Зависимые

В палате номер тринадцать отделения интенсивной терапии стояла густая тишина, нарушаемая разве что шелестом листвы за окном, распахнутым на полную катушку. Июль был в самом разгаре, температура воздуха превышала планку в плюс тридцать, из-за чего находиться на улице, казалось, было просто невозможно — солнечные лучи до того припекали, что люди предпочитали отсиживаться в помещениях или в своих палатах, довольствуясь распахнутыми окнами и пытаясь создать видимость сквозняка. Ира, стоя возле подоконника, развернулась спиной к распахнутому окну, глядя на Космоса, который сидел перед ней на кровати, опираясь спиной на подушку. Во взгляде Холмогорова уже не было той дури, которой он напичкал себя перед тем, как оказаться в этих стенах — ему основательно промыли желудок, чтобы вывести из организма чёртов белый порошок, тем самым сохранив жизнь. И сейчас, сидя в этой палате, Космос чувствовал себя так, будто его разорвали на части изнутри. Физическое самочувствие, конечно, было более-менее, но вот моральное… Холмогоров никак не мог отделаться от ощущения, что вся его жизнь катится куда-то в задницу, а он не имеет никаких рычагов, чтобы остановить сей процесс. Космосу хотелось, чтобы сейчас открылась дверь и на пороге появилась Даша, но он знал, что этого не случится. Она уехала в Киев и, кажется, с концами — перечеркнула всё, что их связывало, не сумев простить ему, по его мнению, незначительную осечку. В этом, пожалуй, и была проблема Космоса: он всё видел в другом цвете, и то, что другим казалось перебором, для Холмогорова было всего-то недоразумением. Ну, подумаешь, напился и перебрал с дозой — в первый раз, что ли? Весной он вообще умудрился в аварию попасть — и ничего же, выжил; гипс сняли, зажило всё, как на собаке. Космос полагал, что у него девять жизней, но на самом деле жизнь у него была одна, и Ира, глядя на своего старшего брата, с каждой секундой тишины ощущала, как внутренности всё больше скручивает в тугой узел. Больно осознавать, что близкий тебе человек превращается в рухлядь — да уже практически превратился. От прежнего Космоса, которого она когда-то знала, не осталось ровным счётом ничего, помимо внешности, хотя и она претерпевает изменения: под носом уже было натёрто из-за частоты его употреблений; цвет кожи стал более желтоватым, а глазные яблоки выглядели покрасневшими. Ко всему прочему, она видела, что у брата невольно дрожат пальцы на руках, хоть он и пытался это скрыть — может, уже начинала сказываться ломка? За последние три дня, Космос ни разу не занюхался, потому что здесь, в больнице, ему попросту негде было это сделать, и не с чем — весь порошок, что имелся у него при себе раньше, уже закончился, а новую дозу достать ему было неоткуда, если учесть, что за дверьми палаты на стороже были амбалы, подтянутые Валеркой в качестве профилактики. Дружба дружбой, но допустить побег Космоса из больнички никому не хотелось, а врачи с медсёстрами и без этого бугая имели кучу головной боли в виде других пациентов отделения… — Так и будем молчать? — не выдержав, мужчина первым нарушил тишину, бьющую по барабанным перепонкам. Ира вздохнула и, сделав несколько шагов вперёд, села на стул рядом с его кроватью. — Можем и поговорить, — сложив руки в замок на коленях, Пчёлкина уставилась на брата с нескрываемым отчаянием. — Ты мне ничего не хочешь сказать? — этот вопрос, прозвучавший из её уст, слегка выбил из колеи. Космос думал, что Ира приехала потому, что сама хотела с ним поговорить о чём-то, но, на самом деле, младшая сестра уже успела понять, что все её разговоры, которыми она пыталась раньше бороться с ним, втолковывая что-то и направляя на «путь истинный», — как зайцу стоп-сигнал. Без толку. Пчёлкина, пока ехала сюда в больницу в обществе Вити, подозревала, что, любые её слова, наполненные критикой, сразу воспримутся родственником в штыки. По-другому, кажется, он уже не умел реагировать. Сам же Космос, глядя на неё в этот момент, невольно вспоминал их последний разговор в квартире на Смоленской. Тогда эмоции взяли вверх у Холмогорова и он не совсем контролировал ярость, вырывавшуюся из него потоком слов и эмоций. Мысль о том, что его сестра вернулась к Пчёлкину, да ещё и после того, как он с ней поступил, казалась Космосу вселенской несправедливостью. Брюнет не признавался никому, даже самому себе, что причиной всех этих обид, на самом деле, была обыкновенная зависть: Пчёлкин изменил и теперь жил с ней под одной крышей, а Космос всего лишь оступился — и Даша помахала ему ручкой, укатив в другую страну… Жизнь словно наказывала его непонятно за что, отбирая всё: сначала — авторитет в бизнесе, потом — жену, а теперь — ещё и сестру, ополчившуюся на него за то, что Космос, видите ли, никак не забудет об измене Вити, тем самым надавливая ей на больные мозоли. — Я думал, ты хотела поговорить, потому и приехала, нет? Ира проглотила ком, возникший в горле после услышанных ею слов. — То есть, по-твоему я могу приехать к тебе только если сама захочу поговорить? — в эту самую секунду, Космос, наверное, даже не думал о том, насколько обидно прозвучали его слова, будто он сухо констатировал, что других причин быть не может. А он, между прочим, всё ещё остаётся её братом, которого она, несмотря на все его закидоны, любит. Если бы ей было плевать, стала бы она срываться посреди ночи в больницу, узнав о случившемся? — Знаешь, Космос, в последнее время думать — это никак не твоё, — в тоне её голоса прорезались полугрубые нотки. Хотелось ли ей задеть его? Нет. Но ей хотелось, чтобы он, наконец, сбросил свою маску и посмотрел на мир вокруг себя, осознав, куда