Зависимые

Жизнь Иры Пчёлкиной стремительно скатывалась в яму — причём, глубокую, тёмную и мрачную. Ей казалось, что никто на всём белом свете не способен понять её чувств и эмоций — она и сама себя уже порой переставала понимать, замечая, как стремительно порой могло меняться её настроение. А за последние несколько дней, увы, поводов для этого было предостаточно. Во-первых, она снова оказалась в больничных стенах. Каждый её день теперь снова сопровождался химиотерапией, от которой её выворачивало наизнанку — и всякий раз, наблюдая за тем, как медсестра уносила ведро из палаты, Ира была готова сгореть со стыда на месте, несмотря на заверения медперсонала, что тошнота и рвота — вполне себе адекватная реакция организма. Если же в палате при этом случайно оказывались Филатовы, пришедшие навестить, или отец с Витей, то Ира начинала чувствовать себя ещё хуже от осознания, что они видят её в таком уязвимом состоянии. Порой она думала о том, что, будь её воля, она, наверное, закрылась бы ото всех на тысячу замков, не подпуская к себе никого в такие моменты. На фоне химиотерапии и нового цикла лекарственных препаратов, аппетит стал пропадать — тошнота подкатывала к горлу от одного запаха еды. Когда Витя в первый раз притащил ей еду в судочках, приготовленную заботливой Натальей Ивановной, Ира настоятельно попросила его более не делать подобного. Она знала, что их няня, действительно, очень вкусно готовит, но сейчас её организм, казалось, сам отвергал любую крошку — чуть легче становилось только от воды, которую она пила, как не в себя. Поэтому Пчёлкин, заметив это, завалил её палату бутылками с минеральной водой без газа, а ещё — цветами. Ещё один букет полевых ромашек — на сей раз гораздо больших размеров, чем тот, что Витя дарил ей в мае — оказался на её прикроватной тумбочке на следующий день после того злополучного поцелуя. Собственно, именно это служило второй причиной её переменного настроения. Ира была готова проклясть саму себя за то, что в её голове постоянно крутилось воспоминание о том, как губы Пчёлкина целовали её, а его рука скользила по её талии, придерживая и не позволяя отодвинуться дальше положенного. По ночам, когда она засыпала, то видела в сновидениях перед собой своего пока ещё мужа — он нависал над ней, глядя прямо в глаза, и шептал одно и то же: «Неужели ты думала, что сможешь забыть меня? Думала, что кто-то другой сможет быть на моём месте, рядом с тобой?» Просыпалась Ира всегда в тот момент, когда его губы снова соприкасались с её и начинали сминать в поцелуе, который с каждой секундой становился всё более жадным и требовательным. При этом, стоило разомкнуть глаза, как она чувствовала, что всё тело неизменно бросает в жар, будто у неё поднялась температура не меньше тридцати девяти. На самом же деле, после таких сновидений, её тело реагировало вполне естественным образом, желая снова ощутить его прикосновения на себе — и всякий раз, стоило Ире даже на секунду задуматься об этом, она испытывала желание придушить сначала Витю, а потом — себя. Насколько нужно быть жалкой и потерять к себе уважение, чтобы, после всего, что он сотворил, думать о его поцелуях и — в этом Ира отказывалась признаваться даже себе под страхом казни — самой хотеть поцеловать его ещё раз? Неужели вся та ложь и боль, которую он причинил ей, больше ничего не значит? Ведь, по сути, Пчёлкин, хоть и помогал ей, но всё ещё продолжал быть человеком, предавшим её — и Ира не собиралась его прощать. Прокручивая собственные слова, сказанные ему не так давно, брюнетка не чувствовала, что отпустила прошлое: оно по-прежнему напоминало о себе, заставляя сердце внутри обливаться кровью. Если же во снах она не видела Витю, то там неизменно появлялась Жданова, которая душила её, смеялась ей в лицо и говорила, что Ира не сможет уже дать Пчёлкину того, что ему нужно, а она, Вика, прекрасно заменит её — так, что никто этого даже не заметит. Ну и, наконец, в-третьих — проблема с Космосом всё ещё имела открытый вопрос. После того, как его выписали из больницы — к слову, забирать его оттуда пришлось лично Вите, поскольку Ира была уже в онкологии под наблюдением — Холмогоров, хоть и лёг в клинику, наотрез отказывался посещать сеансы с психотерапевтом. По словам Космоса, ему не очень-то и хотелось, чтоб «какой-то заумный дятел с корочкой копался в башке». Ира, если бы могла, обязательно отправилась бы в клинику, чтобы вправить мозги брату лично, но Витя наотрез отказался от этой затеи и сказал, чтобы она вообще поменьше думала о других, а побольше — о себе. Сам Пчёлкин, в сложившейся ситуации, стал тем человеком, кто как раз вправлял Космосу мозги — ну или, по крайней мере, пытался это сделать, хотя о