Зависимые

— Опять ты здесь, — Ира, едва увидела Пчёлкина на пороге своей палаты в обед того же дня, уже не стала удивляться. Когда такое было, чтоб он слушал её и делал то, о чём она его просит? Пчёлкина, всё так же лёжа в кровати после утреннего обхода Якова Моисеевича, не стала звонить Вите, рассказывая новость о том, что её переведут в стерильную палату — в том, честно говоря, не было никакой необходимости; врач, явно понимая, что её муж — не простой рабочий, а человек с внушительными связями, сам информировал его обо всём, что касалось лечения Иры. В том числе, накануне ясно проинформировал о своём возражении касательно Германии, но это не было для мужчины истиной в последней инстанции. Заграничные специалисты, с которыми Пчёлкин уже успел связаться, описав вкратце ситуацию Иры, заверили его, что примут её в клинике и сделают всё необходимое, взяв на себя поиск донора, — там, как Витя понял, этот вопрос решается в разы быстрее, хоть и не без пачки шелестящих зелёных купюр — а так же операцию по пересадке и непосредственно реабилитацию. По словам докторов, весь процесс может занять несколько месяцев, но бывали случаи, что пациенты восстанавливались и быстрее, в том числе всего за пару-тройку недель — там уже всё зависит от индивидуальных особенностей. Вите, по большому счёту, было похрен, сколько времени это займёт — он, без малейшего сомнения, готов будет уехать из Москвы, оставив все дела в офисе. Ни Фил, ни Белый не посмели бы упрекнуть его в этом, потому что один слишком понимал серьёзность ситуации, а второй всё ещё не вылезал из своих пьянок, в перерывах между ними коротая время в объятьях молоденькой любовницы. А что касается Космоса, то тому, учитывая его положение в клинике, ещё долго будет не до Вити и офисных сделок. Пускай мудохаются, как хотят, он и так всё это время пахал, как Папа Карло, несмотря на свои жизненные обстоятельства. И никто, блять, кроме Валеры у него не спрашивал, как вообще ему удаётся вывозить всю эту херабору на своих плечах. — Что на этот раз? Привёл ещё одного амбала, который будет меня сторожить на правах твоего верного цепного пса? — конечно, от её глаз не укрылось то, что в коридоре остались двое людей, сопровождавших Пчёлу. — Сразу скажу, что мне этого добра не надо, мне уже хватило впечатления… Сам блондин, услышав её слова, кивнул в качестве приветствия. — Я тоже рад тебя видеть, — это было правдой. Глядя на неё сейчас, Пчёлкин искренне радовался тому, что он успел. Потому что, если она откажется сейчас, в ближайший месяц у него не будет возможности увидеть вот так, без каких-либо преград, и услышать её голос. — А что касается «впечатлительного», то он просил передать тебе свои искренние и глубочайшие извинения, — после этих слов, Ира замерла и посмотрела на Витю. — Ты, что, с ним уже разобрался? — при этом, выговаривая «разобрался», она почему-то отчётливо представила себе это зрелище, учитывая Витин характер и его род деятельности, и ей стало не по себе. — Он хоть живой? — надо было спросить ради приличия; Ира даже отчасти сожаление прочувствовала к бедолаге. Хотя, не убил же Витя его, верно? Ну, оскорбил и оскорбил жену начальника — подумаешь, преступление века. — Живой, — коротко ответил Пчёла и, присев рядом с кроватью на стул, сложил в замок руки на коленях, посмотрев на неё. — Сам прийти не смог, но на словах передал, что очень раскаивается. — Звучит не слишком убедительно, — и это она имела в виду раскаяние. Слишком отчётливо в её голове всё ещё звучали слова «что-то среднее между кикиморой и бабой-ягой». — Ну, если хочешь, притащу к тебе сюда этого упыря. Он, правда, будет передвигаться исключительно на костылях ближайшие пару месяцев, но ничё, надо — по ступенькам у меня побежит быстрее лифта, — от того, насколько обыденно он произнёс эти слова, у неё по телу пробежали мурашки. — Тебе кто-нибудь говорил о том, что ты — опасный человек? — Пчёлкин, расслышав этот вопрос, усмехнулся. Да, такие люди были; но, вообще, вдвойне опасным Витя становился тогда, когда заходила речь о его близких и родных. А потому как Ира ему далеко не чужая, он не был бы собой, если бы спустил на тормозах языкастому мудиле его косяк. Убить — не убил, но покалечил — в том числе, не без помощи других амбалов — достаточно, чтобы, так сказать, слегка «подкорректировать» понятия и научить впредь думать прежде, чем рот будет открываться. В особенности, в адрес его жены, хотя о ней бывший подчинённый явно уже никогда и ничего больше не скажет, поскольку напоследок Витя пообещал, что, если узнает о подобном хотя бы намёком, то вернётся и доломает его так, что ни один доктор по кусочкам не соберёт. А в угрозах он был силён — так сказать, натренированный годами опыт, поэтому его голос звучал весьма убедительно. И кто-то скажет, что он — конченный псих, который за пару кривых слов человека на костыли «переобул», но Вите Пчёлкину похрен. В его мире, где путь наверх нужно было прогрызать зубами и проливать кровью врагов, это был всего лишь небольшой воспитательный момент — и вообще, пускай спасибо скажет, что жив остался, потому что, если бы он сморозил что-то ещё про его семью, он бы вообще его закопал живьём и не пожалел бы. Так что, никаких угрызений совести мужчина даже не испытывал, о чём, собственно, сейчас свидетельствовало лучше любых слов его выражение лица. — Я бы предпочёл, чтобы от тебя это был комплимент, но ты же у нас блюстительница правопорядка, да? — Угадал, — Ира, пускай и признаёт, что ей было очень неприятно услышать те хлёсткие слова о себе, в данный момент уже начинает жалеть, что вообще заикнулась Вите о случившемся. Интересно, неужели горемычный сам процитировал себя своему, теперь уже бывшему, боссу? Хотя, Пчёлкина не удивилась бы, если бы ей сказали, что её муж буквально «выбил» из него это признание. — Скажи, ты не боишься, что однажды кто-то так же ответит тебе? — Я подобной хуйни не вытворяю и чужих жён не оскорбляю, — как бы там ни было, а Витя, всё же, человек воспитанный и о дамах плохо не говорил. Ну, за исключением одной, которая, опять же, посягнула на жизнь дорогой ему женщины и матери его ребёнка. — Зато другую творишь, — не отводя от него взгляда, проронила Ира, поджав губы. — Вить, ты же, помнится мне, думал жить иначе, бизнес свой начать, нет, разве? — ещё до того, как случилась вся эта ситуация с его изменой, он говорил с ней об этом однажды. И тогда она ответила, что будет на его стороне. — А что в итоге — помечтал и хватит? — Всему своё время, — Пчёлкин не забывал о своей идее, однако сейчас, по его мнению, существовали гораздо более насущные дела и вопросы, требующие немало сил и вложений. — Но речь сейчас не обо мне. Я приехал поговорить о твоём дальнейшем лечении, — услышав это, Ира только хмыкнула. — А не о чем разговаривать. И вообще, я тебя просила не приезжать — ты взял и приехал. Я не пойму, тебе нравится надо мной