Игра Великих

      ― Госпожа, не поддавайтесь гневу… ― тихо протянула Акиле, мимолётно оглянув Лале и тут же опустив глаза в пол, передавая из светлых рук карамельного цвета платье, что переливалось такими тёплыми оттенками под солнечными лучами, которое проникало в комнату через открытые нараспашку окна. Лале устремила бушующий взор в сторону девушки, которая вновь подала тихий голос, что пытался наставить Госпожу на верный путь:       ― В гневе Вы можете натворить ужасных вещей, а за ними и последствия ужасные… Нужно действовать холодно и рассудительно, руководствуйтесь разумом, а не бурлящими эмоциями… ― Страх в голосе чувствовался с каждым словом всё сильнее, он нарастал с каждым звуком, который она сумела издать в столь напряжённый момент. Воздух становился всё гуще и гуще, всякий вдох давался раз за разом труднее, ведь кислород будто обволакивал всё липкой патокой изнутри и не давал насладиться комнатной свежестью. Гнев отступал. Отступал медленно и неспешно, выпускал Лале из своего омута, что состоял из непроглядной вязкой тьмы. Ей не нравились слова Акиле, хотелось пойти наперекор и прогнать прочь девушек из покоев, но что-то нетронутое канчуком ярости говорило об обратном, просило остановиться и подумать. Они ― единственные пока союзники, а значит и могут стать последними, если вести себя столь неразумно.       ― Что предлагаешь делать? Таким как Кара-хатун только языки вырвать, ― прошипела Лале, расправляя светлое платье в руках, готовясь надеть его на себя. Она провела пальцами по податливому бархату и чувствовала, как каждая маленькая ворсинка щекотала мягкую кожу, оставляя за собой приятное покалывание. Гнев был таким липким и неприятным, что было ощущение скованности, которое так скоро хотелось побороть и избавиться от него, выпустив наружу эту гнетущую дымку.       ― Возьмите её хитростью, Госпожа. Создайте для неё такие условия, в которых она будет вынуждена замолчать.       ― Ты права, Акиле. Я знаю, что нужно делать. Я оденусь, и мы пойдём в гарем. Прямо сейчас, ― решительно отчеканила Лале-хатун, глядя на себя в зеркало, что обрамлено золотыми узорами, состоящих из различных выкованных цветов и девичьего лика в профиль, кое украшали золотые птицы. Она не узнавала эту девицу в отражении, она была совсем чужой и незнакомой. Лицо бледное, будто мертвецкое, губы не пылали былым пунцовым цветом, они будто сливались с тоном её кожи и выделялись только при разговоре, не более. Глаза. Только глаза выглядели как две чёрные пуговицы на белом полотне, поблёскивали от любого касания света солнца или одинокой луны. Сколько не блестели они от радости невообразимо долго, уже не сосчитать. Приглядевшись, она заметила и то, что значительно поубавила в весе, да так, что вот-вот должны были проглядываться её кости, не взирая на плоть.       ― Здравствуй, Лале. Новая Лале, ― проговорила девушка медленно и довольно громко, не отрывая взгляда от зеркала, точнее, от той девушки по ту сторону стекла.