данном факте Ира ничего не подозревала. Пожалуй, во всём этом водовороте, единственным светлым пятном были визиты Егора. Арефьев, навещая её в больнице, словно чувствовал и появлялся всегда в палате в тот момент, когда от Иры уже уносили капельницы после лекарств и она, лёжа в кровати, пыталась расслабиться, понемногу отпуская чувство донимающей её тошноты. К её радости и спокойствию визиты Егора никак не совпадали по времени с появлением в её палате Пчёлкина — последний, хоть и предпочитал быть ураганом, появляющимся без предупреждения, но всё же стал уделять время и офису. Однако, в один из таких внезапных визитов, Витя привёл с собой широкоплечего амбала, заявив, что теперь он будет охранять Иру. Сама брюнетка от такой новости не пришла в восторг. — Новый охранник? Интересно, а чем тебя старый не устраивал? — в её голосе прорезались нотки сарказма. Пчёлкина не была глупой и понимала, что её муж, однозначно, не станет оставлять рядом с ней Егора, а будет, наоборот, стараться всеми силами ограничить их общение и свести его к минимуму. — Некомпетентный оказался, — в тон ей ответил Пчёлкин, а затем, взглянув ещё раз, уже более миролюбиво спросил: — Как ты себя чувствуешь? — А как себя может чувствовать птичка, запертая в клетке? — Ира горько усмехнулась. У неё было паршивое настроение и ей очень сильно хотелось выплеснуть куда-нибудь свои эмоции, а Витя для этого казался ей как нельзя кстати подходящим вариантом. — Я вечно буду твоей пленницей или однажды ты всё-таки поймёшь, что я взрослый человек, которому нужна свобода? — А я разве ограничиваю твою свободу? — Витя недоумённо посмотрел по сторонам. — Ради Бога, выходи на улицу, гуляй, если врач разрешает. И вообще — делай то, что считаешь нужным. Просто оставайся под присмотром. — Под присмотром, — она спародировала его тон и фыркнула. — Под присмотром — это когда твой амбал будет дышать мне в спину и следить за каждым моим шагом? Кстати, ты его уже проинформировал, чтобы он докладывал тебе о каждой моей минуте? Вплоть до посещения уборной, — Ира развернулась от него, подойдя к окну и обняв себя руками. Там, за забором, ограждавшим больничный двор и сквер, кипела какая-то другая, настоящая, по мнению Пчёлкиной, жизнь: люди спешили на работу; мамы прогуливались со своими детишками; машины шумно проезжали по дороге, стремясь куда-то по разным адресам Москвы. Вечерами, когда город накрывали сумерки, Ира любила сидеть возле окна на подоконнике и всматриваться в окна нескольких жилых домов, которые были видны отсюда — при этом в её голове проносились мысли о дочке и о том, что она ужасно по ней скучала. Однако, Ира была против того, чтобы Юлю тащили к ней в больницу — во-первых, из-за возможности подцепить какую-то инфекцию; а во-вторых, дочка была слишком маленькой и ей не хотелось, чтобы Юля пугалась, увидев её на больничной койке в, мягко говоря, не лучшем состоянии. Мужчина же, сократив между ними расстояние, остановился за её спиной. — Мы с тобой, кажется, уже обсуждали это. После того, что случилось, я не допущу, чтобы ты оставалась одна, — в его голосе сквозило беспокойство и желание защитить, но Ира, слыша подобные речи, только хмыкала и никак не могла сдержаться от того, чтобы не спросить в ответ, желая уколоть побольней: — А ты уже нашёл себе новую любовницу и мне стоит ждать следующего покушения? — едва эти слова сорвались с её губ, как он, круто развернув её к себе, чуть сжал плечи, заставив посмотреть прямо в глаза. — Нет никаких любовниц, — произнёс Пчёла, пытаясь доказать свою искренность. — И больше не будет. Он не понимал, что ему сделать, чтобы она снова поверила ему: на крови поклясться? Ведь, за всё то время, что он окончательно порвал со Ждановой, Пчёлкин даже не пытался и не думал искать ещё какую-то замену Ире. Всё, чего он хотел — вернуть свою жену, и Витя продолжал верить, что, рано или поздно, но у него это получится сделать. Просто сейчас — сложный период: она специально срывается на нём, чтобы прогнать; ей тяжело. Нужно перетерпеть. Врач предупреждал Пчёлкина о том, что важно не только физическое, но и моральное состояние, которое у Иры, в связи с лейкемией, оставляло желать лучшего. От выпадения волос, слабости, синяков под глазами и болезненной бледности, Пчёлкина впадала в депрессию и он не мог не замечать этого. Витя даже решил проконсультироваться с психологом, чтобы понять, как ему следует вести себя в данной ситуации, на что получил ответ: не стоит акцентировать внимание на плохом, нужно стараться переключать человека на позитивные эмоции. И избегать жалости, потому что человек в уязвимом состоянии может по-разному реагировать на действия — даже простая забота порой может восприниматься