издеваться? У тебя фетиш появился новый? Смотреть на то, как я превращаюсь в призрака, — каждое её слово было нацелено на то, чтобы он сию секунду вышел из её палаты, вот только, Пчёлкину было абсолютно по барабану на это. Он молча кивал, слушая её, выжидая, пока этот словесный поток подойдёт к своему логическому завершению. — Или, может, тебе нравится, что я тебя посылаю, отталкиваю? Ты мазохист, Вить? — Я? Нет, — совершенно спокойно ответил Пчёла. — Если ты ещё не поняла, то я тот, кто тебя любит. Так что можешь как угодно, хоть матом трёхэтажным крой — я не уйду отсюда, пока ты не выслушаешь и не поговоришь со мной нормально, по-человечески, — на его лице не было ни тени улыбки, только серьёзность. — Давай, высказывайся, я подожду, — Ира поджала губы и отвела взгляд в сторону. Кажется, все её усилия, действительно, бесполезны. Всем своим видом он показывал, что не намерен уходить, а значит, придётся-таки выслушать. — Ну говори, я слушаю, — она бросила на него мимолётный взгляд, когда в палате ненадолго повисло молчание. Ей было даже интересно отчасти — как именно он собрался изменить её решение? Ведь все слова, сказанные им раннее, до сих пор не смогли на неё повлиять. Стоило Вите появиться рядом, диктуя свои условия или решения, как Ире специально хотелось сделать всё в точности наоборот, противоположным образом — просто чтобы вывести его из себя и показать ему, что он не является хозяином положения. Что именно толкало её к этому: гордость, глупость? Или, может, страх выглядеть уязвимой и беззащитной? Страх признать самой себе, что ей необходима его помощь и поддержка — что всё это, чёрт побери, помогает ей держаться на плаву после всего, что случилось. «Неужели ты в самом деле нуждаешься в нём?» — спрашивал внутренний голос. — «Ты без него не справишься?..» «Справлюсь» — хотелось ответить ей вслух. — «На нём свет клином не сошёлся…» В её голове никак не укладывалось — разве может человек испытывать настолько противоречивые эмоции? Может, её проблемы с раком дали осложнение, и она понемногу сходит с ума? Интересный эффект, однако. — Германия — это реальный шанс, — Пчёлкин, глядя на неё, пытался в эту секунду переубедить, приводя, как ему казалось, весомые аргументы в свою пользу. — Там специализированная клиника, они занимаются лечением онкологии, и твой случай для них — рядовой, понимаешь? Ир, ну согласись, глупо отказываться от лечения только потому, что оно в другой стране. — Дело не в этом. — А в чём? — Витя не понимал, что ещё отталкивает её от этого решения. Ведь он всё предусмотрел. — Мы уедем вдвоём, я буду с тобой. Юлю можем взять с собой, хотя я бы оставил её лучше здесь, в Москве. Тут, всё-таки, твой отец, да и Фил с Томкой подсобят. Там шансов гораздо больше, тебе сделают операцию и ты восстановишься, а назад вернёшься уже… — Другим человеком, да? — Ира хмыкнула, перебив его. — А ты, Вить, знаешь, что у этой операции шанс минимальный? Из десяти человек, выживают только трое-четверо. — Это тебе Яков Моисеевич сказал? — Витя поджал губы. Чёрт бы подрал эту статистику! — Послушай, я подтяну лучших спецов, я ж не собираюсь доверить твою жизнь каким-то вчерашним выпускникам… — Ты ни с кем не советовался. Ты просто взял и всё решил за всех, понимаешь? — Ира будто не слышала его. — А Яков Моисеевич прав — ты просто потратишь свои деньги на ветер. Я в принципе не хочу, чтобы ты тратил их на меня. — Я сам разберусь, на что мне их тратить, а на что нет, — жёстче, чем следовало бы, отрезал Витя. — Ну так разбирайся, — Ира кивнула. — Только без меня, потому что я ни в какую Германию не поеду. Я тебе уже сказала это раз, могу повторить ещё и ещё. Я не хочу быть должной тебе, — теперь уже Пчёлкин фыркнул. Должной? Серьёзно? Разве он говорит об этом? Витя никогда не позволил бы себе заикнуться о том, чтобы Ира вернула ему какие-то деньги — как вообще можно о таком думать? Она его жена, она мать его ребёнка; блять, она женщина, которую он любит. Он сейчас пытается найти варианты, чтобы спасти её, а она думает о деньгах? Да пропади они пропадом эти чёртовы зелёные бумажки — Пчёла заработает ещё и ещё, если понадобится. Неужели она не понимает, что ему не нужны эти деньги без неё?! Однако, всех этих слов Ире показалось мало и, видимо, желая окончательно добить его, она произнесла сухо, как факт: — Если меня спросят, где я хочу сдохнуть, то пускай лучше это будет здесь, чем непонятно где, — Ира знала, что Витя не приемлет разговоров о смерти и каждая такая фраза в принципе для него — всё равно, что красная тряпка для быка. — Всё сказала? — тон его голоса был пропитан ледяным спокойствием. Фальшивым. Будто чека гранаты, за которую, если ещё немного задеть, то грянет взрыв. И Ире очень захотелось спровоцировать его — дёрнуть тигра за усы, чтобы посмотреть на реакцию. Вывести из себя, чтобы Пчёлкин, разозлившись, ушёл прямо сейчас. Пускай лучше уйдёт, чем будет и дальше находиться рядом, видя её такой. Но все слова, будто назло, застряли где-то в глотке. — Ир, чё мы, как дети какие-то, в обиды играем? — его голос, прозвучавший в палате, сквозил грустными нотками. — Ты же видишь, я всё пытаюсь сделать, чтобы тебе было хорошо. Не можешь не видеть, — Пчёла ведь и вправду ни о чём другом не думал. Только о ней; только о её комфорте; только о том, чтобы она, чёрт побери, была просто жива. И всё, о чём он мог мечтать в этой ситуации — хотя бы о том, чтобы она не отталкивала его так рьяно. В палате повисла тишина — Ира не спешила отвечать, опустив взгляд, и от этой тишины в ушах Вити появился противный писк, который всеми силами хотелось заглушить. Неужели все его действия в самом деле ей противны? Неужели всё, что он делает, вызывает у неё лишь отвращение и осуждение? Нет же — он чувствует, что это не так. Он знает — иначе не было бы её ответа на тот поцелуй; иначе не было бы той закладки в книжке с их фотографией. Люди, которые по-настоящему ненавидят или безразличны, не хранят подобных вещей. Её ненависть — это её броня, защитная маска и механизм; а под ней всё ещё живёт та Ира, которую он знал. Живёт и прячется от него, будто он монстр, от встречи с которым её ждёт только жестокая смерть. Витя понимал, что он сам виноват в этом — его измена сломала её доверие к нему, но он же пытается наладить что-то, разве нет? Он готов горы свернуть, мир перевернуть, блять, и жизнь свою — только если она попросит его. Если скажет, что он всё ещё имеет для неё значение, и что он не сумасшедший какой-то, одержимый идеей вернуть прошлую жизнь. — Ты только то и делаешь, что постоянно высказываешь претензии и смотришь волком; ты ведёшь себя так, будто я пустое место. Но при этом, оказывается, хранишь нашу фотку — зачем? Чтобы любоваться тайком от меня и мучить нас обоих? — он сократил расстояние между их лицами, и Ира тут же дёрнулась, метнув в него осуждающий взгляд. Его пальцы коснулись её запястья, очертив