Зависимые

Январь, 1998-й год…

Едва стрелка часов касается отметки шести вечера, рабочий день Иры Пчёлкиной подходит к концу — вот уж несколько дней подряд она, точно по будильнику, без опоздания выходит на крыльцо, подставляя лицо холодным порывам ветра, направляясь в сторону Смоленской площади, дабы как можно скорее попасть домой. А всему причиной тот факт, что дома Иру ждала пятилетняя дочка, пытающаяся под присмотром няни победить коварную простуду. Болячка прицепилась к девчушке внезапно после одной из прогулок, во время которой она вместе с Филей и ещё несколькими ребятами во дворе до того наигралась в снежки, что по приходу домой Ире пришлось в срочном порядке снимать с дочки мокрую одежду и отпаивать её горячим чаем. Без толку — уже к вечеру заболело горло, а к утру Юлю сразила температура. Ира хотела бы взять себе пару выходных, чтобы побыть с дочкой и поухаживать за ней, но, будто назло, Хрулёв уехал на несколько дней в командировку, а у самой Пчёлкиной телефон обрывался от звонков адвоката, который всё пытался пообщаться касательно одного из подопечных Иры — трудного подростка по имени Миша, отца которого на днях собираются лишить родительских прав. Ира, в общем-то, не сомневалась за исход дела, но адвокат, представлявший интересы отца, оказался весьма настырным кадром, умудрившись накануне даже достать где-то её личный номер телефона.

Как только раздалась трель мобильника, Ира подскочила с места и быстро вышла из комнаты, чтобы ответить на звонок, пока не проснулась Юля.

— Алло? — нажав на кнопку, женщина прислонила телефон к уху.

— Ирина Юрьевна?

— Да. С кем имею честь?..

— А вы меня не узнали? Что ж, видимо, в скором времени буду богатым. Моя фамилия — Казанцев, я адвокат. Представляю интересы своего подзащитного, отца одного из ваших подопечных, Аркадия Новикова.

Это имя было уже хорошо знакомо Ире, как и материалы дела, которые она передала в суд. Аркадия Новикова собирались лишить родительских прав за систематическое избиение собственного сына; более того — последний раз я когда он избил мальчика, соседка всё слышала и вызвала вовремя «скорую» и «милицию». И хотя сам Миша по сей день побаивался давать показания против своего отца, Ире было достаточно увиденных и услышанных фактов, чтобы связаться с органами опеки и попечительства.

— Откуда у вас мой номер?

— Скажем так, кто ищет — тот всегда найдёт. Ирина Юрьевна, я бы очень хотел с вами встретиться и переговорить. Скажите, когда вам будет удобно?

— Полагаю, если вы адвокат, то вам известен мой рабочий график и адрес отдела.

— Безусловно. Но мне бы хотелось, чтобы наша с вами беседа прошла в более конфиденциальной обстановке. Это возможно?

— Простите, напомните, как вас…?

— Казанцев Антон Дмитриевич. Но для вас можно просто Антон.

— Так вот, Антон Дмитриевич — Ира вздохнула, нарочно выделив интонацией отчество. — Я не думаю, что у нас с вами есть темы для разговора, которым нужна особая конфиденциальность.

— Может, вы согласитесь составить мне компанию за ужином? Я знаю одно хорошее место, где нам никто не помешает. Всего полчаса, Ирина Юрьевна.

— Боюсь, что и здесь я вас разочарую.

— Можно узнать причину вашего отказа?

— Рабочие вопросы я предпочитаю обсуждать в рабочее время, а ужинать я привыкла в компании своего супруга. Как я уже сказала, мы можем всё решить в стенах отдела, а в остальном — прошу не беспокоить меня в столь позднее время звонками. Спасибо за понимание, — и, сказав это, Ира, не дожидаясь толком ответа, сбросила вызов, чувствуя, как её всю буквально прошибает от наглости звонившего.

И вот, сегодня этот адвокат решил снизойти до неё своим визитом — вошёл, как к себе домой в кабинет, едва для вида постучав, когда на часах было уже без десяти шесть. Ира потратила добрых двадцать минут на его занудные речи о том, что Аркадий Новиков намерен исправить свои ошибки и впредь не допускать подобных ситуаций. Тем не менее, когда речь зашла о просьбе выдвинуть мнение инспектора по делам несовершеннолетних в пользу Аркадия Новикова, Ира ответила отказом без промедления.

— Ирина Юрьевна, неужели вы всерьёз полагаете, что действуете правильно? Вы пытаетесь лишить отца сына, и отнять у подростка родного человека. У вас у самой, насколько мне известно, есть дочь, разве не так?