***

      В гареме как всегда стоял гул, к которому так привыкли все жители дворца, которым хоть раз пришлось проходить мимо этого места. Девушки суетились и сплетничали, обсуждая каждый шорох даже в самом тихом уголке, а отношения султанской семьи никогда не оставались нетронутыми или незамеченными, ведь это самая интересная тема для обсуждений. Каждая наложница строила свои догадки по поводу того, что происходит в покоях Султана, кто к нему ходит и когда, а уж после ситуации с Лале, всем стало в разы веселее обсуждать происходящее. Глубоко в прогнивших душах таилась зависть. Все завидовали Лале, ведь она могла позволить себе двух помощниц, смогла войти в покои султана и делала то, за что других бы казнили. Но никто не вникал в то, что творилось внутри этой «счастливицы» и через какие муки ей пришлось пройти, чтобы сейчас перед ней распахнулись двери гарема и все преклонились в почтительном жесте.       ― Госпожа, с чем пожаловали? ― пролепетала улыбчивая Гюль-хатун, с неподдельным интересом оглядывая молодую девушку перед собой, гордо расправившую плечи и подняв подбородок так, чтобы создать иллюзию высокомерия и ни в коем случае не показать слабых мест. Здесь нельзя показывать слабостей, осудят и проедят до костей каждую мелочь.       ― Пришла оглядеть наложниц. Может, возьму кого-то служить. ― Стоило её словам разлететься по всему помещению, как каждая из девушек подняла голову и окинула юную госпожу взглядом, наполненным надеждой и рвением оказаться служащим у члена султанской семьи. В толпе пробежались шёпот и тихий смешок, но громкий возглас стоящей сзади Ренки-калфы приглушил его, заставив девиц умолкнуть:       ― А ну тише! Ишь чего удумали!       ― Не горячись, Ренки, ― хладнокровно произнесла Лале, шагнув дальше и подозвав к себе двух верных девушек одним лишь движением пальцев, ― лучше покажите мне девушку… Как же её… Кара-хатун, точно! Говорят, хорошая, а значит, и на службе будет верной.       Повисла тишина. Лишь две калфы приоткрыли рты от шока, ведь всего несколько минут назад Лале грозилась прикончить эту болтливую змею, а тут собирается взять её к себе на службу, даже не заикнувшись о том, как расправилась бы. Из толпы шагнула лишь одна наложница с волосами цвета карамели, что рассыпались по плечам и закрутились в локоны в то же мгновение; глаза цвета зелёного леса засверкали как два изумруда, заискрились высокомерием и самодовольством. Тёмное одеяние небрежно качнулось вперёд, оголив крупные ноги и осветив мраморную кожу щиколоток, а затем также скрыв их плотной тканью.       ― Кара-хатун, моя девочка. ― Лале чувствовала вскипающую внутри злобу и старалась умерить её глубокими вдохами, но это лишь подначивало к активным действиям в сторону предательницы, что раздражала лишь одними растянутыми в улыбке пухлыми губами. ― Не хочешь прогуляться?       ― Я с удовольствием, Лале-хатун… ― пролепетала девица в ту же секунду, испуганно опустив бегающий взгляд в пол в надежде избежать испепеляющего взгляда Лале, который устремился в сторону провинившейся девушки.       Она явно не почувствовала никакого напряжения, когда пошагала вслед за юной госпожой, что лишь усмехалась своим почерневшим мыслям, будто поддакивая внутреннему демону. Чувствовала это невероятное желание одержать победу путём жестокой мести и расправы, оно кружило вокруг плотным роем, шумело в ушах и пробиралось под кожу, растекаясь вместе с кровью. Боль. Хотелось причинить боль этой несносной девице, показать ей то, что одно кривое слово с поганого рта может причинить намного больше вреда, чем она могла себе представить. Тихий стук небольших каблучков раздавался по узким мраморным коридорам, отбиваясь от стен и долетая до ушных раковин двух девушек, что брели в абсолютном молчании в неизвестном направлении. По крайней мере, не знала этого одна лишь Кара-хатун, которая покорно шла в ногу с озверевшей девушкой. Воздух вокруг Лале грозился вот-вот воспламениться, хватило бы одной лишь искры, чтобы прямо сейчас всё и закончилось.       ― А сколько платить будете? Если служить возьмёте. ― Прозвучало так нагло и бесцеремонно, что по телу кареглазой пробежал разряд тока, ужаливший в самое сердце. Спрятанный под пышными рукавами кинжал покоился в маленькой девичьей руке, запотевая от жара ладони. Она несла его со своих покоев, крепко держала в руке и молилась, чтобы он не выпал и никто его не увидел, за что Лале могла поблагодарить портного за плотные ткани рукавов, что ничего не просвечивали. Потирая кованую рукоять холодного оружия, она лишь сглотнула слюну, достаточно шумно выдохнув.       Коридоры становились всё извилистей, становилось больше проходов и уголков, в которых можно было бы скрыться от чужих недоброжелательных взоров, винтовые лестницы ввели вверх и вниз, в зависимости от того, куда направлялась заблудшая душа. Лале планировала прогуляться в зелёных садах дворца, пока отступила боль в животе и ссадины не так сильно давали о себе знать, подышать свежим воздухом, разобрать все запутанные мысли. В последнее время это было более чем необходимо. Нужно больше времени на осознание того, что происходит, что произошло и что будет происходить. Перед глазами предстал закрученный спуск вниз, величественная арка открывала вид на свои тёмные владения, в которых мало что можно было разглядеть. Дворец пустовал. Все слуги и наложницы были в основном сосредоточены где-то на верхних этажах, меньше ― на улице. Лале знала это.