контур небольшой выпирающей косточки. Прикосновение было нежным, но её будто ударило током. — Ответь: ты боишься меня или того, чего ты сама хочешь, но не признаёшься себе? Потому что, сколько ни убегай от правды, а она останется одной. Пчёлкина рванула руку, но на коже, будто назло, осталось ощущение его пальцев, прикасающихся к ней. Клеймо. Он всю её заклеймил собой — мало того, что пролез в её душу и мысли, так теперь ещё и на теле оставлял невидимые следы, будто ожоги. Господи, когда ж это уже закончится и она станет свободной? Когда она уже сможет спокойно сказать, что ничего не чувствует и ей плевать? Ира подняла взгляд, снова посмотрев в голубые глаза напротив, а потом — на губы. Те губы, которые когда-то она целовала, забывая обо всём на свете. Ира даже не думала, что можно настолько сильно любить другого человека, чтобы раствориться в нём; чтобы безоговорочно верить и быть на его стороне даже против тех, кого считаешь близкими людьми. И она всё ещё помнила, как в конфликте брата и мужа встала на сторону последнего, не воспринимая слова Космоса за истину. Как ждала Витю вечерами дома, пыталась поддержать, окружить уютом и заботой. Была ли она плохой женой? Нет. Она отдала всю себя, а что сделал он? Прыгнул в койку к другой. Разве это любовь с его стороны? Разве поступает так человек, который по-настоящему ценит и дорожит тем, что имеет? Кто-то скажет, что у неё характер упрямого барана, гнущего свою линию; но как ей быть ещё? Как можно взять и вычеркнуть из своей памяти то, что случилось, если она до сих пор чувствует эту чёртову боль, которая сидит в ней глубоко, будто заноза, загнанная в душу? И кровоточит всякий раз, когда Витя начинает говорить ей о своих чувствах; о том, как он хочет всё вернуть и быть рядом с ней. Как она может поверить, если он без зазрения совести целый год врал ей, глядя прямо в глаза? Это ведь был даже не единичный случай, не ошибка, которую со временем можно списать на то, что человек оступился, переступив через свою боль — это была целая система: он изменял ей, а потом возвращался и играл роль любящего мужа. Неужели он сам не понимал, насколько унизил её, когда она узнала правду? Если бы в мире только существовала таблетка, которую можно было бы выпить, чтобы одним разом забыть все неприятные моменты в их семейной жизни, Ира бы с удовольствием это сделала. Она была счастлива вместе с Витей до тех пор, пока не поняла, что её счастье было наполовину иллюзией — и в тот момент внутри неё будто что-то умерло. Тогда она думала, что это умерла любовь, но сейчас поняла: любовь всё ещё была жива. Она сидела внутри неё, спрятавшись за семью печатями и замками, не показываясь наружу. Ушла в тень, потому что так было легче жить — убедить себя в том, что он разочаровал её до такой степени, что она лишилась своих чувств, чем каждую ночь продолжать заливать подушку слезами, вспоминая их прошлое. Ира только-только стала выгребать из того состояния, а он всё взял и испортил одним чёртовым поцелуем. И сейчас, думая обо всём этом, она словно заново прожила все те эмоции и моменты, которые запретила себе проживать после их расставания. «Потому что, сколько ни убегай от правды, а она останется одной» — эхом прозвучали в голове сказанные им слова. — Вить, — её голос дрогнул. В эту секунду маска сорвалась, обнажив истинные эмоции — боль и слёзы, которые застыли в карих омутах. В горле появился ком, проглотить который было практически нереально. Впервые с тех пор, как она ушла от него, ей не хотелось прятаться и искажать собственные эмоции. Пчёлкин, глядя на неё, испытывал ощущение, будто его разламывают на части. Одна его часть безумно хотела обнять её, прижать к себе и дать ощущение защиты, прошептав, что он будет рядом и не даст её в обиду никому — даже себе; а вторая боялась, что она снова оттолкнёт, восприняв его действия в штыки. — Я, правда, любила тебя, — брюнетка шмыгнула носом, пытаясь унять свои слёзы. — И ты прав — ты до сих пор, где-то глубоко, дорог мне, — эти слова, сорвавшиеся с её языка, коснулись его сердца. Пчёла почувствовал, как грудь залило теплом, а где-то под кожей расцвела надежда: та самая, которой он жил все эти месяцы и с которой почти уже успел расстаться, когда понял, что у Иры что-то наклёвывается с Арефьевым. — Ир, — он снова потянулся к ней, чтобы обнять, но она выставила ладонь вперёд, вздрогнув. — Подожди, я ещё не всё сказала, — Пчёлкина чувствовала, что её трясёт изнутри, а из горла вырвался слабый хрип. Тем не менее, успокоившись, она заставила себя продолжить, потому что поняла, что впервые хочет сказать ему всё это честно, без ненависти. — Я ни к кому не чувствовала столько, сколько к тебе. Ни один мужчина рядом не стоял с тобой — и вряд ли когда-нибудь я смогу полюбить кого-то точно так же, как тебя, — эти слова могли бы стать его маяком; могли бы стать тем, что поднимет самооценку на сотый уровень, окончательно убедив Пчёлкина в том, что он значим; однако, то, что она сказала после, врезалось в грудную клетку, будто раскалённый и острый нож: — Но, даже несмотря на это, я не могу… — Ира на секунду выдержала паузу, чувствуя, как глотку нещадно дерёт. Чёртовы слёзы. Она пыталась не всхлипывать, чтобы окончательно не разрыдаться, поэтому приходилось говорить вот так, с паузами; поразительно, как он всё ещё может вытрясти из неё то, что она прячет глубоко в себе, не показывая никому. Ира всем вокруг твердила, что Витя ей безразличен и даже противен; что она хочет развода, но сама при этом не признавалась даже себе, что продолжала любить этого человека, растоптавшего её. Даже сейчас, глядя на него, она вдруг стойко ощутила желание прижаться к нему, чтобы обнять, но нельзя. Нельзя, потому что они больше не вместе. Ей и так слишком больно, а если она его обнимет, то точно умрёт от того, что внутри всё разорвётся; потому что, если почувствует сейчас его крепкие руки, то точно не сможет ни вырваться, ни отпустить потом. — Я не могу простить тебя, — тихо прошептала Пчёлкина, стараясь не смотреть на мужа. — Твоя измена всегда будет стоять между нами, понимаешь? Ты будешь говорить мне «верь мне», а я буду вспоминать, как верила тебе и была обманута; ты будешь говорить, что любишь, а я буду представлять, как ты флиртовал с другой; ты будешь целовать меня, а у меня перед глазами будут всплывать те чёртовы снимки, где ты был с Викой, — каждое её слово влетало в ухо и проникало под кожу, прямо к сердцу, вонзаясь в него острым лезвием. Дышать стало тяжело. Пчёла смотрел на Иру, пытался сохранять спокойствие, но внутри всё рушилось и обливалось кровью. — Я вижу, что ты, правда, пытаешься обо мне позаботиться, как о матери своей дочки; но мне не нужна твоя жалость. Посмотри на меня, Вить. Ты видишь, в кого я превратилась? А дальше может быть ещё хуже. Если ты изменил мне тогда, когда я была прежней, то что сейчас-то мешает тебе поступить так же? Я