами знаете, лучшей, чем там, переправы не найдешь. — Да, твердый песок и все удобства, — ухмыльнулся Чонгук. — А оттуда около двух месяцев до Абилина. — Нам выпрямился и с надеждой посмотрел на братьев. — Четыре месяца туда и обратно, и дорога сносная, — заметил Чимин. — По мне, звучит недурно. — Но переправ хватает, — признался Джун. Он снова склонился над столом и показал на карту: — За Ред-Ривер Уичито, Канейдиан, Симаррон, Арканзас и потом уж Канзас. — И нас трое на четыре сотни голов скота, — скривился Чим. — Беру свои слова обратно. Нетрудной дороги ждать не приходится. Намджун сложил карту: — Конечно, не мешало бы побольше людей. Но всех погонщиков разобрали крупные фермы. — Я могу поехать, — послышался голос Тэхёна. До сих пор он молчал и только прислушивался, понимая, что Чоны обсуждают свое семейное дело, в которое ему лучше не соваться. Тэхён сочувствовал обеим спорящим сторонам: Намджун надеялся на перегон, потому что от него зависела судьба «Чон-Хауса», а Чимин и Чонгук не могли не понимать, что троим альфам дорога не под силу. Изумленные братья подняли головы и не сводили с омеги глаз. — Я могу поехать, — повторил Тэхён. — Скот я никогда не гонял, но в седле неплохо держусь и умею обращаться с ружьем. — А я могу управлять походной кухней, — вставил Джин. — Помнишь, Джун, как я правил фургоном по дороге из Миссури в Калифорнию? — И я буду помогать, — радостно воскликнул Бэки. — Я умею делать песочное печенье. — Омега с ласковой улыбкой обнял мальчика за плечи. От Тэхёна не ускользнуло, как братья обменялись многозначительными взглядами. — Никаких омег и никаких детей! — объявил Чонгук. — Ну, знаешь ли! Это мы еще посмотрим! — возмутился Джин. — Я согласен с Чонгуком, дорогой, — перебил его Чимин. — А Тэхён, я уверен, не откажется с тобой пожить, пока мы будем в отъезде. Поживете, Тэхён? — Нечего мне указывать, Чон Чимин, — вспыхнул Джин. — Я тебе не шлюха из салуна, с какими ты привык общаться. Они для таких речей только и годятся. — Ну-ну, братец, не кипятись, — попытался успокоить его Чимин. Гук молча подмигнул брату. — Мы всего лишь заботимся о твоем же благе, крошка. Джин взорвался: — Я тебя предупреждал, чтобы ты не называл меня этим дурацким прозвищем? Чонгук подавил смешок и почесал затылок: — Что-то не припоминаю. А ты, братишка? — Мне кажется, он предпочитает крошке малыша. Джин насупился и принял воинственный вид: — Вы оба хуже мальчишек. Вот погодите, устрою я вам головомойку! — Что это такое, папа? — поднял голову Бэкхён. — Скоро узнаешь, Чон Бэкхён, если станешь вести себя как дядя. Намджун улыбнулся и потянул мужа к себе на колени. — Остынь, милый. — Он нежно обнял его за талию и тихонько поцеловал. — Ты ведь знаешь, как им нравится, когда ты злишься. Руки Джина скользнули Джуну за голову и легли на плечи. Он тревожно посмотрел мужу в глаза: — Знаю. Но скажи, ты меня здесь не бросишь? Джун вмиг посерьезнел и долго не отводил от мужа взгляда. Потом торжественно произнес: — Нет, сладкий, я тебя никогда не брошу, — и перевел на братьев глаза. — Ребята, я думаю именно то, что сказал. Семью я здесь не оставлю. Вспомните, что произошло с Лихой и мамой! — Мы вовсе не думали, что ты намерен так поступить, — возразил Чимин. — Но на всякий случай решили предложить. Тэхён почувствовал на себе взгляд Чонгука и, повернувшись к нему, встретился с ним глазами. — Решай, рыжий. Думаю, у тебя есть тоже право голоса. — Не мне судить, что лучше, а что хуже, — начал Тэхён. — Но, как омега, не могу себе представить, что Джин и Бэки будут здесь в большей безопасности, чем с Намджуном. А что касается трудностей дороги… — он подмигнул Джину, — эта парочка холостяков просто недооценивает выносливости омег. — Ну что ж, — широко улыбнулся Чимин, — все стало на свои места. Похоже, старший братец, твой отряд сформирован. Держись, Абилин, — Чоны идут! Джин вскочил на ноги и бросился к двум альфам: — Я вас так люблю! Так люблю! — и расцеловал обоих. — Это должно означать, что головомойка отменяется. — Чимин ухватил его за талию, оторвал от земли и закружил в воздухе. — Ну нет, я не настолько глуп, чтобы это обещать, — взвизгнул Джин, но, оказавшись снова на полу, серьезно посмотрел на Чимина и обронил: — Большое тебе спасибо. — И, повернувшись к Чонгуку, погладил его по щеке. — И тебе, старый плут! — потом рванул обратно к мужу, прыгнул к нему на колени и обвил руками шею. — А тебя, Чон Намджун, люблю так сильно, что словами не скажешь. — Он поцеловал мужа. Тот обнял его за плечи. Поцелуй повторился, но на этот раз пылал настоящей страстью. Чимин повернулся к Бэки: — Пойдем, племянничек, объедем