— Есть, — Ира кивнула. — Но, знаете ли, я в страшном сне не вижу, чтобы мой муж либо ещё кто-то поднимал на неё руку так, как это делал Аркадий Новиков в отношении своего сына. Более того — на месте матери мальчика я бы уже давно подала на развод.

— Ирина Юрьевна, давайте не будем сейчас усугублять ситуацию такими формулировками.

— Вы спросили — я ответила. А в остальном, я буду благодарна вам, если вы покинете мой кабинет, потому что я уже тороплюсь домой — моя дочь меня ждёт.

С горем пополам, удалось таки добиться желаемого — едва адвокат удалился, Ира засобиралась покинуть отделение. Она уже шла по коридору к посту дежурного, дабы расписаться в журнале и со спокойной душой отправиться домой, созвонившись по пути с Натальей Ивановной о необходимости посещения аптеки, как вдруг остановилась, услышав стон, доносившийся из-за двери допросной, а следом — звук глухого удара. Один, а затем, спустя пару секунд — второй. Внутренности сжались в недобром предчувствии. Едва открыв дверь, Пчёлкина увидела, как Карпов замахнулся — его кулак с размаху влетел в лицо задержанного, вызвав у самой Иры волну шока и гнева. Мужчина, который сидел на стуле, дёрнулся и едва не свалился на пол — из носа фонтаном брызнула кровь. Сократив расстояние, она ухватила Стаса за локоть, становясь между ним и задержанным, уже собираясь предъявить ему по полной программе за то, как он проводит допрос, но наткнулась на взгляд Карпова, и ужаснулась. Раньше она полагала, что знает, как выглядит ненависть Карпова, но теперь поняла, что ошибалась. Те взгляды, которыми он когда-то её награждал по долгу их пересечений и рядом не стояли с тем, как он смотрел сейчас. В глазах, которые чаще всего смотрели на неё свысока, сейчас полыхали молнии — такие, каких прежде ей не доводилось видеть. Он был похож на обезумевшего зверя, готового снести со своего пути любого, кто посмеет стать преградой его действиям. И такого его — в этот самый момент — она по-настоящему испугалась. Тем не менее, просто взять и уйти уже не могла. — Что ты творишь? — тихо, но твёрдо спросила она, пытаясь не повышать голос, чтобы не вывести его из себя ещё больше. Стас смотрел на неё, но у Иры создавалось чёткое ощущение, что он её не видит. Карпов будто смотрел сквозь Пчёлкину, отказываясь отдавать себе отчёт в том, что она только что увидела. И только спустя несколько секунд последовал его жёсткий ответ: — Уйди. — Стас, — Ира не сдвинулась с места. — Ты соображаешь, чем тебе это грозит? — не то чтобы она прям сильно как-то волновалась за то, что он лишиться своей должности, если до Хрулёва дойдёт информация о «методах» подчинённого. Ира и раньше знала, что Карпов отбитый напрочь, но даже представить себе не могла, что всё настолько плохо. — Что ты творишь? — Я тебе сказал: закрой дверь с той стороны и не лезь. — Я рапорт на тебя напишу. — Вышла нахрен отсюда! — от громового крика, смешанного с приказным тоном, она только на секунду прикрыла глаза, сжав руку в кулак. Обернувшись, бросила взгляд на мужчину, который в этот момент как раз зажимал нос, пытаясь утереть рукавом кровь, после чего снова перевела взгляд на Стаса. — Ты сошёл с ума, — это всё, что она могла ему сказать, прежде чем опрометью выскочить из допросной, направляясь к Сельской за медицинской помощью. Внутри Пчёлкиной будет самый настоящий шок, когда Жанетта Петровна констатирует ушибы у задержанного и перелом носовой перегородки. Вот только, едва она переведёт взгляд на Карпова, как тот, уже безо всяких объяснений, покинет отделение, оставив после себя суматоху и ворох вопросов. Шок этот не отпустит даже на следующее утро, когда она, направляясь на работу, будет думать над тем, чтобы доложить Николаю Николаевичу о случившемся — тем более, что начальник как раз сегодня должен вернуться в стены родного РОВД. Но, прежде чем она успеет переступить порог, Жаров внезапно окажется поблизости, попросив отойти в сторонку. — Как ты после вчерашнего? — Лучше не спрашивай, — у Иры синяки под глазами от недосыпа, потому что большую часть ночи она провела рядом с Юлей. Температура никак не желала сбиваться ниже тридцати семи и пяти, а почти что беспрерывный кашель малышки усугублял материнскую тревогу. — Хрулёв уже у себя? — После обеда приедет, вроде как, — оперативник вздохнул. — А ты к нему собираешься