не смогу, не хочу постоянно подозревать тебя и жить как на пороховой бочке… Я не верю тебе больше, понимаешь? — это было гораздо хуже, чем все её «ненавижу» и посылы, которые сыпались на него раньше. Её вера — вот, что умерло в тот день, когда она узнала правду. Пчёлкин не знал, что сказать. Не знал, как посмотреть ей в глаза, потому что после этого монолога его, кажется, разорвало на мелкие кусочки. Как будто через мясорубку прокрутили, выплевав жалкие остатки. Оказывается, последние секунд десять или пятнадцать он вообще не дышал, поэтому новый вдох дался тяжело, отозвавшись глухой болью в грудной клетке. А Ира, успокоившись, вдруг тихо, но всё ещё измученно, прошептала: — Вить, отпусти меня, — и её рука, дотронувшаяся в этот момент до его собственной, так резко и неожиданно — впервые за всё это время — обожгла. — Ты же говоришь, что ты меня любишь, да? Ну, не не мучай ты тогда меня, — одна-единственная, слезинка всё же скатилась по её щеке вниз. Слишком много воспоминаний её связывало с ним, поэтому она не могла переступить через них. Что будет дальше, если даже после всего, через что они прошли, он всё равно изменил ей? В этот момент, когда он был так близко, она смотрела и думала, что, наверное, больше никогда не сможет снова вернуть ту веру внутрь себя — потому что она растоптана; разорвана в клочья его обманом. Ложь и недоверие порождает сомнение, а оно убивает любые, даже самые крепкие, отношения. Его будто окатило ледяной волной, а по спине прошиб холодный пот. Ира — его Ира — смотрела на него так, будто он был каким-то жутким чудовищем, которого она боялась, и слёзно умоляла отпустить. — Неужели тебе так плохо рядом со мной?.. — нет. Нет, этого не может быть. Он же всё делал. Он же, правда, пытался, как мог: нанял Наталью Ивановну для помощи по дому; приставил к ней охрану, чтобы ни один волосок с неё не посмел больше упасть; не отходил от неё, пока она была в реанимации; как дебил последний, рвал ромашки посреди поля, потому что знал, как сильно она любит полевые цветы; согласился на этого чёртового кота в доме, который бесил его своим присутствием и линяющей шерстью; поднял свои связи, чтобы найти клинику заграницей, пытаясь тем самым создать для неё лучшие условия; даже сам сдал анализы, особо не надеясь, но желая понять на всякий случай — вдруг, он подойдёт в качестве донора? И если бы кто-то спросил Витю, готов ли он лечь под нож ради неё, то Пчёла, не задумываясь, ответил бы: да. Он был готов и на большее, и не просто потому, что Ира — мать его дочери. Прежде всего, она — женщина, которую он любит; и которую, по собственной тупости, потерял, связавшись с пустышкой Викой. «Ну, ты же сам это всё делал, по своей инициативе, — твердил внутренний голос. — Она ведь не просила тебя об этом, забыл? И ничего не обещала тебе, поэтому у тебя нет права обижаться на неё в этой ситуации. Это ты ей изменил, и именно с этого начался твой личный ад, Пчёлкин. Во всём виноват ты сам. И то, что ты всё это делал, вовсе не значит, что она обязана была простить.» Вите хотелось сжать её пальцы, стиснуть так крепко, насколько только мог, но вместо этого Пчёлкин отодвинул собственную руку, не веря, что в самом деле поступает именно так. Рукой полез в карман пиджака, чтобы хоть чем-то занять пальцы — те, будто в издёвку, нащупали ключи с брелоком в виде жетона, который он всё ещё носил вместе с собой. И фраза, отпечатанная на нём, сама пронеслась в его голове. «Я всегда буду на твоей стороне». Ответом на его вопрос, опять же, послужила тишина. Она снова замолчала, отведя взгляд в сторону, и Пчёлкину стало в сто раз хуже. Лучше бы пощёчина, чем это. Но, тем не менее, знал, что заслужил. И сейчас, в очередной раз, пожелал Вике Ждановой «долгих лет жизни» где-нибудь в заведении с мягкими стенами. — Хорошо, я отпущу, — вдруг произнёс он. Ира сначала подумала, что ей причудилось. Неужели он в самом деле это сказал? Неужели ей удалось добиться своего? Сколько раз она просила его об этом — дать ей развод — и всё было без толку; а сейчас, сидя рядом с ней в палате, Витя впервые взял и согласился. — Только сначала одно условие, — добавил он прежде, чем она успела что-то ответить. — Какое? — и мысленно признала: что бы он ни попросил сейчас, она готова будет это сделать, если после этого он в самом деле отпустит её. Раз и навсегда. В голове промелькнула догадка, что Витя скажет что-то о Юле. Она не планировала запрещать им видеться, прекрасно понимая, что дочка привязана к своему отцу. Да и, одно дело — их отношения, а совсем другое — тот факт, что у них есть общий ребёнок. Дети не должны расплачиваться за грехи родителей и становиться предметом торга при разводе. — Ты знаешь, — ответил он. — Мы с тобой поедем в Германию, — слова вылетали из него, будто на автомате. — Тебя прооперируют, понаблюдают после и, если всё будет хорошо, выпишут. Я оплачу всё: перелёт, пребывание в клинике, реабилитацию… О деньгах можешь не думать, ничего возвращать мне не надо, я всё равно ни копейки с тебя не взял бы. А когда вернёмся в Москву, я оставлю тебя в покое. Ира смотрела на Витю и не знала, верить или нет. Было ощущение, что его фигура перед глазами и слова, доносившиеся до ушей — это небо и земля, будто кто-то записал фразы, а теперь Пчёлкин просто открывал рот, чтобы соответствовать репликам. Вот только это был его голос, который она узнала бы из тысячи других. Это же он — Витя: человек, который твердил ей, что развод она не получит ни при каких обстоятельствах. А сейчас… Он в самом деле честен с ней и не имеет никакого запасного плана? Не станет больше разыгрывать спектаклей на заседаниях, не будет держать её рядом с собой, контролируя каждый шаг? — Ты серьёзно? — А разве похоже, что я шучу? — мужчина вдруг усмехнулся, но в этой усмешке не было ни черта хорошего. Боль и маска, за которой он хотел спрятаться. Вздохнув, уже более спокойно добавил, почти что отрешённо: — Я серьёзно, Ир. Всё, что мне нужно — это знать, что ты будешь здорова и жива. Ну так что? Поедешь в Германию? — перевёл тему к сути. Ира, глядя на Витю, сглотнула ком в горле и кивнула. Не отводя взгляда, произнесла: — Ты пообещал. Пчёла кивнул в ответ. Конечно, он пообещал. Вот только, за это обещание он впредь будет ненавидеть себя и не раз ещё, прокрутив в голове их разговор, Витя будет готов прибить себя за эту сделку. Но, здесь и сейчас, глядя на неё, Пчёлкин отчётливо понял одну вещь: всё это не главное. Главное — это то, что он её любит. Она вылечится и будет жива, здорова, а он… Он тоже будет жив, зная, что она всё ещё где-то есть в этом грёбанном мире. Чужой близкий человек. Потому что в те дни, когда её жизнь висела на волоске и Ира находилась в реанимации, Витя сам был между двумя мирами, не в силах отойти от неё ни на шаг. В конце концов, кто-то же сказал однажды, что любить — это ставить интересы другого человека выше собственных, да?