в штыки и трактоваться совершенно иначе. А Ира именно то и делала, что воспринимала в штыки его действия, полагая, что легче будет оттолкнуть, будто тогда он уйдёт и не станет находиться рядом из жалости. Вот только, Витя знал, что в его действиях и мыслях жалостью даже не пахнет — и он был уверен, что, в глубине души, Ира тоже это прекрасно понимает. Каждый раз, вспоминая ту фотографию, которую он нашёл в книжке в качестве закладки, Пчёлкин думал о том, что у него ещё есть шанс — и он не собирается его упускать. В последнее июльское воскресенье, Ира, не выдержав пребывания в палате, отпросилась у врача ненадолго прогуляться во дворе. По удачному стечению обстоятельств, как раз в этот момент к ней пришла Тамара, чтобы навестить, и они вместе отправились в сквер — не без сопровождения широкоплечего амбала, приставленного Витей. — Я смотрю, тебя опять взяли под охрану, — Тома, в отличие от Иры, не сталкивалась со столь радикальными методами со стороны своего мужа, поэтому сразу заметила, что за ними следует «третий лишний». — Витя постарался? — А кто ж ещё? — Пчёлкина, пройдя до середины аллеи, почувствовала усталость и присела на свободную лавочку. Филатова, без каких-либо возражений, опустилась рядом. — Специально каждый мой шаг контролирует. Дома профессиональную няню в сиделку превратил, а здесь — амбала приставил, чтоб знать наверняка обо всём. А то, что этот охранник меня бесит, потому что по пятам ходит за мной даже в уборную — так это ничего, это просто меры безопасности, — процитировала мужчину Ира. — Мне кажется, он просто переживает и хочет как лучше, — Тамара мягко улыбнулась. — Он изменился, разве нет? — Кто? Пчёлкин? Не смеши меня, Том, — брюнетка горько усмехнулась. — Просто у него мания всё контролировать. Чёртов собственник. Филатова, взглянув на неё, вздохнула, не став более переубеждать. Тамара уже понимала, что сейчас спорить с подругой бесполезно, а сама блондинка до сих пор помнила, как, в те дни, когда Ира была без сознания, Витя не покидал больницу ни на минуту, находясь на связи с Валеркой по телефону. И хотя измена Пчёлкина, о которой узнали все в конце прошлой осени, вызывала весьма негативный осадок на душе, такое поведение явно свидетельствовало о небезразличии со стороны мужчины. — Ты его не простила, — это был не вопрос, а утверждение, спорить с которым тоже не имело смысла. — Ир, слушай, я не хочу вмешиваться в ваши отношения, но скажу одно: каждый человек может оступиться и каждый человек может измениться. Дело твоё, решать тебе, но Витя, кажется, всерьёз пытается поменяться ради тебя, раз проявляет заботу. Он же даже о твоём лечении в Германии договорился! — последние слова, слетевшие с языка блондинки, вмиг привлекли Ирино внимание, заставив перевести взгляд с асфальтной дорожки на подругу. — Что ты сказала сейчас? — ей показалось, что она ослышалась. Филатова только сейчас, глядя на выражение её лица, стала понимать, что Ира, судя по всему, была не в курсе планов своего мужа. Но разве могла Тамара подумать о том, что Витя принял бы столь серьёзное решение, не посоветовавшись с женой? Ведь лечение заграницей — весьма длительный процесс. Брюнетка же, глядя на неё, с каждой секундой всё больше чувствовала, как изнутри её начинает распирать искреннее возмущение. — Он, что, уже сказал, что собирается увезти меня заграницу? — Нет, он этого не говорил, просто… — Просто он всё уже решил за меня, да? — Ира усмехнулась. Конечно, ведь это было вполне в его стиле — он сам принимал решения. Даже в прошлый раз, когда она лежала в больнице, он сказал ей, что перевезёт их с Юлей вещи на Смоленскую, потому что он так решил. Пчёлкин всегда и всё делал так, как ему было удобно, совершенно не интересуясь её мнением — конечно, а зачем? Ведь главное, чтобы его всё устраивало, чтобы он был доволен! — Ир, да может я не так поняла… — А что можно понять не так? — она хмыкнула. — Договорился о лечении моём, значит… Благодетель! — Пчёлкина, поднявшись со скамейки, направилась обратно в сторону больницы. — Небось, благодарности от меня ждёт, что я растаю, когда узнаю об этом — ну я ему покажу… Филатова, шагая рядом, прикусила губу. Нехорошо получилось — теперь, можно было не сомневаться, Вите явно перепадёт при встрече. Если бы Тома знала, что Ира не в курсе, то точно смолчала бы, но, что уже случилось, то случилось. Оставалось надеяться, что, до встречи с Пчёлкиным, подруга хотя бы немного остынет и обдумает всё трезво. В конце концов, что плохого в том, что он искренне пытается помочь ей справиться с болезнью? Как ни крути, а Ира всё ещё оставалась женой Вити и глупо было полагать, что Пчёлкин не станет принимать никакого участия в её борьбе с лейкемией.