Знала, что никто не увидит.

      ― А сколько ты слухов новых распустишь, столько и заплачу. ― Вдоволь насытившись собственными слезами, страданиями, ненавистью ко всему, что только есть в этом дворце, Лале без капли сожаления протянула руку к нежной спине Кары, с силой толкнув и заставив потерять какое-либо равновесие. С грохотом падая и ударяясь об углы каменных лестниц, Кара сумела лишь издать тихий стон, что перебил дыхание на некоторое время, а затем снова сменился тупой болью в области рёбер, ног и рук. Казалось, если посмотреть с той высоты, с которой смотрела Лале, то конечности хатун вывернуты под неестественным углом, заломлены. На секунду Лале показалось, что она услышала хруст её костей, но это всего лишь секундная иллюзия, которая сменилась тихим завыванием с уст бедной девчушки.       ― Продажная девка… А знаешь, что с тобой может сделать такая «продажная»? ― Русоволосая спускалась медленно, надменно оглядывая лежащее на холодном полу тело, которое кое-как пыталось перевалиться на другой бок, чтобы ослабить боль из-за сломанного ребра. Шаг за шагом. Ступенька за ступенькой. Кара знала, за что её наказывает Лале-хатун. Знала, что когда-то придётся поплатиться, но не думала, что так скоро. Кареглазая оказалась совсем рядом с плачущей и воющей от ломоты девушкой, присела рядом и нежно провела рукой по светлой щеке, будто успокаивая перед моментом, который вселит страх в душу рабыни на долгое время.       ― Смотрю, ты прикусила язык. Бедненькая, как же так… ― Опьяненной гневом и жаждой мести Лале хватило всего нескольких секунд, чтобы схватить за горло светловолосую и сжать с такой силой, чтобы ей пришлось приоткрыть рот и попытаться словить хоть немного воздуха, не поперхнувшись кровью из разбитой губы и прокушенного языка, что напоминал о себе пульсирующей болью. Крепко сжав в руке заточенную сталь, девушка совсем позабыла о существовании совести и всех её отраслей, которые могли бы грызть её за сей поступок, стало наплевать на то, насколько ужасно её деяние. След от зубов на прокушенном языке давал примерный ориентир, где будет достаточно, сколько потребуется для молчания этой чёртовой змее. Молниеносное движение рукой, и отсечённая плоть упала рядом с кровавой лужицей у рта Кары-хатун, которая уже не сдерживала громкого рёва и пыталась кричать, испуганно глядя из-под опущенных ресниц на Госпожу, что быстро протирала лезвие об окровавленную, некогда тёмно-синего цвета одежду рабыни, ткань которой так быстро впитывала вязкую жидкость. В воздухе повис запах металла, который неоднозначно поделился на запах крови и уже спрятанного ножа, и втягивать его носом было не самым лучшим удовольствием.       Боль нарастала и не давала о себе забыть. Лежащий рядом кусок языка истекал кровью, выпуская последние её остатки, а испачканный рот всё не закрывался, издавал звуки, похожие на звериный вой. Очищенный от остатков крови кинжал оказался спрятан под пышным непрозрачным рукавом, что позволило девушке ухватиться за плечи полуживой Кары и затрясти её, будто в припадке, создав для Лале образ невиновной:       ― Кара-хатун! Помогите! Кто-нибудь! ― закричала Лале во всё горло, наигранно похлопав по лицу увядающую наложницу. Страдальческое лицо кареглазой было похоже на то, что отразилось в день казни, но сейчас оно выдавало наслаждение и сомнение, которое можно было замаскировать плачем или громкими всхлипами. Выдавив слёзы и угрожающе шикнув в сторону тянущейся к ней Кары, шатенка закрыла себе рот, сдерживая испуганный крик, что грозился перетечь в громкий смех, который выдал бы сей ужасный поступок с избытком.       На шум сбежалось всего несколько человек, которые отскочили от двух девушек как ошпаренные, зажав рот рукой и нашёптывая молитвы, раз за разом упоминая Аллаха. Один худощавый евнух позволил себе позвать на помощь остальных, которые могли бы оказаться на этом этаже, но никому не посчастливилось этот крик услышать, поэтому плачущую и бьющуюся в истерике Лале ему пришлось оттягивать самостоятельно, успокаивая девушку и убеждая в том, что она не виновата.

Всё идет как следует .