привёл его кокс. — И я уже не понимаю, что мне нужно сказать, чтобы ты завязал с этой дрянью. Может, ты знаешь? Какая тебе мотивация нужна? Ты, если думаешь, что ещё не добрался до дна, то я разочарую, это оно, — она развела руками в стороны, указав на стены палаты. — Ниже — только могила на кладбище, а следующий передоз поможет… — её эмоциональный монолог прервался, когда дверь в палату открылась и вошла медсестра, неся с собой капельницу. — Олег Анатольевич сказал, что нужно поставить ещё одну капельницу. И просил вас подойти потом в ординаторскую, — последние слова адресовались уже непосредственно Пчёлкиной. В ответ она выдавила из себя только слабый кивок. Пока молоденькая кудрявая девушка вводила в вену Космоса иглу, после закрепляя её пластырем, Ира сидела на стуле, молча глядя на брата. Стоило им вновь остаться наедине, как она, уже абсолютно не скрывая усталости в голосе, изрекла: — Неужели ты не понимаешь, что гробишь себя? Тебе всего двадцать шесть лет, а ты уже зависим от порошка, что будет дальше? Героин? — не нужно сомневаться, что, если Космос перейдёт на него, то слезть уже точно не сможет. Подохнет. — Я не хочу сыпать на тебя этими речами; поверь, я знаю, с чем сейчас сталкиваюсь, поэтому понимаю, что ты нахрен слушать меня не станешь, а тратить свои нервы какой смысл? Ты вообще подумал о ком-то, кроме себя, Кос?.. У отца сердце больное, а ты только повод подкидываешь, чтобы он за него схватился, — в горле пересохло и Ира потянулась к бутылке воды в своей сумочке. Сделав несколько небольших глотков, Пчёлкина вновь вернула внимание брату, продолжавшему хранить молчание. — Скажи уже хоть что-нибудь, каков твой план? Подохнуть в расцвете лет? — Хорош, — Космос поморщился. — Ты хочешь очередную лекцию мне прочесть о том, какой я хреновый сын и брат? — Нет, что ты, ты просто отличный и сын, и брат, — в тоне голоса был нескрываемый сарказм. — Всегда мечтала, ещё в детстве, что, вот, вырастем с тобой и я стану больна онкологией, а ты в наркозависимости погрязнешь, веришь? — на последних словах, Ира ощутила, как тугой ком сковал глотку настолько сильно, что даже проглотить его не получалось. — Кос, ты вообще думал о том, что будет с отцом, если нас с тобой не станет? — Ты решила нас похоронить раньше времени? — Холмогоров фыркнул с едким смешком, хотя ситуация, по правде говоря, совсем не вызывала желания посмеяться. Во всяком случае, у Иры так точно. Пчёлкина, выдержав паузу и всё так же глядя на него, не верила ни своим глазам, ни своим ушам. Сейчас она была готова мысленно проклясть тот чёртов день, когда её брат впервые притронулся к коксу и решил, что это отличный способ «развлечься» и «расслабиться». Глядя на него, Ира не испытывала ничего, кроме обжигающей ноющей боли под рёбрами в районе сердца. — А я ведь серьёзно с тобой сейчас говорю, — не повышая голоса, ответила она. И в тоне без особого труда можно было расслышать обречённость, которая уже накрывала её волной. — У меня лейкоз — и это может стоить мне жизни, представляешь? — Ира вдруг почувствовала, как её голос дрогнул, но она не остановилась, только сглотнув и вновь продолжив: — И я каждый грёбаный день просыпаюсь, пью чёртовы таблетки, которые мне прописали после реанимации, — за которую надо бы сказать «спасибо» одной суке, решившей преждевременно отправить меня на тот свет, да только осечка получилась; — и думаю: а что, если меня не станет? Что вот поменяется в жизни отца, в жизни моей дочки, в жизни моего брата? — последние слова она произнесла с нажимом. — Знаешь, тогда, когда я была в реанимации без сознания, между жизнью и смертью, мне в какой-то момент даже показалось, что я увидела маму во сне. Ты помнишь, какими мы были в детстве, когда она была жива? Я не хочу, чтобы Юля повторила мою судьбу и осталась без матери; я, действительно, боюсь умереть, а ты в это время что творишь? Кокс нюхаешь и играешь наперегонки со смертью? Думаешь, выиграешь? — с её губ сорвался тихий смешок, но он был обманчив, потому что в глазах уже стояли слёзы, готовые обрушиться градом по щекам. — А хочешь, я тебе скажу, что дальше будет? Ты выпишешься из больницы и снова начнёшь нюхать. Первое время, может, осторожно — будешь думать, ну, перестраховка, всё такое; а потом снова наплюёшь на всех и вся, и сорвёшься по-крупному. И вот тогда уже можно будет сразу ехать на кладбище закидываться, чтоб потом далеко не ходить и сразу яму выкопать, а потом сброситься туда, — одна слеза всё же скатилась по её щеке. Ира быстро вытерла кожу ладонью, не глядя больше на Космоса, который, наоборот, не сводя с неё глаз, словно находился в каком-то ступоре. Слова сестры звенели в его голове, отлынивая эхом в подсознании. Здесь и сейчас, Холмогоров отчётливо увидел, что она, действительно, не старается его поучать, а говорит так, как думает. Говорит всерьёз о своей смерти. Он не знал, что сказать. Язык будто прилип к нёбу, мешая выдавить из себя хоть слово, а Ира больше не ждала никаких ответов. Снова взглянув на него, Пчёлкина изрекла: — В общем, выбирай: либо ты ложишься в клинику на лечение и берёшься за голову, либо больше можешь не рассчитывать на меня в своей жизни, что бы ни случилось, — эти слова, которые она произнесла сейчас, глядя прямо в его голубые глаза, дались тяжело, но по-другому Ира уже не могла. Не вывозила. Её терпению пришёл конец. У неё, так-то, своих проблем до кучи со здоровьем, ей о себе бы подумать стоило бы, а не о нём — он же взрослый мужик, а ведёт себя, как малое дитя, которое суёт беспрестанно в себя всякую гадость! — Шантаж? — Называй как хочешь. Я не собираюсь с тобой больше