***

На кладбище, расположенному в одном из районов Москвы, было удивительно тихо: несмотря на то, что совсем рядом находилась дорога, по которой безостановочно проезжали машины и городской транспорт, за кованными воротами словно находился другой мир, попадая в который, люди окунались в храм тишины, прерываемой разве что лишь карканьем воронов, круживших стаями в небе. Егор шёл вдоль центральной аллеи, неся в руках четыре красные розы и плюшевого зайца. Арефьев даже не смотрел по сторонам, зная наверняка, что нужную могилу найдёт без особого труда — сколько раз он уже ходил по этому маршруту за последние четыре года? Ноги уже сами вели его, точно зная, что конечной точкой станет крест с фотографией маленькой девочки, едва видимой среди гущи детских игрушек и цветов, которые, помимо Егора, приносила ещё Ада Николаевна. Но его мать редко навещала могилу внучки — ей тоже было нелегко, а здесь, на кладбище, у старушки всегда сердце кровью обливалось, когда она думала, что жуткая трагедия сломала жизнь её сыну. Вот и сейчас, ступая по асфальтной дороге, Егор вдыхал жаркий августовский воздух и не думал ни о чём, кроме того, что сегодня его дочке исполнилось бы уже восемь лет, и этой осенью она могла бы ходить в школу на уроки во второй или третий класс. Пытался не думать о том, какой она могла бы выглядеть сейчас, но воображение, будто нарочно, нет-нет, да рисовало девчушку в его голове, с двумя хвостиками и пышными бантами, и заразительной улыбкой на личике, глядя на которое у него никогда не получалось оставаться серьёзным. Она так звонко смеялась, что он всегда подхватывал её смех и называл её хохотушкой — и это невинное прозвище вызывало у Лизы ещё больше радости. И если жена была для него солнцем, то дочь — маленьким лучиком, который он боготворил. Боготворил, но не уберёг. Дойдя до одного из памятников, Егор свернул налево и пошёл вдоль между оградками и могилами. Спустя секунд десять, он вышел к одной из могилок, ограждённой оградкой, рядом с высокой елью — изобилие детских игрушек бросилось в глаза ещё за несколько метров. Однако, стоило ему подойти к оградке, как он заметил женскую фигуру, до этого скрытую от него еловыми ветками, стоявшую возле креста с противоположной стороны. На долю секунды Арефьев даже замер, не веря собственным глазам, потому что перед ним, буквально на расстоянии пяти шагов, стояла его бывшая жена. Евгения, в прошлом — Арефьева, а после развода вернувшая девичью фамилию — Москвина, стояла возле креста с фотографией трёхлетней дочери и, глядя вниз, казалось, безмолвно о чём-то общалась с усопшей, до тех пор, пока не расслышала внезапно чужие шаги. Стоило ей поднять голову, взглянув из-под светлой чёлки на того, кто нарушил её уединение, как внутри всё сжалось. Прошлое, которое всеми силами хотелось забыть, снова замелькало перед глазами, напомнив о себе. Ей даже показалось, что в глазах бывшего мужа она на несколько секунд увидела ту прежнюю счастливую жизнь, которая у них была до трагедии. А что почувствовал сам Егор? Глядя на ту, которую когда-то очень сильно любил, мужчина сейчас испытывал шок, смешанный с удивлением. Он не видел Женю почти четыре года, с того самого дня, как они развелись — и сейчас, внезапно столкнувшись с ней здесь, на кладбище, снова почувствовал боль. Ту самую боль, которая продолжала сидеть в нём и, наверное, всегда будет присутствовать, даже незримо, потому что они были семьёй, а теперь никакой семьи больше не было. Всё, что их связывало друг с другом — это совместное прошлое, которое было похоронено вместе с Лизой в этой могиле. — Привет, — Женя, глядя на него, первой нарушила молчание, поздоровавшись с ним. Егору понадобилось ещё полторы секунды, чтобы моргнуть и осознать, что перед ним, действительно, стоит она; и что это не сон, а реальность. — Здравствуй, — с лёгким кивком, тихо произнёс он в ответ. Открыв небольшую дверцу оградки, Арефьев вошёл внутрь и, присев на корточки, положил на могилу подарок и розы, заметив рядом охапку свежих розовых пионов. А Женя, увидев плюшевого зайца, на мгновение улыбнулась краешком губ — сама она не додумалась до того, чтобы захватить с собой детскую игрушку, а Егор принёс — и не просто какую-то, а именно зайца. — Ты помнишь… — почти что шёпотом констатировала Москвина. — Ей они нравились, — подтвердил он. Действительно: Лиза, видя плюшевых зайцев, всегда приходила в какой-то особенный восторг. Даже в её комнате, когда они жили в том доме, что Егор продал почти полтора года назад, была целая куча разных плюшевых зайцев, от малых до больших: что-то они покупали сами, что-то дарили бабушки с обеих сторон, а что-то — друзья, знакомые… У мужчины рука не поднялась выбросить их, а покупатели, посмотрев дом, обрадовались и заявили, что у них самих двое деток, и младшая дочка как раз с удовольствием будет играть с плюшевыми жителями детской, которые, несмотря на прошедшие месяцы заточения, выглядели почти что как новые. Егор тогда подумал, почему бы и нет — игрушки не должны вечно пылиться на полке, а забрать их с собой оттуда и хранить в новой квартире было выше его сил. Он, всё же, продал тот дом, чтобы расстаться с призраками прошлого, а не тащить их следом за собой, — но к его памяти о Лизе это никоим образом не относилось. Арефьев, как и прежде, продолжал стабильно бывать на кладбище, навещая её могилу. Порой он думал: способно ли время излечить эту рану? Сделать так, чтобы шрам на сердце, кровоточащий со дня жуткого ДТП, затянулся, оставив после себя только крохотный след в виде рубца? Думал — и не мог найти ответа на этот вопрос. Часть его в буквальном смысле словно умерла вместе с Лизой, — наверное, это проживают все, кто сталкивался с похоронами собственного ребёнка; и что бы ты ни делал, после невозможно уже стать прежним. Именно поэтому они с женой и развелись, превратившись в чужих людей после трагедии. Выровнявшись на ноги, Егор взглянул на табличку, где надпись была знакома ему до последней чёрточки и буковки, словно её высекли не на каменной поверхности, а у него на сердце.

