Зависимые

Июль, 1998-й год…

Реанимационная палата «Склифа» №5 не знала отбоя от посетителей — сюда практически каждый день кто-то приходил. Врачи больницы уже привыкли к контингенту мужчин в строгих костюмах от Армани — они появлялись почти что бесшумно, но всегда так, что остаться незамеченными, учитывая количество сопровождающей охраны, было нереально. Имена их пребывали на слуху медперсонала вот уж почти полтора года — с того самого момента, как в числе пациентов появился Валерий Константинович Филатов. За полтора года палата оборудовалась по максимуму, как и больница — так называемая «Бригада», во главе которой стоял Александр Белов, не жалела денег и времени, пытаясь сделать всё возможное, чтобы создать лучшие условия, какие только могли быть. Однако, даже пачки зелёных купюр, щедро выкладываемые на стол в конвертах перед главврачом больницы, и новейшее оборудование, о котором лично договорился Виктор Пчёлкин в одной из поездок в Германию, не могли сотворить чудо. Специалисты в один голос утверждали, что, хоть кризис и миновал, состояние Валеры оставалось без изменений — полуторагодовалая кома не прекращалась. Чаще всего в стенах медучреждения можно было увидеть молодую светловолосую женщину — набрасывая на плечи белый халат, Тамара проходила в палату, садилась на стул рядом с кроватью и, касаясь руки любимого человека, молила небеса о том, чтобы весь этот ужас закончился. За эти восемнадцать месяцев она постарела на несколько лет — в уголках глаз, где нередко собирались слёзы, проливавшиеся по ночам, уже можно было заметить небольшие морщины. С того момента, как Валера оказался здесь, Тома ежесекундно существовала с мыслью, что её жизнь оборвалась. Часть её будто вырвали из сердца, заставив внутренности обливаться кровью от обжигающей боли неизвестности — и худшим наказанием было то, что она ничего уже не могла сделать. За всё это время, пожалуй, не счесть, сколько раз Филатова вспоминала то роковое утро, когда муж ушёл из дома — тогда она ещё не знала, что, уже вечером, будет сидеть под дверью реанимации и, умываясь слезами, молиться лишь об одном: только бы выжил.

Солнечный луч скользнул по лицу — Тамара чуть потянулась сквозь сон, на мгновение зажмурив глаза сильнее. Хотелось ещё немного поспать, но, почувствовав тёплую руку на своём животе, она всё же открыла глаза и улыбнулась, увидев мужа.

— Доброе утро, — Фил, наклонившись, поцеловал её в щеку, и Тамара обняла его за шею, подумав о том, что то утро, где она просыпается рядом — априори с ним не может быть плохим.

Притянув мужа к себе ещё ближе, Филатова поцеловала его уже сама — в губы. И Валера, скользнув рукой к её пояснице, ответил на поцелуй.

— Филя ещё спит?

— Спит, — подтвердил он, усмехнувшись.

— Тогда у нас есть возможность позавтракать вдвоём, — Тома бесконечно любит своего сына, но моменты уединения с мужем дороги её сердцу, потому что редки. Супруг уделял немало времени своей карьере каскадёра, да и нередко пропадал на встречах с друзьями. Их «Бригада», сколотившая себе грозное имя в городе — и даже за его пределами — была ещё одной неотъемлемой частью жизни Валеры.

Но у Томы была своя жизнь, связанная с ним — и если в ней было место «риску», то других опасностей Филатова избегала. Не хотела о них думать и боялась, что, если подпустит эти мысли к себе, что-то безвозвратно изменится в их с Валерой жизни.

А Фил их жизнь охранял, ограждая от всего плохого, что могло быть в мире извне.

— Прости, не получится, — в мужском голосе прорезалась вина. — Я уже должен бежать.

Тамара бросает взгляд на часы, показывающие восемь утра.

— Ты же говорил, что тебе на съёмки к десяти.

— Да, но надо перед этим ещё с режиссёром переговорить.

— Какие-то проблемы?

— Понятия не имею. Но он просил прийти пораньше, — Валера ещё не знал, что эта «просьба» — часть подлого плана, который станет началом конца. Пока он об этом не думал, а Тома даже не догадывалась, глядя на супруга, что зловещие тучи сгустились не только над «Бригадой», но и над их семьёй в частности.

— Обещаю, что вечером мы наверстаем всё, — эти слова заставляют грустно улыбнуться. — Томк, — нежный поцелуй приходится на шею, и Филатова на секунду прикрывает глаза, ловя себя на мысли, что не может обижаться.

Её сердце просто не создано для того, чтобы держать обиду. Тем более — на него, мужчину, который дороже жизни. Тамара не ведает себя без Валеры и поэтому готова мириться с его отлучками. Любит и любима, а со всем остальным они справятся.

Наверстают.