стадо, вдвоем посчитаем коров. Отцу и папе надо побыть наедине. — А что они хотят… Рука Чимина прикрыла мальчику рот, прежде чем он успел продолжить. Чим подхватил Бэки под мышки и вынес на улицу. Вслед за ним за порог, радостно виляя хвостом, выскочил Амиго. Тэхён взглянул на Чонгука, тот кивнул, и они оба тоже выскользнули на улицу. Бэкхён несся впереди всех, Тэхён шествовал между альфами. Все подошли к загону и остановились у изгороди. — Думаю, в дороге лошадей нам понадобится намного больше дюжины. — Чонгук поставил ногу на нижнюю жердь. — Вчера, когда мы ехали сюда, я краем глаза видел мустангов. Попробую их заарканить и привести. — Я поеду с тобой. Но сейчас я обещал Бэки посмотреть скот на северном пастбище. Махнем туда вместе? А на охоту отправимся завтра. — Ну как, рыжий? — Почему бы и нет? — Тэхёна удивило, как быстро согласился с братом Гук. Обычно он тут же начинал спорить. Но потом он понял, что Гуку приятно находиться среди родных, и засомневался, стоило ли влезать в их компанию с братом и племянником. Пусть Чонгук побудет в кругу семьи. — Я подумал и решил, что мне лучше остаться, — небрежно произнес он. — Ты хорошо себя чувствуешь, рыжий? — заглянул ему в глаза Чонгук, и Тэхён уловил в его голосе необычно заботливые нотки. — Прекрасно. — Так вы не против, что мы вас покидаем? — поинтересовался Чимин, когда маленький отряд был готов тронуться в путешествие и Бэкхён уже устроился перед ним в седле. — Не беспокойтесь, я найду себе занятие, — ответил Тэхён и помахал рукой. Он вернулся в сарай и, заметив в углу несколько корыт и лоханей, вспомнил, что в седельных сумках у Чонгука полно грязной одежды. Самое время устроить грандиозную стирку! Молодой омега вытащил на улицу корыто и поставил на решетку, которой пользовались, чтобы нагревать воду, развел огонь и в ожидании, когда над корытом заклубится парок, протянул между деревьями веревку. Потом снял с сеновала седельные сумки, вывалил на землю их содержимое и запихнул внутрь опять — все, кроме кипы грязной одежды. И наконец неодобрительно оглядел себя. Его одежда тоже явно нуждалось в стирке. Тэхён нырнул в сарай, быстро сбросил все и влез в штаны и рубашку Гука, которые ему приходилось носить и раньше. Сначала он выстирал свою одежду, развесил её на веревке и только тогда принялся отскребать штаны и рубашки Чонгука. Весело посвистывая, Тэхён выхватил из кучи рубашек ту, что была на Гуке в день схватки с индейцами. Он расправил её и увидел, что на ткани запеклась кровь. Тэхён встряхнул рубашку, и в этот миг из кармана вылетел какой-то предмет. Поражённый, не веря собственным глазам, он уставился на медальон — бесценный медальон, который он считал навсегда потерянным. Ликуя, Тэхён сел на землю, открыл крышечку и впился взглядом в изображение дорогих лиц. Но вот первый порыв счастья прошел, и он задумался, каким образом медальон оказался в кармане рубашки. Сердце его подпрыгнуло и ухнуло до самых пяток. Все это время медальон был у Чонгука! Откуда он его взял? Почему ничего не сказал ему? Он ведь знал, как Тэ дорожил медальоном! Что это — злая шутка? Неужели ему доставляло удовольствие наблюдать его горе? Не может быть! У Чонгука была семья. Он видел родных живыми, разговаривал с ними, они все вместе смеялись. Тэхён этого счастья был лишен навсегда. И вдруг он с отчаянием осознал, что Гуку на это наплевать — несмотря на все испытания, какие им вместе пришлось пройти, несмотря на близость. Беспощадная правда заключалась в том, что все это для него ничего не значило. Тэхён закрыл руками лицо. Нет, здесь нечто большее, чем злая шутка! Это жестокость! Чонгук был именно тем человеком, каким он его однажды назвал, — низким. Жестоким и бессердечным. И как он мог заблуждаться и полюбить такого человека? Считал, что присущее ему особое благородство искупает грубость. Что силой своей любви он сможет заставить полюбить и себя. Глупо. Наивно, по-детски и ужасно глупо. Но теперь мечтания рассеялись, пелена не застилает глаза и он отчетливо видит правду — ту, что раньше ему мешала понять влюбленность. Чон Чонгук на любовь не способен! Когда у Тэхёна раскрылись глаза, в сердце осталась одна саднящая рана. Давящая и глубокая, которая стискивала грудь и не давала дышать. Тэхён заплакал — и горячие слезы жгли не только глаза, но и само сердце. — Я любил тебя, — всхлипывал омега, — и надеялся, что сумею изменить… Надеялся заставить поверить в любовь. Но я ошибался. Ты своего добился — я больше не буду тебе мешать. Я ухожу. Ты остаешься один. Ты недостоин моей любви, Чон Чонгук. И смилостивься, Господь, над омегой, которой суждено влюбиться в тебя!