церемониться, — жестоко? Возможно. А он с ней, с отцом — не жестоко?! Он — хотя бы раз — подумал о том, что перегибает палку? Нет, не подумал. Потому что привык знать, что ему всё сойдёт с рук; потому что он уже свыкся с мыслью, что и сестра, и отец всегда будут думать о нём. А шутки кончились, и все её компромиссы, которыми она раньше пыталась бороться, тоже. Космос ничего не ответил и Ира, поднявшись с места, вышла из палаты, направившись в ординаторскую. В коридоре, сразу у двери палаты, она столкнулась с Витей, всё ещё ожидавшим её — хотя это было странно, если учесть, что она полагала, будто Пчёлкин давно уехал в офис. — Ну, как поговорили? — Витя двинулся вместе с ней в сторону ординаторской. — Никак, — она вздохнула. — Что ты тут сидишь до сих пор? Езжай в офис, у тебя же полно работы, — в этом она не сомневалась. Наверняка какие-нибудь договора, переговоры, счета проверять нужно. — Мы, вообще-то, с тобой сегодня к Якову Моисеевичу ещё едем, — напомнил Пчёлкин. Ира бросила на Витю взгляд и уже собиралась возразить, что она сама в состоянии добраться до больницы и поговорить со своим врачом, но мужчина был непреклонен. — Я тебя отвезу, сам хотел пообщаться с ним о твоём лечении. — Понятно, ты, как всегда, всё и за всех уже решил, — вздохнув, она развернулась и, преодолев в два шага расстояние до ординаторской, толкнула дверь, входя внутрь. Там, за одним из письменных столов, уже сидел мужчина лет тридцати, заполняя какие-то бумаги — лечащий врач Космоса. — Здравствуйте, Олег Анатольевич. Мне сказали, вы хотели меня увидеть? Мужчина, подняв на неё взгляд, как только услышал голос, кивнул. — Да, Ирина Юрьевна, садитесь, — сделав ещё несколько шагов, Пчёлкина осторожно опустилась на стул, предложенный ей. — Минутку, — он снова склонился над бумагами, что-то дописывая. Ира в это время скользнула взглядом по ординаторской, отметив про себя весьма неплохо обустроенную комнатку с уютом. Даже телевизор был — по всей видимости, врачи, заступавшие на дежурства, коротали порой время за просмотром каналов. Прямо напротив неё, у стены, стоял огромный шкаф, заполненный разного рода книгами, журналами, справочниками по медицине. А ещё был диковинный цветок в горшке, стоявший внизу и вымахавший до размеров немалого куста. Между ней и шкафом стояли два дивана, соединённые небольшим журнальным столиком — ночлег для врачей на дежурстве. — Я хотел с вами поговорить по поводу вашего брата, — дописав ещё несколько строчек в истории болезни, Олег Анатольевич снова перевёл на неё взгляд, переключив внимание. — Вернее, по поводу его зависимости, — Ира почувствовала, как внутри всё напряглось. Разговор, конечно же, был не из приятных. — Скажите, вы не рассматривали вариант стационарного лечения в специализированном учреждении? — Если честно, то я бы уже давно определила его туда, но, насколько я понимаю, наркозависимость не лечится, если сам пациент не изъявляет желания от неё избавиться? — при этих её словах, Олег Анатольевич понимающе кивнул. — На самом деле, в лечении немалая часть успеха зависит от настроя самого пациента, но это не все факторы. Наш нарколог выписал вашему брату направление, в клинику по борьбе с наркозависимостью. Скажу сразу, что клиника платная, срок лечения варьируется от стадии заболевания; в среднем это от полугода до года. У вашего брата есть возможность некоторое время не работать? — услышав последний вопрос, Ира едва сдержалась от того, чтобы не фыркнуть и не сказать, что Космос, в общем-то, уже давно не работает, а только, в основном, нюхает и просаживает деньги на очередную дозу. В голове отчего-то пронеслась мысль об остальных бригадирах: Белов, по словам Валеры, всё ещё тяжело переживал смерть матери и частенько напивался, спуская деньги в казино и на любовницу, которой обзавёлся после отлёта супруги в Майами; а сам Филатов, будучи занятым, по большей мере, на киносъёмках, в офисе появлялся редко. Хотя, даже появляясь в офисе, Валера особо не лез в дела с документами, занимаясь сугубо безопасностью. Вот и получалось, что, по сути, в нынешнее время, все дела велись Пчёлкиным. И, если Валера реально видел то, что его друг пытается вытащить упряжку за четверых, то Космос с Сашей весьма удобно прожигали свою жизнь, не заботясь о контрактах и договорённостях. — Думаю, лечение для него сейчас будет важнее, чем работа, — врачу же, понятное дело, говорить обо всех этих деталях было незачем, поэтому Ира ответила как можно более сдержанно. — Скажите, а что вообще включает в себя лечение от наркозависимости в подобной клинике? Это ведь, я так понимаю, частное медучреждение? — Да, эта клиника открылась всего год назад, но уже имеет немалый успех. Первый этап включает в себя медикаментозные и психотерапевтические меры для снятия ломки и восстановления организма; затем — индивидуальные и групповые занятия с психологами, для выявления причин зависимости и выработки навыков трезвой жизни; после этого можно будет говорить о переходе к полноценной реабилитации и выздоровлении, — Олег Анатольевич стал перебирать бумаги на столе, наткнувшись спустя несколько секунд на то, что искал. — У меня, вот, есть брошюра, там же и контакты этой клиники, и адрес. При желании, сможете связаться и обсудить необходимые детали лечения непосредственно со специалистами в данной области, — с этими словами, доктор протянул ей брошюру и Ира взяла её, скользнув взглядом по заглавию. На первой странице были нарисованы шприц, таблетки и порошок, объединённые в один красный круг, перечёркнутый наискосок. Вверху и внизу этого рисунка, крупным шрифтом красовалась разделённая надпись:

«СКАЖИ «НЕТ»

НАРКОЗАВИСИМОСТИ!»

— Со своей стороны, могу заверить, что мы сделали всё возможное. Дальше уже не наш профиль, так что вашего брата мы будем готовить к выписке. Которая, — взгляд мужчины упал на календарь, стоявший на столе, — состоится завтра утром. Сегодня ещё понаблюдаем, ну и прокапаем для профилактики. А направление я завтра отдам, вместе с выпиской. — Спасибо вам, Олег Анатольевич, — Ира, действительно, была благодарна доктору за помощь и за контакты клиники, потому что ей, в её ситуации, было бы не так легко найти специалистов, а тут, всё же, какой-никакой, а вариант. — Не за что. Надеюсь, у вас всё получится и ваш брат в скором времени пойдёт на поправку, — Олег Анатольевич улыбнулся ей. — Всего хорошего. — До свидания, — поднявшись с места, Пчёлкина двинулась к выходу из кабинета, спустя мгновение вновь оказавшись в коридоре рядом с Витей. Его взгляд тут же заметил брошюру у неё в руках. — Это что? — Клинику порекомендовал, — Ира, не став задерживаться рядом с ординаторской, двинулась по коридору в сторону лестницы. Проходя мимо палаты Космоса, мимолётно скользнула глазами по охранникам, стоявшим по обе стороны от двери. Выглядело это так, будто им не хватает формы конвоиров, и тогда можно будет смело предположить, что её брат какой-нибудь заключённый. А ведь за наркоту сажают, а Космоса до сих пор не посадили только лишь потому, что он не из простых наркоманов, — со связями, чёрт бы его побрал… В их время не сажают, нет — убивают. А её брат, того и гляди, сам в могилу сляжет раньше срока. Пчёлкин, бросив охране многозначительный суровый взгляд, в котором плескалось всё наставление по поводу присмотра за Холмогоровым, двинулся следом за ней. — Ну-к дай, — его рука потянулась к её, сжимающей брошюру, чтобы оценить, так сказать, профессионализм клиники, расписанный на нескольких листочках, свёрнутых между собой. Его пальцы при этом как бы невзначай коснулись тонкого женского запястья. Ира немедля отдала ему брошюру, отдёрнув тут же свою руку. Этот жест не укрылся от взгляда Пчёлкина, который на секунду стиснул губы, но что-либо говорить не стал.