***

Пчёлкин сидел в своём кабинете, перебирая очередную порцию документов. Обычно на его столе был идеальнейший порядок, но сейчас в ворохе бумаг можно было с лёгкостью затеряться — глядя на их количество, мужчине искренне хотелось, чтобы, как в сказках, появился добрый волшебник на голубом вертолёте и разгрёб этот бардак заместо него. От длительного нахождения в кресле, шея стала затекать и он слегка пошевелил ею, попытавшись размять, в тот момент, когда двери его кабинета открылись. — Всё ещё работаешь? — Да, накопилось тут… А ты что-то хотела? — Хотела, — женский голос, раздавшийся следом за звуком провернувшегося в замке ключа, заставил его поднять голову и вмиг потерять дар речи. Ира стояла на пороге его кабинета в коротеньком домашнем халатике. Небольшой узел, затянутый на животе, стягивал две части ткани, едва прикрывая грудь. Взгляд голубых глаз Пчёлкина несколько секунд сверлил вырез, а затем медленно опустился чуть ниже, скользнув по стройным ногам. — Ты слишком много работаешь, может, сделаешь перерыв? — она улыбнулась. — Я соскучилась… Витя, будто заворожённый, наблюдал за тем, как она приближается к нему, сокращая расстояние между их лицами. Пчёлкин заглянул в карие глаза Иры и увидел там глубокую, неподдельную нежность — такую, какая была в те времена, когда она безоговорочно ему доверяла. И в тот момент, когда её ладонь оказалась у него на плече, вся его выдержка ушла на то, чтоб не прижать её близко-близко, стерев всё расстояние и тем самым испугав её инициативу. Ему вдруг захотелось, чтоб она сама поцеловала его. Не шевелясь, он замер, буквально забыв, как дышать. А Ира, улыбнувшись, придвинулась ближе и скользнула губами по его щеке. Пчёла усмехнулся, обняв её за талию. И вдруг, тёплый язычок медленно, но вполне ощутимо коснулся его кожи, вызвав тихий смешок. Он не сразу сообразил, что язык был непривычно шершавым, оставляющим после себя ощущение лёгкой щекотки. Спустя несколько секунд, открыв глаза, Пчёла, не сдержавшись, отшатнулся. — Твою мать… — тыльной стороной ладони он принялся тереть щеку, неверяще глядя на серый комок шерсти, сжавшийся на его диване. Жёлтые глаза удивлённо смотрели на него, а мгновением позже маленькая пасть раскрылась и Тихон Львович зевнул. — Какого хрена ты тут забыл, шерстяное бедствие? Шерстяное бедствие, понятное дело, ответить словами ему не могло, — а у Пчёлкина до сих пор не укладывалось в голове, что тот прекрасный сон с участием Иры ему испоганило четырехлапое существо, которое он вынужден терпеть на своей территории. Он его не просто разбудил, он, блять, облизывал ему лицо. — Вали, — указав рукой на пол, Витя был непреклонен. Делить одно ложе с этим любимцем Иры и Юли он точно не планировал. Тихон Львович, к этому моменту прекрасно устроившийся подле подушки Пчёлкина, собирался как следует прихорошиться, облизав теперь себя со всех сторон и ракурсов, а потому, услышав строгий тон голоса, только недоумевающе посмотрел на Витю. Создавалось впечатление, что, будь он человеком, обязательно поинтересовался бы вслух: «Это ты мне щас сказал, дядя?» — Давай-давай, нефиг передо мной своими яйцами светить, ты тут не хозяин, — мгновение — и Тихон Львович, с лёгкой подачи Вити, был приземлён на пол. Выгнувшись и сладко потянувшись, задрав при этом маленький хвостик как можно выше, котёнок снова бросил на него взгляд и медленной походкой направился к выходу из гостиной, как бы давая понять: «Ты моим яйцам не завидуй, а кто здесь хозяин — ещё спорный вопрос…» Выйдя на кухню, Витя принялся колдовать у плиты, чтобы сварить себе кофе. Стоило ему пробыть там от силы пару минут, как послышался топот детских ножек — из своей комнаты выбежала Юля, прижимая к груди плюшевую пчелу. — Папка! — Пчёлкина-младшая просияла улыбкой. — Проснулся… — Проснулся, принцесса, — Витя, может, поспал бы ещё немного, если бы не шерстяное существо, побудившее его в столь раннее утро понедельника. Часы показывали ещё только начало седьмого, а