***

      ― Госпожа, что Вы наделали… ― запричитала Акиле, как только вывела Лале под руку подальше от уже кипящей людьми лестницы, что глупо улыбалась и покорно шла за славянкой, в безумном помутнении оглядывая всё вокруг. ― Вас же могут ждать проблемы теперь! О, Аллах, не дай затмить разум дьявольскими помыслами!       ― Разве я виновата в том, что Кара-хатун упала? ― невинно протянула Лале-хатун, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту, из-за которой вынуждена была остановиться и попытаться отдышаться, сдерживая рвотный позыв из последних сил. Вероятно, вид крови спровоцировал такую реакцию организма, он же и вызвал воспоминание о том, какие улыбки и гримасы застыли на лицах казнённых парней, когда головы их покатились по пыльной земле. Мурашки тут же пробежали по коже после подобной мысли, но после попытки отогнать пришедшее виденье девушку начало мутить лишь сильнее. Нужен свежий воздух.       ― Вам плохо, Лале-хатун?       ― Кровь, везде кровь… ― Не успела и слова вымолвить Лале, как всё содержимое желудка с характерным звуком оказалось на полу, по которому она ступала в надежде дойти хотя бы до покоев. Жжение в горле и мерзкое послевкусие рвоты только ухудшали её состояние, тело начало знобить и покалывать, как обычно бывает при разного рода отравлениях. Хотя Лале была уверена, что на это повлиял отрезанный язык Кары-хатун, которая теперь скорее всего не сможет произнести ни слова, если выживет.       ― Ты сошла с пути. Разве это наша Лале? ― эхом донёсся мужской голос совсем рядом, казалось, возле самого уха, но рядом находилась одна лишь Акиле, что помогала Госпоже прийти в себя различными способами, также пытаясь довести её до покоев. Но ни единого мужчины рядом. ― Кем ты стала, взгляни. Убийца!       ― Аслан…? Я не такая… Она сама упала! ― Глаза её метались в поиске знакомого призрачного очертания фигуры Аслана, но все попытки были тщетными, ведь не задерживался этот образ на одном месте, а оказывался в совершенно разных местах: то ближе, то дальше от испуганной барышни.       ― Я всё видел, Лале. Как ты резала ей язык, как насмехалась над ней. У-б-и-й-ц-а. ― голос становился всё менее отчётливым, рассеивался в дурманном воздухе и доносился лишь обрывками, что казалось девушке ещё более пугающим, ведь даже такие слова, которые не смог бы сказать Аслан в её сторону, казались родными. Не хотелось отпускать сие видение, росло желание остаться подольше рядом. Лишь бы он не уходил. Но страх перед неизвестным так больно бил по вискам, что в который раз Лале пришлось схватиться за голову и с силой надавить на больные точки, стараясь хоть как-то ослабить этот отбивающий ритм.       ― Я не такая! Не верь, нет! Я не убивала её!       ― Лале-хатун, что с Вами?! ― закричала Акиле, когда настигла её неугомонная паника, а усилилось её действие в разы, стоило только Лале ещё раз вскрикнуть имя друга и упасть на пол без сознания, оказавшись прямо у ног калфы, что тут же начала звать на помощь, в истерике пытаясь поднять свою Госпожу.

***

      ― Лале, как ты посмела…?       ― Влад, я правда не знаю… Я была так озлоблена, что не могла себя контролировать! Она говорила такие гадости, что и мерзко было это воспринимать на слух. ― Запущенные в волосы ладошки судорожно сжимались в кулачки, прихватывая их у самого корня и причиняя несильную боль, отрезвляющую, которая казалась Лале полезной в некой степени. Принц Валахии неотрывно оглядывал свою возлюбленную и не смог узнать ту, которую так любил. Мог, но на это потребовались бы минуты, часы, а может, и недели. Девушка скрывалась в плотной вуали тьмы, окутывала себя ею, как лучшими шелками, открывала этой тьме свою душу и разум, уберегая одно лишь сердце. Но и оно чернело. Покрывалось тёмными язвами, что каменели спустя недолгое время, делая Лале всё более безразличной и чёрствой. Ненависть и боль сделали из неё ту, которая не верила больше в чудо. Никакого чуда. Здесь есть только боль и мучения ровно до тех пор, пока ты не уйдёшь на вечный покой, но даже там нет гарантии, что когда-либо сумеет её душа найти спокойствие.       ― Я не знаю, что сказать. Ты меняешься на глазах. Рушишь себя и всё, что есть вокруг. Неужели твоя душа так мучается, что ты не можешь не поделиться своей болью со всеми? ― Влад медленно, но уверенно подходил ближе, также окутанный мраком бренной ночи, которая стояла на дворе. Этот заброшенный домик был единственным местом, которое хранило все их слова и тайны, помнило все их поцелуи и объятия, берегло слёзы и утаивало крики боли. Его руки обрамляли её личико так, что Лале была вынуждена поднять голову и оторвать взгляд заплаканных глаз от подола собственного платья, на котором расплылось пятно багровой крови. ― Мне так больно, Влад… Я не сумею с ней справиться, я чувствую его касания, чувствую его поцелуи…. Такие отвратительные… Помоги, пожалуйста. Забери меня с собой, умоляю! Забери туда, где мне будет спокойней! ― упав в объятия любимого, Лале не сдерживала рыданий, чувствуя, как остатки доброго и живого извиваются внутри неё, причиняя режущую боль, они ищут спасения, просят помощи, но мгла ненависти тушила эту искорку, не давая вырасти. Чем дольше Лале испытывала злость, тем безразличней она становилась, не считаясь с чужими жизнями и желаниями.