***

Космос, сидя в палате, изучал взглядом свой мобильник, крутя его в пальцах. На протяжении последних десяти минут, Холмогоров никак не мог решиться набрать номер, чтобы услышать незабытый им женский голос. Голос, который звучал в подсознании в тот момент, когда он в отключке ехал в «скорой» в эту больницу, а ещё до сих пор порой приходил во снах. Воспоминания, то и дело приходящие к нему на трезвую голову, вызывали до зуда усиленное желание занюхаться очередной дозой, но дозы при себе у Космоса не было, а те амбалы, что охраняли вход в его палату, наверняка не выпустят его без ведома и сопровождения врача дальше туалета. Хотя, даже туда один из них ходил за ним, чтоб подождать возле двери, а затем сопроводить обратно; а если ещё учесть, что его палата находилась на третьем этаже, то через окно сбегать тоже не вариант — тотальный контроль, хоть вешайся… Наконец, не выдержав, Холмогоров резко открыл вкладку контактов и нажал на имя, которое было едва ли не в самом начале его списка. Гудки тянулись, казалось, целую вечность, — в какой-то момент он уже решил, что ему никто не ответит, но вдруг, на том конце провода, всё же раздался голос: — Алло? — Привет, — спустя мгновение, ответил он, сжав пальцами трубку. — Даш, это я… — на линии было отчётливо слышно её взволнованное дыхание, которое никак нельзя было списать на помехи. — Я узнала, — Старкова прочистила горло. — Что тебе нужно? — вот так, без лишних предисловий, сразу к делу. — Голос твой хотел услышать, — прошептал в ответ Космос. У него самого внутри, в этот момент, будто что-то надорвалось. Чёрт побери, он скучал. — Услышал? Тогда всё, — Даша уже хотела было сбросить звонок, но он затараторил: — Подожди, не сбрасывай, Даш, я… Я в больнице, — эти слова, сорвавшиеся с языка, как ему казалось, должны были вызвать у неё небезразличную реакцию. И эта реакция была — Даша, выдержав паузу, вздохнула и, пытаясь говорить как можно более безразлично, поинтересовалась: — Что, снова в аварию попал? — ещё немного, и за Космосом можно будет прочно закреплять прозвище «Выживший после». — У меня передоз был, — от этих четырёх слов, прозвучавших в динамике, Старковой показалось, что у неё подкосились колени. Передоз. Он мог умереть. В очередной раз. — Поздравляю, — горло скрутило комом. Старкова вздохнула и наигранно-безразличным тоном поинтересовалась: — А со мной ты зачем делишься этой информацией? Меня, вроде как, уже не касается, что с тобой…

Мне так жаль, что не сказал тебе раньше, Мне так жаль, что не сказал тебе больше, И что не обнимал тебя чаще, Лёд становится тоньше: Значит, я — настоящий.

— Мне плохо без тебя… — Космос пропустил мимо ушей её последние слова, что, в общем-то, для него уже вошло в привычку. — Может, ты вернёшься? — стоило ему озвучить этот вопрос, как на том конце провода раздался хриплый и нервный смешок, который тут же затих, словно его и не бывало. — Не начинай опять эту сказку, мы уже с тобой всё обсудили, Космос, — Даша, пытаясь держать голос ровным и безразличным, чувствовала, что с каждой секундой всё больше приближается к фиаско. — Ты выбрал наркоту — с ней и живи, а мне больше звонить не нужно… — Даш, я в клинику лягу, на лечение, — он перебил её, решив использовать последний и, как ему казалось, единственный аргумент, способный заставить её вернуться и что-то переосмыслить. На несколько секунд, вновь возникла пауза, которая прервалась её хриплым выдохом и быстрым, практически молниеносным: — Удачи, — после чего, на линии уже не осталось её голоса; взамен ему пришли короткие гудки. Сбросила. Космос попытался было снова набрать, но на сей раз ему достался холодный автоответчик, сухо известивший о том, что вызываемый им абонент находится вне зоны действия сети. Пожалуй, если бы сейчас Холмогоров оказался почти за две тысячи километров от Москвы, в Киеве, то смог бы увидеть, что Даша после этого звонка, совсем расклеившись, заливала слезами подушку. Старковой только-только удалось немного отойти от их разрыва, но этот внезапный звонок перечеркнул все усилия женщины, снова заставив прочувствовать обжигающую внутри боль…

Вот тебе моё сердце, если сможешь простить; Но если тебе не согреться, — я должен тебя отпустить…

***

Витя стоял посреди спальни, в которой Ира ночевала теперь одна, складывая в небольшую дорожную сумку вещи. Яков Моисеевич, у которого они были сегодня на консультации, заявил, что организм уже успел восстановиться после пережитого отравления и внутреннего кровотечения, а это означало, что пора было возвращаться к циклу химиотерапии. По словам мужчины, Ире предстояло пробыть в стационаре минимум пять-семь дней — сперва они планировали понаблюдать за тем, как её организм будет реагировать на химию и, в случае осложнений, снова прервать курс, поддерживая её организм другими медикаментами. В голове у Пчёлы беспрестанно звучали слова доктора, озвученные им в тот момент, когда он отправил Иру в палату под капельницу, дабы подготовить её к химии с завтрашнего дня.

— Виктор Павлович, вашей жене необходима операция по пересадке костного мозга. Для этого требуется найти донора, но есть проблема: этот поиск весьма небыстрый и, я бы даже сказал, затруднительный. Мы, конечно, можем обратиться в банк донорства — возможно, там найдётся подходящий материал, но не хочу обнадёживать вас этим. Насколько я правильно помню, у Ирины Юрьевны есть отец и брат?

— Да, есть, — при упоминании о Космосе, Витя почувствовал, как внутри него нарастает волна злости. — Но у отца проблемы с сердцем и возраст, а её брат… употребляет.