в офисе появляться раньше девяти мужчина никак не планировал — нужно было дождаться Наталью Ивановну, чтобы она осталась с Юлей. — Завтракать будем, да? — Дя! И ручки мыть, — Пчёлкина-младшая, усадив игрушку на стульчик, ухватилась за ладонь отца, потащив его в сторону ванной. Витя, в общем-то, возражать не стал. Пока они помыли руки, кофе в турке как раз успел закипеть. Налив себе в чашку ароматный напиток, мужчина заглянул в холодильник, который был набит продуктами и готовыми блюдами, приготовленными Натальей Ивановной за дополнительную плату. Витя всеми силами пытался облегчить жизнь Ире, чтобы ей не приходилось подолгу стоять у плиты — в её нынешнем состоянии нужно было побольше думать об отдыхе. — Кашку будешь? — Хочу варенье, — Юля знала, что в холодильнике стоит баночка с вишнёвым, приготовленным бабушкой. — Польём кашу вареньем, — Вите было не влом приготовить вкусноту для своей дочки, которая, устроившись на стульчике, принялась ждать, пока папка готовил для неё завтрак. Сам же Пчёлкин в эту секунду не верил, но ловил кайф от того, что заботился о своей маленькой копии. Юля с каждым днём, казалось, всё больше и больше становилась похожей на своего папку — и у Вити, когда он смотрел на неё, внутри всё будто плавилось. Пчёлкин, которого все знали как жестокого и власного бизнесмена, не брезгующего тем, чтобы пробивать себе путь кровью врагов, в обществе своей дочки едва ли не растекался лужицей. Если уж кому и было позволено безнаказанно вить из него верёвки, то этим человечком являлась маленькая Юлия Викторовна Пчёлкина. — Держи, принцесса, кашу с вареньем, — поставив тарелку на стол, Витя сел рядом на стул. Юля, наблюдая за папкой, заметила, что он приготовил порцию только для неё. — А ты кашу не ешь? — Я свою кашу уже скушал в детстве, — Витя усмехнулся, бросив на неё взгляд. — Давай, лопай. Юля, взяв ложку в руки, стала понемногу загребать кашу с вареньем, отправляя в рот. Их идиллию нарушило котячье мяуканье — Пчёлкина-младшая, едва услышав этот звук, повернула голову в сторону котёнка, направлявшегося прямиком на кухню. — Тиша тоже кушать будет, — девчушка рассмеялась, когда котёнок, вместо того, чтоб пойти к миске, где был предусмотрительно насыпан кошачий корм, запрыгнул к ней на стульчик, принявшись моститься рядом. Пчёлкин, наблюдая за этим, хотел было забрать питомца, чтоб он не мешал дочке, но Юля воспротивилась. — Пускай сидит, Тиша хороший, — малышка уже успела всей душой прикипеть к четвероногому другу, считая его полноправным членом семейства. Вите ничего не оставалось, кроме как, поджав губы, всё же позволить котёнку и дальше сидеть рядом с Юлей на стульчике. А Пчёлкина-младшая теперь одной рукой беспрестанно гладила серую шёрстку. — Правда, Тиша красивый? — Правда, — горько ответил Витя, улыбнувшись, когда дочка посмотрела на него, а про себя подумал о том, что это шерстяное бедствие напоминает ему комок серой грязи. — Хочешь погладить? Ты его ни разу не гладил, — Юля взяла котёнка на руки, протянув его в сторону папы. Витя при этом, поджав губы, на секунду замешкался. — Он не кусается, не бойся, — тихо шепнула девочка, думая, что папка, может, оттого так не торопился гладить. — Твой папка котов не боится, — ответил Витя и всё же коснулся слегка затылка Тихона Львовича, мазнув пальцем. Котёнок, почувствовав его прикосновение, прищурил глаза, глянув на него. Пчёлкину показалось, будто в его жёлтых зрачках читалось «Погладил? А теперь убери свои руки, я тебе не доверяю.» Нет, пожалуй, не быть им друзьями — максимум, что им светит, это шаткое перемирие. — Тиша, папка хороший, правда? — Юля улыбнулась, прижавшись щекой к котёнку. Тихон Львович замурчал на руках у девочки и снова глянул на Витю мельком. «Ну да, хороший — поэтому в мои туфли и сходил сразу. Считай, комплимент сделал» — саркастично подумал Пчёлкин, до сих пор памятуя первый вечер шерстяного бедствия на Смоленской, но вслух этого, конечно же, проговаривать не стал. — «Падла.»