докладывать? — А ты считаешь, что надо спустить всё на тормоза? — Не всё так однозначно, — эти слова, произнесённые Максом, заставили Иру дёрнуться, переведя на Жарова взгляд так, будто она увидела его впервые в своей жизни. — Ты сейчас серьёзно? — ей казалось, что мир перевернулся, потому что не было прежде реальности, в которой Макс защищал бы Стаса. — Или я чего-то особенного не знаю? Макс отвёл взгляд в сторону, поджав губы. Повисшая пауза била по нервам — Ира терпеть не могла, когда приходилось каждое слово будто клещами из людей вытаскивать. И на товарища это было не похоже. Вдохнув полной грудью воздух, Жаров на выдохе выдал ответ: — Это педофил был. Девчонку снасильничал, — Ира поджала губы. Конечно, к таким личностям она не относилась с сочувствием никогда, но что это — разве оправдывает? Как бы там ни было, а сотрудник при исполнении не царь и не Бог, чтоб руки распускать. — Ей лет пятнадцать было, — мозг цепляется за это «было», как за какую-то занозу, входящую под кожу с болью. Ира замирает, вслушиваясь в слова Макса, а Жаров продолжает: — Мне Дэн рассказал, что у Карпова тоже сестра была когда-то, и её в своё время тоже… поэтому он с цепи и сорвался. Несколько секунд уходит на то, чтоб проглотить правду, подобную горькой пилюле. Пчёлкина знала, что всё в этом мире познаётся в сравнении, и сейчас, вдумываясь в услышанное, невольно приходит к выводу, что ей, наверное, впервые в жизни по-настоящему жаль Стаса. К Хрулёву Ира в тот день так и не пойдёт, но зато пойдёт в архив — сама не зная, зачем. Среди запыленных папок со старыми делами, будет отчаянно пытаться отыскать то, в чём не будет до конца уверена, опираясь всего лишь на один-единственный факт фамилии. Поиск увенчается успехом далеко не сразу, но, спустя несколько дней в её руках всё же окажется уголовное дело, датированное октябрём одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. Протокол событий с места происшествия прольёт свет на историю Кати Карповой — девушки, которая в шестнадцать лет наложила на себя руки. Следователь, который вёл дело, прикрепил к материалам даже копии личного дневника жертвы — и от смысла строчек, исписанных размашистым почерком, у Иры невольно закружилась голова. Казалось, будто подросток не может писать подобные вещи, вызывая ком в горле и дрожь, поселившуюся на кончиках пальцев. Шестнадцать лет и первое светлое чувство влюблённости, возникшее по отношению к чудовищу, который безжалостно воспользовался ею, словно игрушкой. Она никому не рассказала об этом — шок давал о себе знать. Разве можно поверить, что человек, которым ты восхищалась ещё вчера, сегодня разбил твоё сердце вдребезги? Страх позора и осуждения от общества, которое обвиняло зачастую в случившейся трагедии жертву, а не преступника, сделал своё дело — Катя Карпова, возможно, сумела бы молчать и дальше, если бы в один октябрьский день не узнала о своей беременности. Копия предсмертной записки, которая прилагалась к делу одним из последних доказательств, невольно вызвала в глазах Пчёлкиной пелену слёз.       «Сегодня я узнала, что беременна от него. Я давно уже догадывалась, если честно — просто боялась самой себе признаться в этом. Я знаю, как люди реагируют на истории, подобные моей. Мне кажется, будто все вокруг уже знают о том, что со мной случилось, и только ждут момента, чтобы бросить камень в спину. Это позор, от которого мне никогда не станет возможным отмыться.       Каждую ночь я снова и снова вижу всё так, будто это было вчера. Слышу его голос. Слышу свой крик. Даже если у меня получается уснуть, я просыпаюсь потом с ужасом, будто чувствую на себе его руки, чувствую его внутри себя.       Я стала ненавидеть смотреть на себя в зеркало. Я стала ненавидеть себя за то, что не смогла дать отпор. За то, что позволила этому случиться. За то, что опозорила себя. И я знаю, что, если я расскажу об этом кому-нибудь, то этот позор ляжет на всю мою семью. Отец меня никогда не простит — репутация всегда была для него на первом месте. А я сама пошла туда — я думала, что он тот, кто не сделает мне больно. Я им восхищалась, а он… он убил меня. Убил тихо и незаметно для всех, не оставив мне выбора.       Я стала вздрагивать от каждого взгляда и шороха; от каждого мимолётного прикосновения или чей-то шутки.       Я не хочу больше так жить.»