— Вы имеете ввиду употребляет наркотические вещества? — решил всё же уточнить Яков Моисеевич. Витя кивнул. Лицо доктора помрачнело. — Как правило, среди близких родственников может быть подходящий донор, но, если речь идёт о проблеме с сердцем или наркозависимости, то, боюсь, в таком случае в донорстве будет отказано даже при наличии совпадения материала. Мы не можем рисковать, ведь речь идёт о жизни Ирины Юрьевны.

— Скажите, а я могу сдать необходимый анализ на сходство?

— Теоретически, да, можете. Но я должен предупредить вас, вы ведь курите? Лучше избежать курения хотя бы за час до сдачи анализа. И, хотя шанс совпадения минимален, поскольку вы не приходитесь Ирине Юрьевне родственником по крови, но всё же он есть.

— Я понял. А когда можно будет сдать анализ? Это натощак? — при этом вопросе, Яков Моисеевич взглянул на часы.

— Да нет, перед анализом можно легко позавтракать. Если вы не курили последний час, можете хоть сейчас пройти в кабинет и наша медсестра всё быстро сделает.

Сдав кровь на анализ, Витя сначала узнал, что результаты будут через неделю — и если поначалу Пчёле хотелось негодовать, потому что это слишком долго, то потом Яков Моисеевич заверил его, что, в любом случае, всю эту неделю Ира будет проходить цикл химиотерапии, а значит, операцию будут назначать уже после его завершения, если результаты покажут сходство. Ко всему прочему, Пчёлкин решил связаться с докторами из Германии — один из партнёров по бизнесу посоветовал ему отличную клинику, профилирующим направлением которой как раз является лечение онкобольных. Теперь же, стоя в спальне, мужчина собирал её вещи, — в основном, одежду — чтобы ей было во что переодеться в больнице. Взгляд зацепился за книгу, лежащую на столе — «Последнее дело Холмса» Артура Конан Дойла. Детектив — Витя знал, что Ира обожает подобное чтиво, а теперь вспомнил, что несколько раз видел её с этой книжкой — должно быть, она не успела закончить, потому что закладка была где-то на середине. Небольшой кусок картонки выглядывал между страницами, и Пчёла уже взял было книгу, чтобы положить её в сумку, но почему-то раскрыл на том месте, где она закончила читать, и вдруг застыл, увидев то, что служило закладкой. Это была фотография — если быть точнее, их общая фотография. Они, стоя на фоне занавесок в гостиной квартиры Юрия Ростиславовича, целовались, забыв обо всём на свете. Кажется, этот снимок был сделан незадолго до Нового 1993 года: в те дни, когда ещё не было его дурацких измен; не было её онкологии; и не было этого чёртового Арефьева, который, Витя знал наверняка, крутится где-то неподалёку его жены, испытывая его терпение. Витя смотрел на свои руки, лежащие на её талии; смотрел на её губы, прижимающиеся к его, и на ладонь, устроившуюся на его шее — и думал о том, что ему чертовски хочется вернуться в тот день. А ещё лучше — остаться в том времени навсегда, потому что, если бы тогда он знал, во что превратится их жизнь совсем скоро, то не захотел бы, чтобы на календаре появился 1993-й год.

Так хочется сжать тебя, и жадно вдыхать тебя, И не отпускать тебя, и в чувствах признаться: Закружимся в танце до конечной станции, Сняв гири и панцири в руках гравитации, Мне нужно остаться; мне нужно остаться…

Пчёла не заметил, как его пальцы сжали корешок книги, а в следующее мгновение подушечкой указательного осторожно коснулся её фигуры на фото. И где-то глубоко внутри при этом, грудную клетку залило теплом от осознания.