«АРЕФЬЕВА

ЕЛИЗАВЕТА ЕГОРОВНА

03.08.1987 — 06.04.1991»

Какое-то время они постояли рядом с могилой, молча. Каждый прокручивал в голове воспоминания, какие-то мысли об утраченном и, в то же время, испытывал неловкость от внезапной встречи, не зная толком, что сказать друг другу. Когда они вместе двинулись к выходу из кладбища, даже не сговариваясь друг с другом, молчание стало казаться просто невыносимым и Женя снова прервала тишину: — Ну… как ты? Как Ада Николаевна? — идя рядом с ним, крепко сжимая при этом правой рукой ремешок сумки, висевшей на плече, поинтересовалась Москвина. Ей, по большому счёту, до этого ни разу не пришло в голову спросить его о том, как он поживает или попытаться узнать это самой — зачем? Женя думала, что всё, что связано с Егором, будет приносить ей боль и напоминание об утрате; именно поэтому, тогда, в девяносто первом, сама попросила его дать ей развод после гибели Лизы. Но, как оказалось, даже бумажка о расторжении брака и полная свобода действий, перетёкшая в смену места жительства, — последние четыре года женщина провела в Санкт-Петербурге — не особо-то помогла ей забыть. Изредка приезжая в Москву, чтобы проведать мать и отца, отношения с которым всё ещё были далеки от идеала, Женя бывала на кладбище, навещая могилу Лизы, но случалось это, в основном, не чаще, чем раз или два в год. Ни разу ей так и не удалось столкнуться с бывшим мужем, хотя она замечала приносимые им цветы и игрушки, но считала, что так даже лучше, а сегодня… Сегодня, в седьмой день рождения Лизы, она вдруг поняла, что, пожалуй, им нельзя было не столкнуться друг с другом. — Я в порядке, мама жива-здорова, — сдержанно ответил Егор, не особо понимая, что именно она хочет от него услышать. Что он так и не женился, не обзавёлся новыми детьми, и только недавно вновь начал открывать своё сердце другой женщине? Какое это имеет значение для неё? И, должно быть, из вежливости, добавил в ответ: — А ты? — Я… тоже, — Женя, определённо, уловила напряжение, которое присутствовало между ними; почти что физически осязаемое. — Приехала в Москву вот, ненадолго, решила навестить Лизу… — её имя, произнесённое вслух, словно разрезало воздух ножом. — А так, в общем, в Питере живу, работаю… — Москвина сама не до конца понимала, зачем несёт это всё, рассказывая бывшему мужу о своей нынешней жизни. Но Егор, будучи человеком от природы сдержанным и вежливым, не думал перебивать, выслушивая вскользь неинтересные ему новости. Одно он понял — Женя понемногу вернулась к жизни и, наверное, иногда даже счастлива. Как и он сам — иногда. А был бы у неё шанс стать такой, если бы они не развелись? Когда они дошли до кованных ворот, ограждавших территорию кладбища, проходя мимо будки старенького дедушки-охранника, — тот кивнул Арефьеву, поскольку частенько видел его на территории и уже знал в лицо — Женя вдруг выдала: — Егор, я… хочу попросить у тебя прощения, — эти слова были неожиданными для него. Переведя взгляд на бывшую жену, брюнет задал вопрос в ответ: — За что? — За то, что ушла тогда, — оглядываясь на прошлое, Женя могла признать, что, если бы не её слова, Егор не дал бы ей развода. Возможно, со временем, у них получилось бы перерасти тот кризис и снова стать поддержкой друг для друга? Ещё более крепкой, чем прежде. Но она именно ушла, выбрав замкнуться в себе и вычеркнуть из жизни мужчину, которого до этого… любила? А разве любовь не может преодолевать всё? Разве она ломается под гнётом трудностей и потерь, если она — настоящая? — Я, правда, чувствую себя виноватой… — вдобавок ко всему, осознание, что она была рядом с их дочерью в момент трагедии, тоже накладывало свой отпечаток. Женя винила себя в случившемся, нередко думая о том, что, если бы она осталась с Лизой в тот вечер дома, или вовсе пошла бы другой дорогой; или вернулась бы раньше… ничего бы этого не произошло. И их девочка сегодня была бы жива. Даже собственный отец, когда она вернулась в отчий дом, весьма недвусмысленно высказался, что Женина вина есть в смерти Лизы, хотя он, при жизни девочки, знать не хотел собственную внучку. Ей казалось, что, рано или поздно, Егор тоже придёт к этому и начнёт обвинять её в случившемся, но он даже не думал этого делать — и оттого вина становилась вдвойне тяжелее. Но правда была в том, что ни Егора, ни Жениной вины в смерти Лизы по-настоящему нет и никогда не было — виноват был лишь тот человек, что сел за руль пьяным и в совершенно невменяемом состоянии сбил их на пешеходном переходе. А сейчас, находясь в местах лишения свободы, — где ему предстоит провести ещё четыре года — он расплачивается за содеянное, но разве может быть достаточно восьми лет для искупления за разбитую семью и три разрушенные жизни? Ответ и для Жени, и для Егора был очевидным: нет. — Перестань, — он покачал головой. — Мы с тобой оба тогда были каждый в своём горе и я тебя не виню, — несмотря на то, что слова давались ему тяжело, это было вовсе не от вины, а от всё ещё сковывающей неловкости. — Просто прости меня, — тихо прошептала Женя. — И… Я рада, что ты в порядке, — эти слова прозвучали отчасти глупо. Разве он мог сказать ей, что он «не в порядке»? Тем не менее, Женя знать не знала, есть ли у него кто-то на личном, а сама она, вот уже почти как год, встречалась с хорошим мужчиной по имени Максим, с которым познакомилась ещё в первые месяцы после переезда… Максим стал единственным, кому в своей новой жизни Москвина раскрыла болезненную потерю дочери и тему развода с мужем — пускай и вскользь, но всё же. И Женя была благодарна ему за то, что он стал тем, кто поддерживал её, кто просто был рядом. Она искренне надеялась, что у Егора тоже есть кто-то, кто стал ему опорой, но спрашивать о том напрямую, конечно же, не стала — ей показалось, что, после всего случившегося, с её стороны этот вопрос будет слишком… невежливым? Та напряжённость, что царила между ними, ясно давала понять, что ни о каком длительном разговоре по душам и речи быть не может — оба чувствовали себя как не в своей тарелке, что явно бросалось в глаза даже перехожим. Несколько человек оглянулись на них, когда увидели идущими по улице, а у Егора в голове