Просто ты такой неземной

— Ты можешь перестать быть таким раздражающе влюбленным и начать нормально тренироваться? — Минхо останавливается посреди упражнения и максимально угрожающе смотрит на Чонина. — Ты можешь перестать быть таким раздражительным? — не отрывая взгляда от объекта своего обожания, парирует младший. — Как ты с хеном разговариваешь? — Ли кажется не на шутку рассерженным, и Сынмин, тусующийся в нескольких метрах, выпуская стрелы одну за другой, слегка поворачивается в их сторону, чтобы проверить, все ли в порядке. — Точно так же, как хен разговаривает со мной. Минхо в ярости бросает меч на землю: его глаза поблескивают красным, ноздри раздуваются, а кулаки сжимаются. «Надеюсь, он не представляет сейчас в своих руках Чонина», — проскакивает у Сынмина в мыслях, и он поспешно откладывает в сторону лук, снимает колчан и быстрым шагом направляется в сторону потенциальной драки. Младший, наконец, поворачивается к своему командиру и, удивленный его реакцией, приподнимает брови. Минхо зеркалит его выражение лица, как бы спрашивая «чего удивляешься, мелкий?», а Чонин расслабленно улыбается и перехватывает меч крепче: — Ладно тебе, хен, с кем не бывает, — он машет оружием в сторону меча Ли, который, кстати, все еще валяется на земле, как бы приглашая поднять его и вернуться к тренировке. — Со мной, блять, не бывает, — на выдохе орет старший, наклоняясь, все-таки, за оружием, но Ян пропускает мимо ушей, потому что, если уж честно, заслужил: мало того, что действительно отвлекался, так еще и перед кем — перед Минхо, который особым терпением не славится. — Ну прости, хен, — состраивая самое милое, на какое только способен, лицо, бормочет Чонин. — Не у всех же такая выдержка бешеная, как у тебя. Уже продолживший тренировку Ли застывает посреди выпада и угрожающе щурит глаза: — И что ты хотел этим сказать, мелкий? — Что хотел, то и сказал, — хихикая, младший делает шаг в сторону и с легкостью выбивает оружие из рук командира. — Чертовы дети Гермеса, как я вас ненавижу, — ворчит Минхо, вновь наклоняясь за мечом и продолжая упражнения. — Я думаю, — вмешивается Сынмин, который все это время следил за ситуацией и был готов в любой момент прийти на помощь, но сейчас, когда опасность миновала, не отказывает себе в удовольствии побесить хена — у них вообще отношения своеобразные, — Чонин имеет в виду, что ты постоянно прожигаешь дыру в спине Джисона, да так, что бедный ребенок перестал ходить в одиночку и при виде тебя хватается за рукав одного из своих дружков. Минхо останавливается на полпути к Чонину и выглядит настолько устрашающим, что даже мелкий не решается воспользоваться этим преимуществом. Старший медленно, словно в слоумо, поворачивается к Сынмину, как бы давая тому шанс убежать, но лучник лишь спину выпрямляет и подбородок задирает повыше — любимое его движение. — Чего ты тут играешь в крокодила, хен? Я что, неправду сказал? Так почему мне вдруг должно быть из-за этого страшно? — его интонации дерзкие и несколько вызывающие, и обычно это то, за что Минхо его уважает, потому что Сынмин всегда весь такой из себя независимый и стойкий, холодный даже, но сейчас это раздражает безумно; мелкие, видимо, решили выбесить его окончательно. Ли сжимает пальцами переносицу и зажмуривает глаза, считает до пяти невероятно красивых Джисонов, потом до десяти невероятно красивых Джисонов, но где-то на седьмом сдается и рычит «заебало», бросает меч (снова) и разворачивается, быстрым шагом направляясь в сторону домика Афродиты, чтобы срочно поговорить с Хенджином — единственным, кто его сейчас подначивать не станет и по-настоящему позволит выдохнуть. Через несколько секунд, когда Минхо уже скрывается за поворотом, а младшие, до этого смотрящие ему вслед, отмирают, Чонин как бы между прочим, делая вид, что не переживает совсем, спрашивает: — Как думаешь, нам конец? — Выше нос, мелкий, — в привычной манере подбадривает Сынмин. От него это обращение кажется куда более дружелюбным, потому что Ким младшему как старший брат уже давно: они встретились по пути в лагерь, и если бы не