***

Карпов стоял на крыльце, затягиваясь сигаретой. Ира наблюдала за ним, стоя чуть в сторонке, размышляя над той информацией, которая попала к ней в руки. Не даром говорят, что чужая душа — потёмки, а душа Стаса и вовсе была той ещё «чёрной комнатой», в которой Ира, несмотря ни на что, всё же смогла разглядеть чёрную кошку, ставшую своеобразным объяснением многому в поступках бывшего начальника. Как она к нему теперь относилась и что думала обо всём этом? Пчёлкина, если честно, самой себе не могла дать ответ на этот вопрос. С одной стороны, в голове слишком свежи были воспоминания обо всех придирках и словесных перепалках, а с другой — стало понятно, что она и не знала ничего о судьбе Стаса. Ей и в голову не могло прийти, что в своё время Карпов пережил столь серьёзную трагедию, явно повлиявшую на его восприятие мира и на характер. Ире было по-человечески жаль и с этой жалостью она не могла больше относиться к нему так холодно, как прежде. Вот, пожалуй, что изменилось — её восприятие Стаса, которое раньше акцентировалось лишь на стороне ярого противника женщин, теперь увидело другую сторону медали. Сторону, которую нельзя было не учитывать, опираясь на целостное мнение — и это всё теперь было словно между ними. Карпов, будто почувствовав её задумчивый взгляд на себе, прожигавший затылок уже на протяжении нескольких минут, обернулся и бросил через плечо: — Пчёлкина, я, что, стал памятником? — Что? — Ира, ввиду своих мыслей, не сразу поняла вопроса. — Говорю, что пялиться на меня не надо так, — Стас фыркнул и в одно движение отбросил бычок в сторону, щёлкнув при этом пальцами. — А то мало ли, что люди скажут, ты ж замужняя женщина. Ира на секунду прикрыла глаза, вздохнув и вдруг — неожиданно для самой себя — усмехнулась. Кажется, можно изменить отношение к человеку, с которым долгое время участвуешь в словесных перепалках, но вот представить это общение без них — уже нереально. — Не переживай, мой муж прекрасно знает, что я на чужих мужчин не заглядываюсь, а на мнение толпы мне всегда было плевать, — и это правда. Хотя, если когда-нибудь найдётся смельчак, который пожелает пустить слух про влюблённую в начальника следственного отдела инспектора по делам несовершеннолетних, то Ира разнесёт эту теорию в пух и прах, не забыв вызвать санитаров. — Поздравляю. Но меня так не пугай. — Тебя разве испугаешь? — А ты с какой целью интересуешься сейчас? — Ни с какой. Просто хочу сказать, что я уже знаю, почему ты тогда набросился на того задержанного, — Ира на секунду улавливает то, как челюсть Карпова опасно сжимается при этих словах и напрягается, думая про себя, не рано ли она об этом заикнулась? Но, что сделано, то сделано. — И мне жаль, что так всё случилось с твоей сестрой… искренне жаль, правда. На несколько секунд между ними воцаряется та самая напряжённая тишина, которую хочется стереть собственными руками, прервать каким угодно способом, но, увы, Ира не решается этого сделать. От себя она сказала уже всё, что хотела — и теперь, если быть честным, стоит принять то, что может сказать в ответ он. Глаза напротив на секунду вспыхивают и Ире кажется, что первые молнии вот-вот ударят — воздух густеет, становится почти что физически ощутимым и тяжёлым, как и это молчание. Кажется, здесь и сейчас она всерьёз находится на грани, потому что своими словами переступила черту «просто надоедливой коллеги», высказавшись о личном прошлом Стаса. Том прошлом, которое Карпов хотел сохранить в секрете, потому что подобные факты биографии явно не выносят на всеобщее обозрение. Достав из кармана пачку сигарет и зажигалку, Стас снова подкурил, затянувшись. Отчитывал про себя секунды, чтоб не сорваться. — И какая сорока на хвосте принесла тебе эти новости? Ира молчит, отводя взгляд в сторону. А затем, спустя несколько секунд, бросает тихо: — Неважно, — сдавать Макса она не собиралась; понимала, что тогда, при случае, Карпов может выместить на нём свои злые обиды. Карпов сощурился, не отводя взгляда от неё. — И чё, понравилось тебе, в чужом белье копаться? — звучит уже как явная попытка поддеть. Но Ира в моменте не вспыхнула, только снова вздохнула. — Причём тут это-то? Стас… — Пчёлкина, я не нуждаюсь в сочувствии. И не нужно пытаться его ко мне проявлять, — Карпову проще оттолкнуть, чем