***

Август, 1995 год.

Ира ждала появления Вити в больнице — ей не терпелось поговорить с ним о накипевшем. Последний месяц лета только вступал в свои права, на носу был день рождения Юли и Пчёлкиной хотелось, чтобы её выписали до девятого числа. Вдобавок ко всему, после разговора с Томой, состоявшегося позавчера, она ещё не имела возможности узнать наверняка про Германию — но, обдумывая происходящее, Ира не испытывала ни капли радости. Витя обещался приехать ближе к вечеру, после работы, и сейчас Ира ждала его появления, коротая время в палате за чтением книжки. Однако, текст, как назло, никак не желал усваиваться в её голове — то и дело сбиваясь, она перечитывала абзац за абзацем, и в конце концов психанула, захлопнув книжку. Поднявшись на ноги, Ира подошла к окну, решив подышать вечерним воздухом. Но и это, казалось, слабо помогло — каждая минута ожидая растягивалась в целую вечность, а внутри Пчёлкиной, будто против её собственной воли, зарождалась буря, которую хотелось выплеснуть. Не выдержав, она вышла из палаты, решив спуститься вниз и подождать Витю во дворе. Всё равно машина Пчёлкина припаркуется у крыльца, между больницей и сквером — да и не хотелось Ире, чтобы их разговор, который мог состояться на повышенных тонах, слышал кто-нибудь из медперсонала. Открыв дверь и оказавшись в коридоре, брюнетка с удивлением отметила, что около двери нет неизменного широкоплечего амбала, приставленного Витей. Неужто её охранник решил отлучиться по более важному поручению своего босса? Однако, такой вывод был преждевременным. — Чего? Да нет, работа не пыльная. Сижу, можно сказать, сторожу жену своего босса. Хотя, знаешь, я на неё когда глянул первый раз, чуток струхнул, — из-за угла послышался смешок. Ира замерла, не спеша выходить из своего «укрытия». — Ну ты помнишь, как в ужастике привидение было? Да тут, братан, ещё похлеще будет… Я тебе отвечаю, она как живая покойница, а босс, походу, где-то в прошлой жизни согрешил, раз ему в этой такое «чудо» досталось, — его голос звучал пренебрежительно, с губ сорвался тихий смешок, а Ира почувствовала, как её изнутри будто обожгло кипятком в самую глотку. — Ну, как я тебе опишу её… Да не, не жирная, ну… Что-то среднее между кикиморой и бабой-ягой… Ещё недавно, услышав нечто подобное, она бы, пожалуй, не стала бы даже дожидаться конца чужого разговора, сразу заявив о своём присутствии, — хотя, конечно, это ложь. Она никогда и ничего подобного не слышала о себе, потому что раньше она была другой. А сейчас, с каждым днём, всё больше и больше превращалась в ничто. В тень — жалкую и ничтожную тень женщины, которую и красивой-то язык не поворачивался назвать. И хотя все вокруг пытались её уверить, что она по-прежнему хорошо выглядит, Ира ни с кем сама мысленно не соглашалась. А теперь услышала правду — не предвзятую правду от постороннего человека. Конечно, где она и где Пчёлкин? Влиятельный и авторитетный бизнесмен и его лысеющая жена? Смешно. «Пчёл, ты чё, в темноте наобум спутницу жизни себе выбирал? Ну и страшилище…» — в голове фантазия живо воспроизвела надуманные слова, которые тоже могли бы быть озвучены кем-то за её спиной. А спустя ещё секунду, Ира вспомнила слова одной из медсестёр, ставившей ей капельницу несколько дней назад. Тогда, заметив пышный букет ромашек, она улыбнулась и сказала, что не каждый мужчина способен ухаживать за женщиной, когда она смертельно больна; мол, большинство предпочитают смыться, уходя налево. «Или даже есть те, что из жалости остаются рядом: видите ли, им совесть не позволяет уйти, чтобы не обидеть; а при этом втихаря спать с другой совесть позволяет…» Она не сразу сообразила, как всё же вышла из своего укрытия, чем заставила горе-охранника замереть с трубкой возле уха и шокированным взглядом. Да уж, в его планы явно не