возникло стойкое дежавю: когда-то на них оглядывались уже, вот только тогда у людей лица были восхищёнными, потому что от пары за версту веяло влюблённостью и теплом, теперь — холодом и колючим молчанием. Они не прижимались друг к другу в объятьях и не срывали с губ поцелуй за поцелуем, украдкой прижавшись к какому-нибудь дереву, а сохраняли дистанцию почти что в полметра, если не больше. Пока они шли от могилы до дороги, где Егор припарковал машину, тучи на небе внезапно нагнали начавшийся дождь. Женя, приехавшая к кладбищу на «такси», хотела было вызвать себе водителя, но телефон, будто специально, разрядился. Стоило достать его из сумочки, как Москвина убедилась, что воспользоваться им в данный момент явно у неё не выйдет. И как так получилось, что она совсем забыла подзарядить его? Арефьев же, заметив её замешательство, безо всяких объяснений понял в чём дело. — Садись, я подвезу, — и пускай желания как такового продлевать их совместное пребывание друг с другом у него не было, но не мог же он, в самом деле, оставить её одну рядом с кладбищем мокнуть под дождём? Женя, однако, сперва замялась. Мало ли, вдруг, у Егора были какие-то дела или планы? А сейчас, получается, ему придётся ехать на другой конец города. — Садись, — снова повторил Арефьев, кивнув на переднее пассажирское сиденье. И женщина, вздохнув, всё же открыла дверцу, усаживаясь на предложенное место. Первым делом пристегнула тут же ремень безопасности, хоть и знала, что Егор — опытный водитель, но, после аварии, случившейся в девяносто первом, у Жени был какой-то дикий страх нового ДТП, будь то в роли пассажира или пешехода. — Куда тебе? — На Суздальскую, — после этого короткого объяснения, Егор сразу понял, что Женя едет к своим родителям. Не говоря ничего больше, Арефьев завёл мотор и вдавил педаль газа. Вёл он машину аккуратно, но ловко. Пока они ехали, за всю дорогу не проронили друг другу ни единой фразы — да и, благодаря своему мастерству вождения, брюнет припарковал машину по нужному адресу уже спустя полчаса. Капли дождя, не прекращавшегося всю дорогу, уже скопились на боковых стёклах и на зеркалах дальнего вида. Дворники на лобовом с характерным звуком, похожим на щелчок, беспрестанно разгоняли лишнюю влагу, мешавшую обзору на дорогах. Егора окутала ностальгия, когда он увидел знакомый подъезд и окна первого этажа, из которых, ещё в самом начале их отношений, частенько вылавливал Женю, когда она перелезала через подоконник, сбегая на ночь глядя, втихаря от своего строгого отца, на свидания. Тогда ему казалось, что весь мир ни по чём, что море — по колено, что он горы свернёт, и что в его жизни появилась та, с которой, как говорится, один раз — и до гробовой доски. «Ну, в принципе, всё верно, — саркастически подметил внутренний голос. — Ты просто не уточнял, чьей именно будет эта гробовая доска.» А жизнь, вон как, закрутила лихо: прошло уже девять лет со дня их знакомства и они стали совсем чужими друг для друга людьми. Людьми, которые когда-то были слишком близкими — и именно поэтому, пожалуй, не смогли больше быть вместе; очень много воспоминаний их связывало, о которых тогда хотелось забыть и молчать. Женя, сидя рядом на пассажирском, тоже сверлила взглядом сквозь лобовое окно и дверь в подъезд — мысли её были примерно о том же, что и у мужчины. — Спасибо, что подвёз, — её фраза сквозила неловкостью, виной и… чем-то ещё, о чём думать совершенно не хотелось. Ни к чему это, воды много утекло. Свиделись и свиделись, а теперь нужно как-то жить дальше, зарыв раны прошлого и запретив себе вспоминать. — Не за что, — его ответ был более сухим и сдержанным. — На моём месте так поступил бы любой… Женя вдруг грустно улыбнулась. Она понимала, что нет, не любой — разные есть бывшие: кто-то даже в браке, к примеру, не гнушается руку поднять или словом унизить, а Егор — он не любой. Он — тот, на кого всегда можно положиться, даже если уже ничего не осталось, кроме общих воспоминаний. Даже если, как сегодня, прошло уже немало времени и всё должно было забыться. Спустя несколько секунд паузы, Арефьев повернул голову, ожидая, собирается ли она сказать ему что-то ещё? Потому что бывшая жена, судя по всему, не спешила выходить на улицу, продолжая смотреть на него. И от этого взгляда ему было немного не по себе. Разве так должны смотреть те, кто остались друг другу чужими людьми? Нет; так смотрят те, кто всё ещё, где-то очень глубоко в душе, в прошлом, помнит тебя другим — близким. Вот кто они друг другу теперь — чужие близкие люди. Те, которые не смогут по-настоящему ничего забыть, но общения искать не станут, и с праздниками поздравлять друг друга — тоже. Женя, сглотнув, взялась пальцами за ручку и тихо произнесла: — Береги себя, — после чего, не дожидаясь никакого ответа, вышла из машины, быстро зашагав в сторону подъезда. Хотелось поскорее скрыться из его глаз и не намокнуть под дождём, что, с каждой секундой, всё больше и больше усиливался, разбиваясь на асфальте с хлюпаньем в лужах, которые были на каждом шагу. Егор не сразу завёл снова мотор — сначала с десяток секунд смотрел на подъездную дверь, а затем, впервые в своей жизни, испытал желание выкурить сигарету. Арефьев, прежде не отличавшийся пагубными привычками по типу алкоголя или курения, пару раз слышал от знакомых, что им это помогает справляться со стрессом в сложные моменты, так вот сейчас для него был один из таких моментов. Но, жаль, поблизости не было ни киоска, ни даже проходившего мимо курильщика, у которого он, возможно, стрельнул бы себе сигаретку, помянув своё прошлое в этом месте. Шепнув тихое и уже никем неуслышанное «ты тоже береги», Егор повернул ключ в замке зажигания и сдал назад, осторожно выезжая со двора и бросая взгляд на боковые зеркала, чтобы понять, что никаких преград нет. Если бы в этот момент Арефьев снова на мгновение посмотрел бы вперёд и чуть вправо, на те окна рядом с подъездной дверью, то увидел бы среди занавесок Женину фигуру, провожавшую его взглядом. Но это больше не имело смысла… Он не стал отвлекаться и, вырулив со двора, постарался как можно скорее покинуть некогда знакомую ему до каждого закоулка улицу.