признать, что то, что она сейчас с ним об этом заговорила — задело. То, что он, по сути, встал перед выбором: либо обнажить рану, либо укутать её сильнее ворохом своих неприязненных фраз, заставив поверить в тот факт, что у него нет абсолютно никакого такта или благодарности к её лояльной попытке поговорить откровенно. И к тому, что она всё же не пошла писать на него рапорт — хотя могла бы. Вот только, от чего-то, именно сейчас, глядя на то, как она отводит взгляд в сторону, вздыхая, становится тошно от самого себя. Впрочем, это чувство Карпов запихивает внутрь как можно глубже, не давая ему прорезаться наружу. Потому что незачем. Потому что это всё равно ничего не изменит. Потому что она замужняя женщина, которая связана с бандитом — пускай себя жалеет, а не его. — Надеюсь, ты меня хорошо услышала, — бросает напоследок, прежде чем отнять от губ бычок скуренной сигареты и, потушив его об урну, подняться по ступенькам, скрывшись за дверью отделения. Ира не решается ничего ответить, провожая взглядом бывшего начальника. Услышать-то она услышала, да вот только поделать с собственными изменениями уже навряд ли что-то сможет. Маховик безвозвратно запущен… Даже вечером, находясь дома, Пчёлкина всё никак не могла выбросить из головы мысли, переполнявшие голову. Вдобавок ко всей той путанице, которая обрушилась на неё с открывшимися фактами о Карпове, существенно волновало очередное отсутствие в стенах квартиры на Смоленской мужа. Сколько бы Ира ни пыталась набрать его номер, на том конце провода растягивались длинные гудки, а затем раздавался лишь монотонный голос автоответчика: «Абонент находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позже.» Дурное предчувствие подтолкнуло и к тому, чтобы попытаться дозвониться в офис, но и там никто ей не ответил. Ира даже звонила Люде на мобильный — благо, номер был в записной книжке Вити, которую муж хранил в прикроватной тумбочке для быстрого доступа в случае необходимости, но и это не дало ровным счётом никакого результата. Проверив Юлю, которая спала в детской, Ира вернулась в спальню и легла на кровать. Спустя несколько секунд женщина ощутила, как на матрас запрыгнул Тихон Львович — он прошествовал прямиком к её плечу и, мурлыча, принялся тереться об неё, словно призывая без слов: «Раз уж ты не спишь, так хоть поглядь меня.» — Уснёшь тут, — тихо бросила Пчёлкина, почёсывая кота за ушком, из-за чего тот ещё больше выгнулся, подстраиваясь под её движения пальцев. Однако, в какой-то момент, слыша его мурлыканье, ей действительно показалось, что сон уже близок. Потяжелевшие веки почти прикрылись, когда стрелки часов переместились к отметке половины двенадцатого, когда вдруг Тихон Львович резко вздрогнул и подорвался, будто на дыбы, метнув взгляд в сторону двери. — Ты чего это? — Пчёлкина хотела было уложить кота обратно, но спустя мгновение тот уже сорвался с места, выбегая в коридор. Грохот в прихожей заставил Иру подорваться с постели следом за пушистым питомцем — спустя несколько секунд она, едва набросив халат на плечи, выскочила из спальни, на ходу завязывая узел в районе талии. Живот скрутило неприятным спазмом от картины, представшей перед глазами: вешалка, на которой висело её пальто, упала вместе с ним на пол, создав тот самый грохот, который так напугал; а рядом с вешалкой, сжимая пальцами край тумбы, чтобы не упасть, едва держась на ногах, стоял Витя. И внешний вид мужа напугал гораздо сильнее. Правый рукав песочного пальто был порван возле плеча, прямо по шву; сама ткань была испачкана в грязи, кое-где в свете лампы, загоревшейся, едва женские пальцы коснулись выключателя, удалось заметить капли крови; волосы на голове напоминали воронье гнездо — ещё утром тщательно уложенные, они были беспорядочно взлохмачены; под носом виднелась запёкшаяся струйка крови; а в голубых глазах была помесь страха, ярости и шока. За годы брака и, в целом, за всю жизнь, Ира видела Витю в разных состояниях, но таким — ни разу. Когда первая волна ступора отпустила, она подошла к нему и коснулась плеча, на котором ткань пальто была уцелевшей, но испачканной грязью. — Витя… Пчёла перевёл на неё глаза не сразу, спустя пару секунд, когда понял, наверное, что перед ним — именно она. Сглотнув вязкую слюну, он вздохнул. Ира