Она становится монстром.

      ― Я не стану тебя забирать, милая. Не стану тащить тебя в этот мир, где ты не сможешь найти покоя. ― Поцелуй на её макушке отдался холодком, и по телу Лале пробежали мурашки. Холодные губы возлюбленного коснулись волос, а руки обвили её тело так, что ледяные иглы пронизывали все участки её кожи, что поддались его влиянию.       ― Но мне и здесь покоя нет. От меня все отвернулись, я стала грязной и…       ― Ты не грязная, запомни. Мехмед… Этот шакал ответит за всю ту боль, что причинил моему лучику света, который меркнет в порыве отомстить за всё. Воспламенишься ― не заметишь, погаснешь ― окаменеешь. ― Прижав покрепче трясущееся от холода тело, он оставил единый робкий поцелуй на тыльной стороне девичьей ладони, так тепло усмехнувшись. Боль в его очах плескалась синим морем, но что мог сделать тот, кто и при жизни был без права голоса, без права на действие.       ― Не оставляй меня, прошу… Только не сейчас, только не тогда, когда я нуждаюсь в тебе! ― прошептала юная госпожа, вцепившись в одежду Дракулы, что лишь сейчас попытался сделать шаг назад и отступить от страдающей возлюбленной. Видел и знал, что причиняет ей боль, но она всегда рассчитывала на него. Всегда знала, что он не оставит её. И он не сделает этого.       ― Я буду рядом. Я всегда буду рядом.       Прикосновение холодных пальцев к расслабленному лицу казались до боли знакомыми, на некую секунду проснувшаяся девушка подумала, что сон стал явью и она ощущает касания любимого ею Влада, но увы, зрение её не обмануло, из-за чего пришлось резко изменить положение на сидячее. Рука мужчины плавно скользила по шее, не касаясь блёклых гематом, прошлась по ключице и продолжила свой путь вниз по рёбрам, пока не оказалась у оголённого бедра. Лале молча сглотнула подкативший к горлу ком из страха и отвращения, но шелохнуться не удалось совсем.       ― Доброе утро, моя певчая пташка. Долго же ты спишь, уж думал, что и позже обеда не проснешься. ― Ласковый тон Мехмеда пугал. В памяти всплывали его угрозы в ту ночь, те ядовитые речи, которыми он отравил её сердце и душу, те резкие и грубые толчки, после которых дикая боль сковывала таз и ноги, до самых кончиков пальцев и пят.       ― Что ты тут делаешь? ― испуганно проговорила Лале, натягивая на себя тонкое шёлковое покрывало, которым старалась уберечь собственное тело от жара его рук, который испепелял не столь от накала температур, а от призрачных воспалённых язв на коже. Мужчина усмехался. Ему нравилась такая Лале: растрёпанные волосы, бледная кожа и впалые щёки, виднеющаяся из-под ночного одеяния ключица, глаза, что ищскали помощи и отклика во всем. Этот испуганный взор его забавлял. Нравился он ему до жути.       ― С Султаном общаются на «Вы», Лале-султан. ― Мехмед провёл рукой по коротким смоляным волосам и вновь заулыбался, приблизившись к лицу Лале и прикусив собственную губу в ожидании поцелуя. Но в ответ юная госпожа лишь округлила очи, отодвинувшись как можно дальше от самодовольного султана, который не успел схватить её за руку и остановить, не дать избежать сладкого прикосновения их губ. Что-то в его каменном сердце ёкнуло, когда русоволосая натянула ткань до самых глаз и снова окинула его испуганным взглядом.       ― Я не султанша. И никогда ею не была. И не буду.       ― Давай отложим ссоры на потом, моя юная госпожа. Я пришёл, чтобы извиниться перед тобой. В ту ночь я был слишком грубым, причинил тебе боль и наговорил того, чего не стоило произносить когда-либо. Каюсь, виноват перед тобой. Но надеюсь, что в следующий раз ты проявишь свою любовь ко мне должным образом и я не причиню тебе вреда.