это, Чонина бы здесь не было. — Сейчас купидончик его успокоит, и будет нам счастье. — Чего ты его так не любишь? — искренне интересуется Ян. — Неплохой вроде парень, раз Минхо терпит. — А мамаша его неплохо людям мозги пудрит, — возвращаясь к луку и стрелам, безапелляционно парирует Сынмин, — так что советую их проветрить и поменьше вестись на чужие уловки. — Как скажешь, хен, — хитро улыбается вслед лучнику, потому что любому не совсем наглухо отбитому идиоту очевидно, что Ким это говорил отнюдь не Чонину, а самому себе. Нацепляя сосредоточенное выражение лица и откладывая меч, Ян решает устроить силовую и уже даже принимает исходное положение, когда наталкивается на три пары глаз, с интересом за красными наблюдающих, поэтому поднимает брови и грубее, чем следует, выпаливает громко «чего пялитесь?». Те сразу же отворачиваются, и Чонин, конечно, не слышит, потому что до синих достаточно далеко, но Чанбин вздыхает, бормочет что-то типа «повлюблялись в на голову бешеных, а мне терпи» и тут же получает по тычку в оба плеча, потому что «мой не бешеный!» и «совсем чуть-чуть!». А где-то на другом конце лагеря Минхо орет, как достали его друзья, ломает ветки, оказавшиеся не в том месте не в то время, и обещает сделать из младших пирожки, если те еще раз попробуют устроить нечто подобное, на что Хенджин мягко возражает «мы оба знаем, что ты их любишь», получает в ответ красный дикий взгляд и потому лишь примирительно поднимает руки, как бы сдаваясь. — Чонина, может, и да, — через пару минут, наконец успокоившись, бормочет Ли, — но точно не Сынмина — высокомерный слишком. — Да ладно тебе, — передавая кружку чая с ромашкой, тянет Хенджин, — не так уж он и плох. — Не тебе его защищать, Джини, — принимая кружку и благодарно кивая, возражает Минхо, делает глоток, в наслаждении прикрывая глаза, а потом спохватывается, потому что тишина слишком гнетущая, смотрит на Хвана обеспокоенно и уже хочет открыть рот, чтобы попытаться как-то исправиться, но младший его перебивает. — Ничего, хен, — изящные руки, которые он тянет к собственной чашке, слегка подрагивают, — это всего лишь правда. И вот за эти спокойные, смирившиеся уже, но все равно насквозь печальные фразы Минхо Сынмина готов если не убить, то хотя бы очень сильно покалечить, чтобы высокомерие все из головы выбилось, и шестеренки наконец сошлись. — Не нужно представлять, как ты Сынмина избиваешь, — слегка хихикая, бормочет в кружку младший. — Он не виноват в том, что я ему не нравлюсь. — Зато он виноват в том, что он стереотипно мыслящее чересчур гордое чмо, — немного чая выплескивается, когда Ли слишком крепко сжимает в руках чашку. — Ну, он не чмо. — Но с остальным-то ты спорить не будешь? — в голосе проскальзывают стальные интонации, которые, впрочем, Хвана давно не пугают. — Не буду, — смеясь чуть громче, соглашается Хенджин. Немного поболтав, они моют кружки, и после этого, выждав пару мгновений, Минхо тихо, как-то неловко даже, просит: — Не грусти, Хенджина. А что ему еще делать? Если человек, в которого он влюблен, считает его чуть ли не шлюхой? Если чертов сын Артемиды смотрит на него свысока и не замечает, насколько Хван постоянный и совершенно точно не тупой? — Не буду. Минхо губы пожимает, но ничего не говорит — не умеет он речи толкать. Уходит так же молча, аккуратно за собой дверь прикрывая, а Хенджину так пусто и одиноко становится, что хоть в окно выходи, хотя кажется, что даже на том свете влюбленность эта несчастная преследовать его будет. Зато ночью, когда младший лежит застывший в ночи без сна и пялится третий час в потолок, заставляя себя не плакать, кто-то стучится в окно, рядом с которым стоит его кровать, и, отодвинув занавеску, Хенджин тут же различает острые черты лица Минхо. Тот бумажку заранее приготовленную к стеклу прикладывает, и младший различает неаккуратное «одевайся теплее, Хенджина, идем смотреть на звезды». И Хван, все-таки не выдерживая, срывается на беззвучный горький плач, улыбаясь при этом что есть сил и благодаря всех богов за то, что у него в этом ужасном и холодном месте есть друг.