принялась снимать с него пальто, с ужасом осознавая, как собственные пальцы невольно подрагивают. Вопросы ворохом посыпались с неё, как из рога изобилия, но он молчал, не спеша отвечать. — Где ты был? Что вообще произошло? — в ответ ей доставалось молчание. И это пугало. Не выдержав, она взяла его лицо в свои ладони. — Скажи уже, не молчи… — В лесу был, — и, спустя мгновение, Пчёлкин, уже избавившись с её помощью от пальто, глухо хохотнул и сполз по стенке вниз. — В каком ещё лесу? — Ира чувствовала, как начинает заводиться. — Хер знает в каком, я дорогу не запомнил, — единственное, что Витя запомнил — это направленные дула автоматов, под которыми он вместе с Космосом и Шмидтом простился с собственной жизнью. — Ты можешь нормально объяснить?! — она невольно повысила голос, а в следующую секунду, коснувшись его лица, чтобы он посмотрел на неё, ощутила стальную хватку, сковавшую запястье. Пчёлкин сжимал её руку с такой силой, что ей казалось, будто ещё немного и кости хрустнут. — Витя… — Что тебе объяснить? То, что нас, будто скотов каких-то, чуть не пристрелили? То, что я, блять, едва не сдох сегодня под дулами автоматов каких-то грёбаных бойцов в масках? — он не повышал голос, но его тон был настолько резким и грубым, что от этого в уголках карих глаз невольно начала скапливаться влага. — Чё ты хочешь от меня услышать сейчас? Я, блять, еле дополз, а ты мне допрос устраиваешь, в следователя сыграть решила? — Пусти, — она едва дёргает руку, но хватка не исчезает. — Пчёлкин, мне больно, — эти слова будто пробивают в нём какую-то брешь, после чего хватка заметно ослабевает. Ира вздрагивает, когда он обнимает её за ноги, прижимаясь щекой к её животу. Одна рука всё ещё сжимает его испачканное в крови и земле пальто, а другая боязно зависает рядом с его макушкой. Она не шевелится и, кажется, даже дышать перестаёт — в ушах пульс грохочет, словно сумасшедший. До сознания медленно, но верно доходит тот факт, что сегодня она могла в очередной раз остаться вдовой, а их пятилетняя дочь — лишиться отца. Пальцы Пчёлкина сильнее сжимаются на её талии, но уже не причиняя боли, а прижимая к себе так, будто Ира становится его единственным маяком и ориентиром в эту самую секунду. Витя осознаёт, что, если отпустит её здесь и сейчас, то рассыплется; развалится по частям. Он в самом деле уже не надеялся, что увидит её ещё… — Прости, — тихий шёпот и дыхание, обжигающее сквозь ткань халата. — Ир… — он зарывается носом в её живот, вдыхает запах, желая пропитать им лёгкие, напрочь стерев ту гниль и грязь, которой пропах сам в лесу и за эти годы. — Прости, слышишь? Я не хотел, чтоб так… У Иры сердце рвётся на части, когда она слышит, как его голос ломается. Несколько секунд уходит на то, чтоб сделать медленный вдох, а затем — выдох, и опуститься ниже. Пальцы цепляются за Витины плечи, пытаясь удержать в моменте, чтобы его перестало трясти так сильно. А затем, уже поравнявшись с ним в росте, тянется ближе, обнимая его за шею. — Тихо… — шёпотом на ухо. Ладони гладят его по плечам, будто маленького ребёнка; Ире в моменте не по себе от того, что происходит, но сейчас главным кажется даже не это — в голове бьётся твёрдая мысль, что нужно дать ему успокоиться. Разговаривать сейчас с ним и промывать мозги явно бесполезно, в таком состоянии они каши не сварят. — Прости, — едва слышно, почти что одними губами шепчет Витя. — Всё хорошо, — она прижимается к нему, и чувствует, как он притягивает её ещё ближе к себе. Словно утопающий, который цепляется за свой спасительный круг, как за последнюю надежду в этом треснувшем мире. — Я рядом, всё хорошо… — повторяет, как мантру, будто, если проговорить это снова и снова, раз сто подряд, то на что первый что-нибудь обязательно изменится. Ира поддаётся ближе и, несмотря на грязь на его лице, оставляет слабый поцелуй на щеке, от которого хватка рук на талии только усиливается. Но она даже не дёргается — позволяет ему держать себя, зная наверняка, что нужна ему. — Всё хорошо… — Пчёлкина не позволяет себе заплакать. Она обязательно подумает позже о том, что всё могло закончиться гораздо хуже, чем есть, а сейчас, глядя на него, такого разбитого и отчаянного, у неё язык не поворачивается более добивать любимого человека. Главное — что он жив. — Всё хорошо…