***

Машина уже с минуту как скрылась за углом дома, но Женя не спешила отходить от окна, глядя на то место, где только что стояла «Ауди». Обняв себя руками за плечи, Москвина наблюдала за тем, как капли, падающие с неба, растекались в лужах кругами — если бы не Егор, топать бы ей по этим самым лужам минут десять от ближайшей остановки транспорта, да ещё и без зонтика. Промокла бы до нитки, а потом слегла бы с ангиной или воспалением — у неё это с детства запросто получалось, стоило только простудиться. Из коридора послышались шаги и спустя мгновение в дверном проёме показалась мать — Варвара Андреевна. Москвина-старшая сразу же заметила поникший вид дочери, однако, она была прекрасно осведомлена о том, что та ездила только что не в Диснейленд, а на могилу её внучки. Варвара Андреевна тоже хотела поехать с ней, но с самого утра нехорошо себя чувствовала — сердце пошаливало, поэтому Женя настояла, что она поедет одна, а вместе они наведают могилу как-нибудь в другой раз. — Ты вовремя вернулась, я уж начала было переживать, что намокнешь под дождём, — погода, по словам синоптиков, должна была быть солнечной, но на деле прогноз снова оказался обманчивым; нет им веры… — Это ты на «такси» приехала? — Нет, — Женя, всё так же стоя у окна и обнимая себя за плечи, только сейчас развернулась и взглянула на мать. — Меня Егор привёз. Женские руки, открывшие холодильник и взявшие кастрюлю с супом, замерли в воздухе вместе с ней. Дверца холодильника, не остановленная ладонью, с силой захлопнулась обратно. На морщинистом лице проскочила смесь удивления и сожаления. Варвара Андреевна помнила своего бывшего зятя, к которому когда-то, в отличие от своего мужа, питала если не прям уж сильную симпатию, то хотя бы вежливую нейтральность. Он не казался ей проходимцем, ищущим невесту с пропиской и квартирой — напротив, после их с Женей свадьбы, Егор полностью забрал её дочь на своё собственное обеспечение и они ни разу не прибегали к Москвиным-старшим, дабы попросить у тех деньги. А когда родилась Лиза, то Варвара Андреевна видела, что Женя целиком и полностью счастлива. Тогда, в девяносто первом, трагедия перечеркнула всё, в одночасье изменив поведение дочери. Варвара Андреевна чувствовала, что всё катится в бездну, но понимала, что ничем не может помочь дочери и зятю — вскоре брак распался и какое-то время Женя жила у них с мужем, а затем и вовсе уехала в Санкт-Петербург. Расстояние, перемена места и новые отношения как-то сумели вернуть её, если не к прежней, то хотя бы просто к жизни, где она двигалась дальше сквозь боль и память; а сейчас, глядя на Женю, Варвара Андреевна будто вновь увидела перед собой ту, что была убита горем от потери. — Вы… виделись? — Случайно столкнулись на кладбище, — пожалуй, это было неудивительным. Сегодня, в день рождения Лизы, можно было предугадать, что он придёт туда. Если бы она знала об этом наверняка, осталась бы дома? Но ей нужно было быть там — и поэтому она поехала, понимая, что, если не сделает этого, то потом не простит себе. Не так уж часто Женя бывает в Москве, чтобы пропустить такую дату, оказавшись здесь, хотя эту поездку из Питера ещё неделю назад она никак не планировала. В этот раз всё случилось благодаря командировке, в которую её послало начальство. Варвара Андреевна не стала спрашивать, как он, полагая, что тем самым, должно быть, только насыплет на едва зажившие раны дочери соли, но Женя, будто уловив невысказанный вопрос, сама произнесла в густой тишине: — Он совсем не изменился, мам… И сказал, что в порядке, — на последних словах, её голос дрогнул, а руки безвольно повисли вдоль тела, опустившись с плеч. Женя упёрлась ими в столешницу, надеясь хоть как-то найти таким образом опору. В носу защипало. — Милая… Господи, — спустя мгновение, Варвара Андреевна, отставив кастрюлю на стол, крепко обняла свою дочку, которая внезапно разревелась так, как давно не ревела. Женя Москвина, в общем-то, сумела выйти из той ямы, в которой оказалась после смерти дочери и развода: занялась работой, строила карьеру; в личной жизни тоже было всё, на первый взгляд, хорошо — рядом с ней был мужчина, который уважал её, любил и ценил; и она, конечно же, отвечала ему взаимностью. Пожалуй, её можно было бы назвать счастливой, но вот иногда… Иногда, возвращаясь в Москву и навещая детскую могилку на кладбище, женщина вспоминала о том, что когда-то у неё была другая, не менее счастливая жизнь, в которой был мужчина, любивший её горячо и преданно; мужчина, с которым она была, как за каменной стеной, понимая его с полуслова и полувзгляда; и была дочка, которая казалась Жене подарком судьбы, настоящим лучиком, смыслом жизни и источником всех усилий, которые она прикладывала, разрываясь между воспитанием подрастающей малышки, учёбой с подработками, и домашними делами. Сегодня она тоже вспомнила об этом — её девочка могла бы уже быть школьницей. Женя могла бы делать с ней уроки, а по выходным они могли бы всей семьёй выбираться в парк или в магазины, скупая различные товары. Возможно, она бы уже родила Егору ещё ребёнка, а может, даже не одного — ведь они мечтали когда-то о большой и дружной семье, но эти мечты не сбылись. И сейчас, стоя посреди кухни, уткнувшись в плечо мамы — самого близкого для неё человека, который никогда не осуждал и не упрекал Женю за её выбор и его последствия — Москвина хотела лишь понять: за что? Почему судьба была так жестока к ним? Ведь теперь, после прошедшего времени, раны ни капельки не затянулись; появилась только иллюзия того, что она научилась жить с ними. Жить, действительно, научилась, — вот только эта встреча с Егором снова вскрыла всё то, что Женя запретила себе вспоминать. И теперь раны болели, кровоточа. — Мам… — слово сорвалось с губ рвано, со всхлипами. Женя прижалась к Варваре Андреевне крепче, будто надеясь, что это поможет снова стать ей маленькой девочкой. В детстве, она тоже могла плакать, разбивая коленки, а мама всегда мазала ей их зелёнкой и твердила, что всё заживёт. Жаль, что сердце нельзя помазать зелёнкой, дабы оно точно так же перестало болеть, иначе Женя щедро влила бы в себя весь пузырёк, — чтоб уж наверняка. — Т-ш-ш, родная моя, ну, — Варвара Андреевна гладила её по голове и, конечно же, нисколько не осуждала. Чувствовала, что сердце Женино кровью обливается, потому как, несмотря на свою новую жизнь, часть её до сих пор была очень привязана к прошлому. Знала Варвара Андреевна и о том, что Женя до сих пор любила своего бывшего мужа, даже несмотря на то, что дочь в этом отказывалась себе признаваться — иначе как объяснить то, что, за всё время отношений с Максимом, она ни разу не обмолвилась о том, чтобы выйти за него замуж? На все вопросы матери, лишь пожимала плечами и говорила, что не видит в том смысла: зачем связывать себя узами брака, если можно жить и так? Безо всякой бумажной волокиты. Но Варвара Андреевна понимала, что дело-то в другом: Женя попросту не хотела выходить замуж без любви. И к Максиму, каким бы хорошим он ни был, она не чувствовала даже половины того, что чувствовала когда-то к Егору. — Девочка моя… — чувствуя, как женское тело сотряслось от очередного всхлипа, Варвара Андреевна погладила ладонью по волосам, пытаясь успокоить. Конечно, она могла бы сказать, что её дочь сглупила, разведясь с мужем, будучи в состоянии депрессии из-за трагедии; но, разве это помогло бы? Ведь Женя нуждалась не в осуждении, а в поддержке — и кто ещё способен её понять и поддержать, как не родная мать? Пусть Варвара Андреевна, слава Богу, знать не знает, что такое хоронить собственное дитя, но она очень хорошо представляет, каково терять тех, кто дорог. А Женя, тем апрельским вечером девяносто первого года, потеряла не только Лизу; она потеряла и Егора, но — самое страшное — потеряла себя, и всё ещё пыталась найти. — Тише, тише, всё будет хорошо, слышишь? Всё наладится, — Варвара Андреевна шептала ей эти слова, улавливая доносившийся из гостиной звук работающего телевизора. Хорошо, что муж сейчас занят просмотром какой-то телепередачи, иначе, увидев Женю в таком состоянии, точно сказал бы какое-то острое словцо, после которого дочка ещё больше расстроилась бы. От упоминания одного имени «Егор Арефьев» Москвин-старший приходил в бешенство. — Потерпи, родная, потерпи, скоро ты уедешь в Питер, а там всё забудется опять… Я к тебе сама лучше в следующий раз приеду и отца вытащу, не надо тебе в Москву сюда наведываться так часто… Слышишь? Женя слышала, но ничего не отвечала; только всхлипывала по новой, зажмурившись и пытаясь отогнать от себя убийственные воспоминания. Время, говорят — лекарь, способный исцелить души; но в её случае оно было явно бессильным…