***

Коридор больницы тянулся длинным, почти бесконечным туннелем, и каждый шаг отдавался в голове гулким эхом. Егор остановился перед дверью палаты, где лежала Ира, и несколько секунд просто стоял, глядя на белую табличку с номером. Пальцы сжимали пакет с фруктами, который он держал в руках, так крепко, что бумага слегка зашуршала. «А что, если зря?.. — мелькнула мысль на подкорке. — Если сейчас всё только испорчу?» Арефьев глубоко вдохнул, стараясь прогнать сомнения, но сердце всё равно колотилось, будто его застали на месте преступления. Сколько раз за последние дни он уже думал, что пора сказать Ире правду? Десятки. Но каждый раз внутри срабатывал стопор — страх показаться навязчивым, боязнь услышать холодное «нет». Однако, сейчас было иначе. Перспектива увидеть её слабой, беспомощной, лежащей в этой белой палате, — стала для брюнета чем-то вроде последней капли. Он понял: если опять промолчит, потом будет ненавидеть себя за это молчание. Сжав зубы, Егор толкнул дверь — та поддалась с тихим скрипом. — Я надеюсь, не разбудил? — голос его прозвучал тише, чем он планировал, почти неуверенно. Пчёлкина приподнялась на локтях. Увидев его, она чуть улыбнулась — устало, но искренне. — Нет. Всё равно не спала. Он зашёл внутрь, стараясь не смотреть слишком пристально, чтобы не выдать напряжение. Присел осторожно на стул возле её кровати, будто боялся оставить след. Пакет с фруктами поставил на тумбочку, руки тут же спрятал в карманы — иначе она заметила бы, как они дрожат. Внутри его метало от одной мысли к другой. «Скажи. Просто скажи. Сейчас или никогда». Но язык будто примерз к нёбу. Он отвёл взгляд на подоконник, сосредоточившись на несуществующей пылинке. — Я долго думал, стоит ли вообще сюда приходить, — наконец произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но потом решил: лучше быть честным, чем потом жалеть, что промолчал. Ира чуть приподняла брови, глядя прямо на него. Её глаза — усталые, но ясные — словно прожигали насквозь. И тогда Егор собрался. Внутри всё сжалось в комок, и, прежде чем страх успел перехватить дыхание, он выдохнул: — Ира, я хотел тебе давно признаться… Ты мне небезразлична, — не растягивая более пауз, выдал он. Ощущение было, будто как при прыжке с огромной высоты вниз. Раз — и ты летишь в пропасть, рискуя разбиться вдребезги. Тишина, повисшая в палате, только добавляла плохого предчувствия. Казалось, сейчас она отвернётся, скажет что-то равнодушное — и тогда всё будет кончено. Но Ира только опустила глаза, пальцами теребя край простыни. Это молчание пугало сильнее, чем любое слово. Егор почувствовал, как ладони вспотели, и пожалел, что спрятал их в карманы — ткань джинсов липла к коже. Мысли пронеслись вихрем: «Слишком резко? Нужно было подождать?..» Но вместо отказа он услышал её тихий вздох. Пожалуй, если бы он знал, что у их разговора был ещё один свидетель, то не стал бы так откровенничать именно сейчас. Пчёлкин замер, стоя за дверью и прислушиваясь к голосам, доносившимся из палаты, как самый настоящий шпион. Он слышал всё: и признание Арефьева, и повисшую после паузу. Всё его нутро буквально кричало о том, чтобы он прямо сейчас дёрнул эту чёртову дверь на себя, вошёл и вытолкал его взашей, вот только, с недавних пор, Пчёла начал понимать, что такими радикальными действиями ему ни черта не добиться — в особенности, если это всё увидит или услышит Ира. А она, к слову, выдержав паузу, наконец, прервала тишину, вырвав его из нерадостных мыслей: — Егор… я, если честно, пока не знаю, что тебе сказать, — от этой фразы, казалось бы, должно было полегчать, но тугой узел в груди никак не желал исчезать, продолжая давить внутри. — Не пойми меня неправильно, просто, вся эта ситуация, в которой я оказалась… — Я всё понимаю, — он не осуждал её и тем самым, чёрт побери, выглядел в глазах Иры ещё более благородным. Пчёлкин чувствовал это, и с каждой секундой его желание набить ему морду разгоралось всё сильнее. Пальцы с силой сжали дверную ручку, но ещё не спешили тянуть на себя, прерывая их уединение. — Если тебе понадобится помощь, то я хочу, чтобы ты знала: ты всегда можешь рассчитывать на меня. Ира не сразу ответила. Несколько секунд в палате висело молчание, и Пчёлкин, стоя за дверью, уже всерьёз намеревался войти, когда внезапно услышал её голос: — Я, правда, пока не знаю, как будет дальше, но я не хочу, чтобы ты исчезал из моей жизни, — в этот самый момент, Вите показалось, что кто-то невидимой рукой сдавил его горло, мешая вздохнуть. Эти слова, казалось бы, совершенно невинные, резанули прямо по сердцу. Резко втянув воздух сквозь зубы, Пчёлкин, наконец, дёрнул дверь на себя — та со скрипом поддалась и он вошёл внутрь, стараясь не смотреть на Арефьева дольше секунды. Витя подошёл к тумбочке, поставил пакет, положил книгу сверху, из которой специально не стал убирать их закладку-фотографию, и, словно между делом, буркнул: — Ну, держи, почитаешь, может, скучно не будет. Ира подняла глаза на него, чуть удивлённая резкостью его появления. Егор, будто почувствовав, что его время здесь вышло, неторопливо поднялся со стула. — Я пойду, — сказал он тихо, но с той самой благородной интонацией, которая Пчёлу всегда бесила. — Отдыхай, Ир. Она кивнула ему в ответ, а сам Егор взглянул на Пчёлкина и вышел, не оборачиваясь. Дверь за ним мягко закрылась. В палате повисла пауза — слишком тягучая, слишком густая. Витя чувствовал, что ещё секунда — и его собственное сердце не выдержит. Он выдохнул, провёл рукой по затылку и, наконец, повернулся к Ире. — Я гляжу, вы мило поболтали? — его голос сорвался на хрип. — А мне ты ничего не хочешь рассказать? Она нахмурилась, отвела взгляд в сторону, на окно, и глухо ответила: — Я уже всё тебе сказала, Вить… — Вот как, значит? — он вдруг усмехнулся, хотя усмешка вышла нервной и болезненной. — Уверена, что всё? Он шагнул к тумбочке, поднял книгу и, на глазах у неё, раскрыл прямо посередине. Между страницами, как он и планировал, выскользнула маленькая фотография. Их фотография. Он поднял её двумя пальцами и показал Ире. — А это, значит, тоже «всё сказала»? — его голос дрогнул, но глаза были полны упрямства. Она резко дёрнула плечом, снова отводя взгляд: — Это просто закладка. — Просто закладка? — он сделал шаг ближе, нависая над ней. — Ир, такие фотки просто так в книжках не валяются, ты ж сама знаешь, — Пчёла чувствовал, что она врёт сейчас. Откровенно врёт, глядя ему в глаза, отрицая очевидное, просто из своего упрямства. Ира снова замолчала, стараясь не смотреть на него, а вот Витя, наоборот, не отводил от неё взгляда, — и чем дольше длилась эта тишина, тем сильнее внутри него нарастала буря. Вот только, здесь и сейчас Пчёлкин не собирался хлопать дверью. Его собственная интуиция подсказывала ему, что нужно использовать другой, гораздо более приятный метод, чтобы убедиться в собственной правоте. Он хотел услышать хоть что-то — объяснение, оправдание, признание. Но она упрямо молчала, и тогда, словно желая убедиться сам, Пчёла вдруг наклонился к ней и поцеловал. Поцелуй был резким, хоть и сдержанным поначалу — он боялся, что она оттолкнёт, но, в то же время, обнял её, устроив свою руку на женской талии, тем самым ясно давая понять, что не намерен так просто отпустить. Первые несколько секунд Ира пребывала в ступоре, не ожидая такой наглости от Вити — его губы коснулись её собственных так быстро, что она, не успев среагировать, упустила момент, когда ответила. В тот миг, Пчёлкина мысленно твердила себе, что всему виной был его напор.