***

Космос ввалился на порог квартиры поздним вечером, пьяный вусмерть. Запнувшись о коврик возле двери, Холмогоров имел все шансы потерять равновесие и рухнуть на пол — лишь каким-то чудом его рука, ухватившаяся за спину, помогла устоять на своих не очень-то надёжных сейчас конечностях. И виной тому был не столько выпитый алкоголь, сколько дрожь, которая никак не желала униматься в теле, продолжая изводить его своим присутствием под кожей, прокрадываясь к самому сердцу, из-за чего оно учащённо билось. Космоса трясло, а в голове билась одна мысль — сегодня он мог не вернуться. Сегодня он мог остаться там, в холодном лесу, в выкопанной собственноручно яме. Сегодня он мог поймать пулю — и даже не одну — и тогда всё закончилось бы. Сегодня Космос потерял уверенность в безопасности и по-настоящему попрощался с жизнью. Рука потянулась к груди, пытаясь нащупать по привычке крест, который он носил с собой с девяносто третьего, не снимая. Какая ирония: он, человек, погубивший не одну жизнь, относившийся ко многим в этом мире так, будто они были никем — верил в Бога и носил с собой крест. Космос уже не припомнит, когда в последний раз посещал церковь; казалось, Бог его перестал слышать, но крестик он носил при себе. И сейчас, вспоминая, как те черти с автоматами наперевес и в масках отняли его, у Холмогорова создавалось ощущение, будто с этим крестиком забрали часть его. Космос не знал, как вообще так получилось; он и не думал, что, собираясь в ресторан на встречу с киллером, нанятым ими с Пчёлой для мести Кордону, они окажутся под дулами. В те секунды, когда пули летели из автоматов навстречу, Холмогоров, сцепив зубы, пытался сдержать крик, который рвался изнутри — ужас окутывал с ног до головы, и каждая нервная клетка была натянута до предела в ожидании конца. А затем выстрелы прекратились и он понял, что живой. Понял — и разрыдался вместе с Пчёлой, которого трясло точно так же, как его самого, если не больше. Потом, идя вдоль трассы вместе со Шмидтом и Витей, Кос думал о том, что смерть будто сама предупреждала его: не играй со своей жизнью в жмурки, ты в этой схватке победить не сможешь. И пакетик с коксом, который он носил с собой, остался нетронутым — Космос не употреблял уже несколько месяцев, с той самой поры, как с ним приключилась та странная и непонятная история. И вот, теперь, когда жизнь в очередной раз шарахнула его по лбу, Холмогорову казалось, будто он действительно испугался смерти. Ему всего двадцать восемь — помирать не хотелось. Стоя в той самой яме, Космос вдруг осознал, что хочет жить. Жить так, как не жил до этого прежде. Завязать с наркотой. Сходить в церковь. Помириться с сестрой. Попытаться спасти хоть что-то в своей загубленной грёбаной жизни, ставшей существованием. Космосу вдруг стало страшно от мысли, что, случись с ним что, и о нём, кроме отца, навряд ли кто-то заплачет. Кому он вообще нужен в этом мире? Кто, блять, у него остался-то? Не для галочки, а чтоб иметь возможность реально прийти и осознать, что тебя не прогонят. И внутренний голос твердил: он сам во всём виноват. Сам всё похерил. Сам. И теперь, когда ему так была необходима чья-то поддержка, рядом никого не было. Оказавшись в гостиной, Кос уселся на диван, по пути прихватив с серванта бутылку коньяка, чтобы добить своё состояние. Напиться сейчас — пожалуй, наилучший вариант, чтобы не вывозить это. Чтобы просто забыться, хотя бы до утра. Космос знал, что кратковременный эффект алкогольного опьянения не решит всех его проблем, но ему хотелось хотя бы ненадолго ощутить внутри ту лёгкость, которой уже давно не было под рёбрами. Словно её вырвали вместе с его сердцем, повесив тяжёлый камень. И камень этот тянул его вниз. Руки хотели сжать церковный крестик, а крестика не было. Божья тварь, которой не писаны Божьи законы — вот кто он на самом деле. И вся эта вера, которой Космос прикрывался ранее, была не более, чем фальшивым отзвуком в попытках искупить свои грехи. Бог не любил его и не принимал — он не дал Космосу счастливой жизни с женщиной, которую тот любил; не дал им ребёнка, который мог расти сейчас и радовать глаз. Космос был одиноким, и это одиночество впервые резало так сильно и больно, что хотелось взвыть. Никого и ничего своего в этом мире у него нет. Не осталось. Мысли об отце были двоякими: Космос любил его, но понимал, что Юрий Ростиславович не сумеет в полной мере понять сына. Холмогоров словно чувствовал, что в их отношениях, в которых и без того не было никогда полной доверительной близости, была такая же пропасть. Отец всегда пытался как-то помочь, но, наверное, никогда по-настоящему им не гордился. А было ли чем гордиться? Космос не стал учёным, не пошёл по его стопам; даже не мучил себя этапом студенчества, просиживая на парах в высшем учебном заведении; он не получил какой-то стабильной профессии, как младшая сестра; он не был таким примерным и послушным, как Ира. И семью свою просрал; ему нечем хвастаться: ни собственными достижениями, ни собственными детьми. Ей-Богу, как бракованный какой-то. Первый ребёнок, получившийся, как первый блин, неудачным комом. За что его любить вообще? За то, что он нюхал? За то, что он изводил себя и всех вокруг? За то, что ему было плевать на всех и вся? За то, что он погряз в своих проблемах? За то, что, когда ему протягивали руку помощи, он эту самую руку зубами грыз едва ли не до крови? В самом деле — не за что.