— Я сейчас замурлычу, — с тихим смешком проговаривает, чувствуя, как губы скользят к ямке на шее. И по телу разливается тепло, безграничное, яркое и искреннее.

Тома могла бы провести так вечность, чувствуя чуть щекотные поцелуи в шею и горячее дыхание мужа на своей коже.

Так выглядело её личное женское счастье.

Валера, услышав слова жены, улыбается, оставляя ещё один поцелуй, после чего всё же отстраняется, заглядывая в родные карие глаза.

Тамара касается пальцами его щеки, проводя подушечками до скулы — и это почти что невесомое касание торкает Валеру в самое сердце. Он осторожно касается запястья жены и оставляет ещё один поцелуй на женской ладошке, заставляя Тому снова улыбнуться.

— Ладно, беги, а то опоздаешь, — она знала, что для Валеры пунктуальность никогда не была пустым звуком. Муж всё любил делать вовремя.

— До вечера, — Фил, чмокнув её ещё раз в щёку, всё же поднялся с кровати, но уже в дверях обернулся и улыбнулся ей. — Томк, ты же знаешь, что ты у меня самая лучшая?

— От лучшего слышу, — с улыбкой проговорила Филатова.

Улыбнувшись, Валера вышел из комнаты, а спустя несколько мгновений до неё донёсся звук захлопнувшейся двери — и в квартире воцарилась тишина. Тамара грустно улыбнулась и откинулась на подушку.

Оставалось всего каких-то семь часов спокойной жизни.