Вот тебе моя правда: мне без тебя не летать, Дай мне вернуть всё обратно, дай мне тебя не потерять! Чувства, гром и гроза, небо — цвет бирюза, Расправляй паруса…

Сам же Витя, уже спустя малую долю секунды, коснувшись её губ, понял, что ему крайне тяжело сдерживать себя. Хотелось большего — прижать её к себе крепче; почувствовать, как она снова обнимет его, коснувшись ладонью шеи; а после, как он раньше любил, скользнуть губами к её шее — Пчёла знал наверняка, что Ире это тоже нравилось. И, едва ощутив, как её тело отозвалось, когда губы на секунду ответили на поцелуй, готов был возликовать. Кого она пыталась обмануть, когда говорила, что он ей не нужен? Другой рукой коснувшись её шеи, Витя на миг прижал палец к нежной коже, почувствовав бешено бьющийся пульс, словно она готовилась взлететь без крыльев в воздух или только что пробежала как минимум несколько километров. Время замерло: Пчёла целовал Иру в губы, не отодвигаясь ни на йоту, а его рука на талии, скользнув вниз, чуть сжала её изгиб сквозь ткань одежды. Ему на секунду даже показалось, что сейчас он услышит, как и когда-то, её стон сквозь поцелуй, но вместо этого почувствовал, как её ладонь сначала упёрлась в его плечо, а затем, оттолкнув от себя, совершенно не церемонясь, врезалась в щеку с оглушительным звоном. Она влепила ему пощёчину, хотя Витя мог поклясться и поставить всё, что угодно, на то, что ей понравился поцелуй. Ещё немного — и она в принципе забыла бы обо всём, и обо всех, включая того Арефьева, который только что здесь распинался перед ней в своих чувствах. — Не смей больше так делать, ты понял? — её голос дрожал, хоть она слишком сильно пыталась это скрыть. Но, чем больше прикладывала для этого усилий, тем больше, по мнению Вити, палилась. — А теперь уходи, — рукой указала на дверь. Пчёлкин, горько усмехнувшись, на миг коснулся ладонью своей щеки — он знал, что Ира мастерски умеет приложить так, чтоб это запомнилось, но, даже несмотря на эту пощёчину, его настроение повысилось. — Хорошо, я уйду, — Витя кивнул и, развернувшись, двинулся к двери. Уже возле самого выхода, остановившись, обернулся, бросив напоследок: — Но я вернусь, и мы ещё с тобой обсудим это. Отдыхай, — после чего, не задерживаясь, покинул палату, оставив Иру наедине с зудящими губами, горящими щеками и сжатыми до боли кулачками. Кто бы знал на этом свете, как сильно в этот момент она ненавидела его и… и себя. Когда, спустя несколько минут, она подошла к окну палаты, надеясь подышать свежим вечерним воздухом, её взгляд невольно зацепился за чёрный «Мерседес», который был припаркован прямо внизу. Всего пара мгновений — и на крыльце показалась фигура Пчёлкина, спускающегося по ступенькам и одновременно нажимающего на кнопку, снимая машину с сигнализации. Прежде чем сесть на своё водительское сидение, Витя поднял голову вверх и, заметив Иру, помахал ей рукой, усмехнувшись, а она, глядя на него, от всей души тоже подняла руку, показав ему, правда, весьма неприличный жест. Ответом ей послужил только короткий смешок, после чего Пчёлкин, не обращая уже на неё внимания, всё же сел за руль, принявшись выезжать с территории больницы. Фонари, уже зажигавшиеся в сквере неподалёку, освещали ему дорогу, а зелёная листва на деревьях медленно покачивалась в такт ветру. Если бы в этот момент у неё под рукой оказалось что-нибудь тяжёлое, она непременно запустила бы ему вслед, попытавшись попасть в лобовое. Треклятый и хитрый жук…

И мы полетим над землёй, над землёй, Ведь если ты рядом, то я дышу, Но если ты падаешь — я держу; Давай сбежим с этой планеты, где нет любви, В вечное лето, где мы одни — горят огни…