входило то, что беседу с другом услышит та самая жена его босса. — Я тебе перезвоню… — Ира, услышав эти слова, горько усмехнулась, попытавшись проглотить ком обиды поглубже. Хотя, с чего ей чувствовать обиду? Бедняга ведь правду сказал. Она и сама знает, что не красавица с обложки. — Ирина Юрьевна, это не то, что… — Да ладно, — она махнула рукой, перебив его. — Какая я «Юрьевна»? Зови кикиморой или бабой-ягой на здоровье, — какая-то часть внутри неё даже хотела бы посмеяться. Или это истерика подступала? — А лучше — пойди к Виктору Павловичу и скажи, как есть, что ты переживаешь за него, как за босса. Он это оценит, гарантирую. Не говоря более ни слова, Ира поспешила в сторону лифта. Амбал, зависнув на секунду, двинулся было за ней, но Пчёлкина, обернувшись, выставила руку вперёд. — Кикиморе не нужна охрана, свободен! — после чего, развернувшись, быстро зашагала прочь, благодаря все высшие силы за то, что на сей раз охранник не стал идти следом за ней. Уже во дворе, когда Пчёлкин приехал и увидел её в сквере на лавочке, сидящую в одиночестве, на его лице отобразилось недовольство. — Я не понял, а где Денис? — судя по всему, Денисом звали того самого охранника. — А я его отпустила, — ответила Пчёлкина, глядя вниз, на асфальт, где в свете фонаря отображалась тень зелёной листвы на деревьях. — В смысле «отпустила»? — Пчёлкин, конечно, понимал, что человек, которого он приставил к Ире, в случае чего должен будет выполнить её приказ, но не до такой же степени. Всё-таки, именно он платит деньги и именно ему решать, когда можно свалить, а когда нет. — В прямом, — повернув голову, Ира взглянула на него. — Ты мне ничего не хочешь сказать? — Не понял? — Пчёла не знал, что именно она хочет от него услышать сейчас, хотя взгляд карих глаз твердил, что ничего хорошего ждать не стоит. — Вот только не надо притворяться дурачком, у тебя плохо получается, — в горле появился ком, Ира попробовала сглотнуть его, но не вышло; в глазах защипало от слёз. — Скажи мне, сколько ещё ты будешь всё решать за меня? Охрану приставил — ладно, на меня тебе пофигу, а ты о подопечных своих подумай, им же неприятно видеть такую страшилу, друзьям звонят, чтоб выговориться, — Витя, услышав эти слова, сжал челюсть, глядя на неё. До него плохо доходил смысл сказанного ею целым потоком слов, поскольку монолог был слишком быстрым, но одно он понял чётко — самое главное. — То есть, он назвал тебя страшилой? — видит Бог, в эту секунду Пчёла, увидев охранника, врезал бы по зубам. Впрочем, уже сейчас, ожидая ответа от Иры, Витя живо представлял, как смыкает вокруг его шеи свои пальцы, а затем вырывает язык из глотки и заталкивает потом в совершенно противоположное место. Да он его, блять, землю жрать заставит и на коленях, нахуй, извиняться. Никто не смеет оскорблять его женщину. Его жену. Мать его ребёнка. Никто. В особенности — сейчас, когда она и так из-за своей болезни надумывает себе чёрт знает чего, подобные высказывания бьют её по больному, задевая за живое. — Какая, к чёрту, разница? — Ира тихо рассмеялась, пытаясь спрятать слёзы, которые всё-таки заблестели в её глазах. — Меня как ни называй, я всё равно сама знаю правду! Поверь, я каждый день смотрю в зеркало и вижу, какой я стала, а всем вокруг меня жаль: отцу, Филатовым, тебе! Вы только то и делаете, что пытаетесь меня убедить, будто я такая же, как и раньше, но нет! Ты слышишь? Я никогда уже не буду такой, как раньше, я — уродина, и хватит уже отрицать очевидное! — поток её слов резко затих, потому что она почувствовала, как он встряхнул её за плечи. Одна его рука оказалась на её затылке, а вторая крепко сжала талию, обняв и прижав к себе. Пчёлкин, не отводя взгляда и стиснув зубы, едва ли не прорычал: — Заткнись, — между их лицами было всего пара сантиметров и, глядя на неё