Тамара не понимала, за что им выпали эти страдания? Почему это случилось именно с их семьёй? Филя, которому прошедшей весной исполнилось уже семь лет, сидел рядом с ней — мальчик уже знал обо всём, что случилось с отцом. Глупо было скрывать столько времени правду, поэтому Тома, набравшись смелости, в один день рассказала всё, как есть. Филя с той поры изменился: нет, он не замкнулся в себе, но будто тоже повзрослел, став более самостоятельным. Бывало, просыпаясь утром, мог сделать чай, а потом постучаться к Тамаре в комнату и принести чашку вместе с вазочкой, в которой лежало её любимое печенье. Или, бывая в магазине с дядей Пашей, останавливался у витрины со сладостями, а потом брал молочный шоколад, приговаривая при этом: «Это мамин любимый, папа часто его покупал ей.» Пронин в этот момент, глядя на племянника, чувствовал, как в горле неизменно возникает тугой ком, связывая внутренности в узел — и кивал, докладывая шоколад в корзину к остальным продуктам, без каких-либо возражений. Понимал, что мальчишка, как может, пытается заботиться о матери, выполняя маленькие «традиции» и «ритуалы», заложенные отцом. Паша взял на себя роль «главы семьи», пытаясь опекать Тому с Филей как только мог. После того, как его перевод был одобрен начальством, они с Ксюшей остались в Москве — и как бы она ни скучала по их прежней жизни и по своим родным, оставшимся в Одессе, ни разу не упрекнула его в таком выборе. Паша был благодарен Ксюше за терпение, которое она проявляла, видя, сколько времени муж уделяет сестре и племяннику — понимала, что он, в какой-то степени, держит их всех своими силами на плаву. Ко дню рождения Фили, Паша с Ксюшей хотели устроить мальчику и его матери праздник. Все понимали, что ни о каком торжестве с размахом не может быть и речи, но Ксюша, желая всё же поздравить мальчика и сделать приятное Филатовым, испекла торт. В домашнем архиве Филатовых отныне навсегда сохранится видео, где Паша, слегка волнуясь, вносил подарок, с горящими свечками, и как на лице у Фили на короткую секунду проскочил детский восторг — даже Тома, которая совсем перестала выглядеть радостной, на мгновение нашла в себе силы искренне улыбнуться. Паша был уверен, что в этот день они не забывают Валеру — Фил явно хотел бы, чтобы у сына был праздник. А семилетний Филя, задувая свечи, загадывал мысленно своё самое заветное желание, жившее в глубине детской души: чтобы папа поскорее выздоровел. И хоть он не проговорил это вслух, но Паша видел, как мальчишка, когда разрезали торт, на мгновение оглянулся, бросив взгляд на фото отца, стоявшее в рамке на тумбочке. В тот день Пронин в очередной раз убедился, что зять не имеет права уйти вот так — он должен поправится, и он поправится. Он им всем нужен. Для Тамары же эти полтора года обернулись страшным кошмарным сном — сон этот не прерывался, словно самая тёмная ночь, кажущаяся вечностью. Время шло, но Филатова не замечала его, исправно навещая супруга. Но с каждым днём надежда в любящем сердце на положительные изменения угасала, превращаясь в пепел. Женщина старалась изо всех сил не опускать рук, понимая, что рядом с ней есть поддержка. Друзья, брат, невестка — все они поддерживали её и пытались помочь, а самой большой поддержкой и смыслом не сломаться окончательно был сын. Филя, похожий, как две капли воды, на своего отца. Порой ей казалось, что, не будь их ребёнка, она бы не выдержала. Но, вместе с тем, в голову лезли другие воспоминания. Они с Валерой хотели второго ребёнка — даже говорили об этом когда-то. Тогда муж заявил, что будет счастлив, если в один день у них родится ещё и дочка. Теперь Тамара думала о том, что, если он оправится после такого — она родит ему дочь. Хоть двух, хоть трёх детей — неважно: они оба мечтали о большой и дружной семье, и с Валерой ей не страшно смотреть в завтрашний день. Но сейчас, когда он был рядом и его в то же время будто не было, каждое завтра ассоциировалось с пыткой. С холодной постелью и жгучей тишиной в спальне. С невысказанными словами и мыслями, которыми не с кем было поделиться. Писк аппаратуры стал уже неотъемлемой частью её общения с ним — Тамара про себя проговаривала всё, что не могла высказать вслух. Иногда, приходя к нему, ей казалось, что он её слышит, что он всё понимает, просто ответить никак не может — сжимая его руку, женщина ждала, что он сожмёт пальцы в ответ. Никаких изменений. Пустота и тишина. Пип-пип. Пип-пип. Пип-пип. И от этого писка уже звенело в ушах — хотелось закрыть их руками, зажмурив глаза. Не слышать. Не видеть. Будто тогда она сможет ещё хотя бы на короткую секунду поверить в то, что всё это действительно страшный сон; поверить, что её муж просто уехал в очередную командировку на съёмки, а не находится в реанимации между жизнью и смертью. Тамара застряла в этой коме вместе с ним — с тем лишь отличием, что, в отличие от Валеры, всё ещё ходила по земле, видела других людей, общалась с ними. Но она не жила все эти полтора года. Без него она жить уже не умела. Сегодня палата №5 реанимационного отделения так же была наполнена посетителями. Тома сидела на стуле ближе всех, рядом с ней — сын. Напротив, с другой стороны кровати, на стуле сидела Ира, глядя на Валеру, тело которого было перемотано сплошными трубками, подсоединёнными к рукам, к груди. На лице Филатова была специальная маска, с помощью которой кислород поступал в его лёгкие — и от этой жуткой картинки, как и от осознания, что он не может даже дышать самостоятельно, сердце Пчёлкиной замирало, обливаясь кровью. Ира понимала, что хуже всех в этой ситуации Томе и Филе, но у неё было ощущение, будто она сама потеряла родного и близкого человека. Валера был ей как старший брат — и, в отличие от родного родственника, он никогда её не обижал. Ира в принципе не могла себе вообразить, чтобы Фил без причины обидел другого человека — это было не в его стиле. Он был самым спокойным и здравомыслящим среди всей шебутной четвёрки, с которыми Пчёлкина выросла. И оттого сейчас больнее давалась реальность, в которой именно