***

А в это время, в одном из домов на Рублёвке, рушилась ещё одна жизнь. Вернее, она уже была разрушена — просто Оля слишком долго закрывала на это глаза, пытаясь убежать от горькой правды, которая теперь зияла на первой полосе свежего газетного выпуска. «РОКОВАЯ ПРЕМЬЕРА» В самой статье шла речь об убийстве Андрея Кордона — режиссёра, уже успевшего прославиться в стране своими талантливыми работами, одна из которых только была представлена на премьере всего два дня тому назад. И именно после этой самой премьеры его и убили — задушили в машине, не оставив никаких следов или улик. По словам властей, случившееся преступление уже получило резонансный статус — заместитель мэра в своём интервью, прилагающемся к статье, выражал соболезнования родным и близким убитого, давая обещание, что он лично будет курировать данный вопрос и проследит, чтобы милиция в кратчайшие сроки поймала виновника и заставила ответить по всей строгости закона. А Оле, глядя эти строчки, хотелось и рассмеяться, и расплакаться от горечи — ей не нужно было ломать голову и гадать, чтобы понять, что ко всему этому приложил руку её собственный муж. Вот только, была в этом маленькая поправочка: сделал он это именно с её подачи — ведь это она принесла ту камеру с роковой записью. Оля тогда не думала, что это обернётся всё именно так: она спасала Витю, но вместе с тем теперь получалось, что погубила Кордона. И хуже всего было не то, что она не испытывала жалости к убитому режиссёру, — нет, тот, может, получил по заслугам за всё, что сделал с Филом; хуже всего было то, что она теперь чувствовала себя причастной к этому. Словно на её руках была невидимая чужая кровь. Не убийца, а, как говорят, «наводчица». Цель оправдывает средства?.. Видимо, именно этой установкой руководствовался Белов, не подозревая, что для супруги это станет последней каплей в переполненной чаше терпения. Собирая свои вещи и вещи сына, женщина уже не пыталась понять, как и почему всё так далеко зашло в их с Сашей браке. Единственное, что хотелось — как можно скорее покинуть дом, ставший для неё подобием золотой клетки. — А папа? — Ванькин вопрос настиг Олю уже на выходе из дома, когда, держа в одной руке сумку с вещами, а другой — сына за руку, Белова быстрым шагом шагала к машине «такси», уже ожидавшей их возле крыльца. — Он с нами не поедет? — Не поедет, — коротко ответила Оля. — Садись, давай, — и, усевшись с сыном на заднее сидение, устроив его на коленях, а рядом положив сумку, Белова лишь кивнула водителю, давая знак, чтобы тот отправлялся в путь. Машина тронулась с места уже по заданному маршруту, направляясь за город, а Ольга лишь в последний раз бросила сквозь запотевшее окно взгляд на дом, в котором ей так и не удалось стать счастливой. Пути назад уже не было…