сейчас, Вите хотелось опять поцеловать. Так, чтобы она забыла обо всём; чтобы она поняла, насколько она ему дорога и как много значит для него. Но, вместе с тем, Пчёлкин понимал, что поцелуем делу не поможет и не выбьет эту дурь из её головы. — Не смей так говорить о себе, понятно? Ты никакая не уродина. А если кто-то скажет тебе нечто подобное, я его сам в землю зарою, слышишь? — его голос сошёл на шёпот. — Ты красивая. И ты выздоровеешь. Мы справимся с этим, — он был уверен, что так и будет. И хотел, чтоб она тоже была уверена. Потому что он не отступит. Не откажется. И никогда не позволит никому считать её уродиной — даже ей самой. Если бы она только могла посмотреть на себя его глазами — ведь Витя, даже сейчас, глядя на Иру, вовсе не видел ничего отталкивающего. Да, синяки под глазами; да, бледность; да, худоба сильнее прежнего; ну и что? У него, как и раньше, при виде неё внутри разгорался пожар — хотелось быть ближе. — Я всё сделаю, чтобы ты выздоровела… — ещё секунда — и он бы поцеловал её. Точно бы поцеловал, не сдержавшись, но она внезапно вывернулась, впечатав ладонь в его грудь, всё же разорвав прикосновение к себе и сбросив руку со своей талии. Его взгляд, в котором плескалась жалость — Ира видела её на дне голубых зрачков — стала последней каплей. — Хватит, — её голос прозвучал слишком устало. — Не мучай меня, Вить. Оставь меня в покое, слышишь? Дай мне развод и прекрати этот поток жалости. И ни в какую Германию я не поеду, заруби себе на носу, ты понял? Найди другую игрушку и траться на неё, а я не нуждаюсь в твоих подачках! Уезжай и не приезжай сюда больше, я не хочу тебя видеть! — произнеся эти слова и не дожидаясь более его ответа, рванула к двери, чтобы скрыться в больнице. Почти всю ночь Пчёлкина проплакала в подушку, будучи не в силах успокоиться. В голове звучали на повторе голоса горе-охранника и Вити, а перед глазами всплывали воспоминания из ночных кошмаров с лицом Ждановой. В результате бессонной ночи, к утру ей стало плохо и бросило в озноб. Медсестра, пришедшая в палату, измерила градусником температуру и констатировала, что у неё тридцать восемь и семь. А дальше был обход и весьма неприятный «сюрприз», о котором ей сообщил врач. — Похоже, что без стерильного бокса нам не обойтись, раз так. — Стерильный бокс? — переспросила Ира, глядя на Якова Моисеевича. — А это зачем?.. — Не пугайтесь, просто контроль. Из-за болезни иммунитет ослаблен, поэтому мы переведём вас, чтоб быть наверняка уверенными, что с вами будет всё хорошо и вы не подхватите никаких инфекций. Единственное «но» — туда никого не впускают, а весь медперсонал будет приходить к вам в специальных стерильных костюмах. В палате есть окно в коридор и маркерная доска, с помощью которой вы сможете общаться со своими близкими через стекло, — доктор, глядя на неё, ободряюще улыбнулся. — Скажите, а сколько я там пробуду? — Ира надеялась, что, в ответ услышит фразу про пару-тройку дней. Тогда, действительно, можно будет потерпеть, однако, она никак не ожидала, что количество этих дней окажется гораздо больше. — В среднем, в стерильный бокс помещают на тридцать дней, — от этих слов, у неё на лице на секунду проскочило выражение шока. Месяц?.. Целый месяц в полной изоляции, без возможности даже обнять кого-то из родных? И видеть только через стекло… Но, дело было даже не только в этом — до дня рождения Юли оставалось всего две недели, а теперь, будучи в стерильном боксе, она даже не сможет выйти в коридор, не говоря уже о том, чтобы приехать домой и побыть с дочкой. — И когда вы планируете перевести меня? — Думаю, завтра, после обеда. А пока что можете предупредить своих близких. Я ещё позже зайду, — развернувшись, мужчина направился к выходу из палаты. Оставшись наедине, Пчёлкина откинулась назад на подушку. «Уже завтра…»