«В следующий раз…»

      ― Не бывать следующему разу! Нет! ― вскрикнула Лале, выхватив лежащую рядом зелёную подушку, попытавшись защититься от невидимой угрозы, которую она чувствовала каждой фиброй своего тела. Ему нельзя доверять. Ни в каком случае. Какими бы сладкими речами он не говорил, как бы не ласкал слух словами, схожими на шёлк, верить не разрешал остаток здравого разума, который ещё не успел обратиться в подобие монстра, в подобие всех тех ночных кошмаров.       ― Уверен, что скоро ты изменишь своё мнение. А ещё я надеюсь на то, что ты когда-то подаришь мне чудного шехзаде. Верно ли я говорю? ― Его движение было похоже на то, что обычно отточено до автоматизма, ведь потянувшись к прикрытому животу Лале-хатун, Падишах огладил его, представив округлившимся и по-матерински нежным. Ему хотелось видеть покорность в её движениях, глазах, мимике и поведении, но пока что узрел он лишь отстраненность, страх и желание спрятаться. Это видно и это чувствовалось. Воздух будто пылал, но между ними стояла каменная глыба и невообразимых размеров айсберг, который не давал пробиться горячим желаниям Мехмеда сквозь эту «броню».       ― Ты сломал меня. Сломал мою жизнь. И после этого ты просто просишь прощения? Аллах не помилует тебя, предстань ты перед Судом Божьим! ― разгневанная хатун не щадила себя и своих злостных речей на султана, зная, что ему это не понравится. Но терпеть его ей не хотелось. Это была мучительная пытка, ведь было больно делить с ним даже один воздух в комнате, который пах непривычной свежестью. Давно не было такого, чтобы свежий запах травы заполнил всю комнату и отрезвлял присутствующих. Обычно было душно и неприятно. Также Лале пыталась вспомнить то, как она очутилась в своей постели, если упала без сознания рядом с собственной рвотой и приземлилась прямо у ног Акиле, вскрикнув лишь имя друга, что привиделся перед столь помутнённым моментом вчерашнего дня. Перед глазами она увидела вновь лежащее на полу тело Кары-хатун, рот которой истекал кровью, рядом лежал её же отрезанный язык, а переломанные кости едва ли не выпирали под месивом из её собственного мяса. Вновь затошнило. На её руках кровь невинной девушки, которой просто захотелось «перемыть кости» по неосторожности.       ― Прости меня, мой свет. Лишь ты станешь моим смыслом жизни, если примешь мой подарок и мои извинения.       Лале замолчала. Она знала, что какой бы ответ не вымолвили её губы, Мехмед расценит его как согласие и улыбнётся, молча покинув покои. Стоило промолчать. Обычно она не знала меры и границ, когда стоит замолчать, особенно в разговорах с людьми, что причинили ей много вреда, но тут будто что-то её остановило, попросило держать рот на замке и не проронив ни слова, кивнуть, натянув фальшивую улыбку на уставшее личико.       Парень так и поступил. Он усмехнулся и покинул покои молодой девушки, сердце которой грозилось разорваться на части от всех воспоминаний. Он поступал с ней так жестоко, что теперь даже самые драгоценные подарки, самое ласковое отношение не спасёт его от гнева и мести, Лале знала это, прекрасно понимала и даже предвкушала, задумываясь о том, как он будет глядеть на неё стеклянными глазами, пустотой в тёмных, как ночь, очах. Впервые девушка так глубоко погрузилась в подобные мысли, раздумывая о смерти кого-либо, что на секунду в носу закололо, а глаза защипало от появления жгучих солёных слёз, просящихся освободиться. Дрожь пробрала до кончиков пальцев. Никогда ещё не было чего-то подобного, это было совершенно новое ощущение… вины? Наслаждения от содеянного? Раздумья прекратились, стоило двери распахнуться и осветить фигуры двух девушек, что так обеспокоенно глядели на Лале-хатун, которая на грани истерики шептала имя покойной матери, просила у неё помощи, которую она не могла оказать. Повторяя имя «Айше», Лале уселась поудобнее, спрятав лицо руками и сдерживая нахлынувшую волну тревоги. Боль отчаливала. Оставалось лишь чувство вины, безумного отчаяния и тревоги. Её тревожил и угнетал факт, что она навсегда останется во власти чудовища. Она будто наследовала его, становясь таким же монстром, чувствовала, что превращается во что-то жуткое и разъярённое, но что-то такое, чему необходима помощь.       ― Госпожа, как Вы себя чувствуете? ― с недоверием спросила Ренки, громко сглотнув слюну и обернувшись в сторону двери, убедившись, что она точно закрыта. ― Мы видели, как из Ваших покоев выходил Падишах. Он не навредил Вам?       Кареглазая помотала головой из стороны в сторону, потупив взгляд на блестящую шкатулку с довольно вычурной резьбой, на которой отображались неизвестные ей узоры, кроме птичек, что сидели на веточках и держали в клювиках что-то непонятное. Не могла разобрать, ведь стоит этот сундучок недостаточно близко, почти у самого зеркала, которое вдобавок и отсвечивает всё, на что только падал неприхотливый луч солнца. Сон выдался достаточно долгим и крепким, но слова Влада буквально гудели в голове, его тон с непривычным и совершенно ему не подходящим недоверием, казалось, слышится до сих пор.       По телу пробежала маленькая струйка тока, когда припомнились слова Аслана вновь. Он не мог сказать такого даже будучи в гневе. Не мог. Это был не он. По крайней мере, ей так казалось.       ― Принесите мне шербета и лимонного лукума. Уже больно хочется сладкого, ― безжизненным тоном промолвила госпожа, даже не глядя в сторону своих подруг-служанок. Калфы замечательно выполняли свою работу, в гареме их хвалили в последнее время, говорили, что ответственно подходят к своим обязанностям и быстро обучаются новому. Лале это в какой-то степени удовлетворяло. Девушки заслуживали уважение во дворце и благодаря этому её собственная персона станет сильней.       ― Лале-хатун, я хотела задать Вам вопрос… С Вашего позволения, конечно. ― Акиле неторопливо шагала ближе к кровати своей Госпожи, ведь тот разговор, что она затеяла требовал максимально близкое расстояние и минимальное количество слушателей. ― Вы произносили имя своего погибшего друга перед тем, как упали без сознания. Вы видели его, да? Я заметила, как вы искали его глазами и повторяли его имя, просили не верить.       От её слов Лале вздрогнула и тут же приняла максимально невозмутимый вид, обретая твёрдый тон охрипшего голоса, что не успел нормализоваться после продолжительного сна.       ― Мне просто показалось. Это всё тоска и боль, они в последнее время заставляют меня видеть что-то подобное. Не более. Никому не говори об этом, а то подумают, что я с ума сошла. ― А разве не сошла?       Разве она не сошла с ума с того самого момента, как казнили мальчиков, как от неё отвернулись все близкие и как её лишили чести? Разве вчерашняя ситуация с Карой-хатун не есть последствие горького сумасшествия? Она не знала. Не хотела знать. Чтобы не пустить слезу и не поддаться эмоциям в очередной раз, Лале прикусила изнутри щеку, сжала слабыми пальцами постель и глубоко вдохнула. Ещё раз. Всю ночь её мучили кошмары, об этом говорила смятая и скрученная простынь. Все вокруг неё погибают, уходят на тот свет, где им было бы лучше и спокойнее, но во снах они являются так часто, что Лале не выносила этого. Снова ей снился этот ад: злосчастное утро и кровавый эшафот, охладевшие тела Влада и Аслана, ругань с Сафие, которая заставила девушку почувствовать себя вновь маленькой и одинокой, изнасилование, что повлекло за собой сплошное отвращение и ненависть ко всему, падение Кары и кровавая лужица возле открытого рта. Неужели она стала виной всему этому? Вокруг неё одни лишь беды. Казалось, она вредит всем остальным больше, чем себе. Никто не заслуживает к себе плохого отношения, но когда жизнь перевернулась с ног на голову и пришлось ощутить горечь тоски по всему нутру, то это мнение разрушилось как карточный домик, рассыпалось и упало прямо под ноги.       ― Я никому не скажу, но я знаю, что Вы не раз видели Влада и Аслана. Они приходят к Вам, чаще всего по ночам.       ― Это просто сны, Акиле. Я до сих пор погружена в вязкий омут горя и вряд ли когда-нибудь выберусь оттуда. Кто мне поможет? Никто. Я одна. Навсегда. ― Последнее слово далось Лале так тяжело, что она запнулась и потребовалось время, чтобы сморгнуть скопившуюся в уголке глаза слезу, что вот-вот должна была скатиться по холодной щеке девицы.       ― «Прекрасная вдова»… ― тихо прошептала славянка, пронзительно глядя в застеленные тонкой пеленой слёз очи Лале, покрасневшие и болезненные. Удивительно. Сколько смысла и боли приносят ей эти два слова, раз она кивает и облизывает губы, стараясь неумело перевести тему:       ― Сейчас я перекушу и пойдём прогуляемся в сад. Я давно там не была, хотелось бы взглянуть на наши тюльпаны. Затем неплохо было бы покататься верхом на лошадях.       Как только Ренки заявилась в покои вместе с остальными слугами, подававшими сладости и холодный шербет, то тут же оповестила всех о том, что Кара-хатун скончалась от потери крови и многочисленных переломов, которые были явно несовместимы с жизнью. Помолившись за её упокой, девушки принялись за трапезу, в том числе и две калфы, которые по обязанностям своим сейчас должны находиться в гареме, но кто бы что не говорил, а воля Госпожи была для них чем-то более важным, и раз уж она пригласила их вместе позавтракать, то стоило послушаться.       Лимонный лукум отдавал приятной кислинкой, она слегка покалывала язык и расплывалась по всему рту, но тут же сменялась пряной сладостью, которая так раньше нравилась Лале. Сейчас он приносит ей удовольствия намного меньше, но он остаётся всё таким же вкусным и вполне удовлетворяет её пожелание о сладостях. Хоть что-то шло хорошо и по плану. Хоть что-то радовало и приносило удовольствие.       ― А где Шахи-хатун? Давно её не видно, ― неожиданно прервала тишину Лале, сделав глоток сладкого холодного напитка.       ― Ох, её выслали из дворца. Она поссорилась с Дайе-хатун, воспитательницей Мехмеда, а тот её выгнал и сказал больше не возвращаться.       ― Напыщенный индюк. Он пытается отгородить меня ото всех моих родных людей! Ненавижу его всеми фибрами своей сгнившей от печали души. Остаётся лишь просить Аллаха, чтобы он не разлучил нас. Вас я терять хотела бы меньше всего. ― Слова звучали как некое признание в том, что девушки ей пригляделись, что так и было. Они так часто находились рядом, что не могло не успокаивать. А как иначе, если рядом никого не было, кроме них?       ― Благодарю, Госпожа. Для нас это лучше всяких наград и похвал, ― кивнула Ренки, дожевав мягкую сладость. Вечная болтливость и энтузиазм испарялись при виде Лале, при виде Госпожи. Она вела себя более сдержанно и спокойно, нежели ранее. Взглянув на сидящую рядом Акиле, девушка поспешила отвернуться, негромко прокашлявшись. ― Я хотела бы устроить прогулку на лошадях. Поможете мне собрать волосы во что-то более симпатичное, чем птичье гнездо?       Смех девушек приятной мелодией разлился по всей комнате, стены которой давно не слышали чего-то подобного. Давно здесь не было смеха и улыбок. Это место мрачнело и было обителью всей накопившейся тоски. Шахи-хатун. Теперь без неё Лале не представляла своей жизни, хоть и в порыве гнева кричала, что ненавидит её. Это не так. Ею управляла злость и отвращение к себе. Одиночество ― то, чего она теперь боится больше всего.       Громкий стук в дверь сумел отвлечь всех троих, а распахнувшаяся дверь заставила обернуться и вглядеться в фигуру того, кто переступил порог комнаты. Незнакомый ей евнух влетел в покои быстро, запыхавшись от такой спешки. Он, торопясь, откланялся и в ужасе прошептал:       ― Госпожа, Вас вызывает к себе Наш Повелитель.       ― Так чего же ты так напуган?       ― Он просто в ярости, ему доложили о смерти Кары-хатун.