он оказался прикован к кровати. Дверь открылась и брюнетка, повернув голову, увидела в проёме лицо Паши. Тот, войдя в палату, сел рядом с ней на стул, окинув взглядом Валеру. Ира кивнула Пронину в качестве приветствия — они сегодня пересеклись впервые, всё это время, что Ира сидела здесь, Паша беседовал с врачами, пытаясь хоть мало-мальски достичь понимания реальной картины лечения. Почти что сразу за ним, появился Космос — его потухший вид и глухое «всем привет», отдающее низким тембром, на секунду укололо Иру. Её ощущение «потери» неспроста терзало душу — в каком-то смысле, Ира в тот день лишилась и своего родного брата. И хотя с той поры Космос не раз пытался с ней как-то наладить контакт поначалу, Пчёлкина не желала подпускать в свою жизнь человека, едва не разрушившего её семью. Забыть тот факт, что именно Кос стал виновником несправедливых обвинений, обрушившихся на Витю, Ира так и не смогла, поэтому старалась всеми силами избегать его. Космос, окинув палату взором, прошёл чуть вперёд и — специально или нет — остановился позади Иры, положив руку на спинку её стула. Пчёлкина не стала задерживаться, почти что сразу поднявшись со своего места. Вряд ли кто-то из присутствующих нуждался в объяснениях касательно мотивов такой резкой перемены. Не оборачиваясь, женщина вышла из палаты, но уйти далеко ей не судилось — почти сразу же вдогонку раздались тяжёлые шаги и голос: — Подожди, — Космос вышел следом за ней. На его лице, где уже тоже можно было разглядеть морщины от нервов, пролегла тень вины, неотъемлемо следовавшей за ним по пятам вот уж полтора года. Холмогоров просто не мог спокойно жить, зная, что близкий ему человек — его родная младшая сестра — таит на него обиду. И всякий раз, пересекаясь с ней, он пытался дать времени залечить их конфликт, но время, казалось, только бессильно смеялось над его попытками, уносясь впустую сквозь пальцы. Ира, хоть и слышала просьбу, останавливаться не спешила, двигаясь по коридору в сторону лестницы. Однако, когда прямо перед ней пронеслись несколько медсестёр, спешащих в операционную, Пчёлкиной пришлось замедлить шаг, дабы не врезаться в них — и Космос, воспользовавшись этим, всё же нагнал её. — Ты можешь выслушать? — Зачем? — она метнула на него взгляд. — Что такого ты хочешь мне рассказать? Снова по кругу пойдём о том, что ты жалеешь? Не надо, одними сожалениями сыт не будешь… Слова резали по живому, попадая в самое больное место — эго. Космос терпеть не мог, когда его кто-то отчитывал, но сейчас, слушая тон, каким с ним разговаривали, признавал, что другого не заслуживает. — Я правда жалею, что тогда по дурости подумал на Пчёлу. Ир, — в голосе Холмогорова звенела надежда. Та самая надежда, которая всё ещё жила где-то в глубине его души, что она его простит. — Я знаю, что я скотина, дебил последний, но я реально хочу попытаться как-то исправить всё. Я с наркотой завязал, — Ира, стоя рядом, с каменным лицом слушала его, не отвечая. И Космоса понесло, потому что, в отличие от того, что было раньше, сейчас она хотя бы не убегала, глядя на него: — Уже несколько месяцев чистый совсем, даже в руках этой дряни не держал. Ир, я знаю, что я сам всё похерил в своей жизни, но мне реально плохо от того, что мы с тобой на ножах эти полтора года. Дай мне хоть какой-то шанс всё изменить, — каждое его слово, произнесённое сейчас, заставляло Иру снова и снова возвращаться к прошлому. Она соврёт, если скажет, что ей было плевать на Космоса эти полтора года. Нет, не было — Ире было больно. Терять близкого человека — всегда больно, особенно, если когда-то этот близкий человек был совсем другим. Когда они были детьми, старший брат был для неё опорой и защитой, а теперь, стоило им позврослеть, он превратился в наркомана и психа. Но если его сложный характер и наркоту Ира ещё как-то могла вытянуть, то предательство — нет. — А чего ты так напрягся-то? Крыса же тебе не сестра, — стоило ей произнести это, как он сжал челюсть. Ира возвращала Космосу его же слова, брошенные ей тогда — и от этого было больнее вдвойне. Потому что она запомнила. Да и разве можно о таком забыть?.. — Я тогда это сморозил не от большого ума, — её брови взлетели вверх. — Серьёзно? Ну, рада, что понимаешь… Космос сжал челюсть, пропустив колкость мимо ушей. — Что мне ещё нужно сделать, чтобы ты поверила? — Ничего, — Ира развернулась, собираясь уйти, но Космос нагнал, преградив путь. — Прекрати меня преследовать. — Я не преследую, я хочу поговорить, — он не собирался сейчас упускать возможность, если учесть, что все его предыдущие попытки не увенчались успехом. Пытаясь поймать взгляд карих глаз, Космос надеялся найти там ответ на главный вопрос, который терзал его всё это время. — Вот именно, — Ира, глядя на него, не пылала дружелюбием. — Ты хочешь, а то, чего хочу я, тебя не волнует. Ты думаешь только о себе, и тогда ты тоже думал о себе. Тебе было плевать на то, что я стояла перед тобой и просила тебя опустить ствол. Ты смотрел, как на меня наезжал Белов — и ни черта не сделал. Ты обвинил меня и моего мужа в предательстве, а потом, когда выяснилось, что Витя не виноват, решил откупиться дешёвыми подарками. И сейчас ты стоишь передо мной, и говоришь мне, что я тебя должна выслушать? — она не повышала голоса, но тон её звенел от обиды и разочарования. Как у него всё так просто? — А я не хочу тебя слушать, понял? И видеть тоже не хочу, так что, пожалуйста: избавь меня от своего общества. — Кос, — голос со стороны прервал их разговор. Ира, метнув взгляд в сторону лестницы, признала, что этот день становится всё хуже и хуже, потому что к ним прямым шагом двигался Белов. Саша, поначалу заметив только спину Холмогорова, замер, уловив взгляд Пчёлкиной. C того самого момента, как произошла авария, Ира обрезала всяческое общение с Беловым. Хотя, навряд ли это изменение сильно всколыхнуло её жизнь — сейчас она уже не могла припомнить, когда они с Сашей в последний раз вообще могли друг друга понять. Невелика потеря… Ира, не желая больше оставаться рядом с этими двумя, всё-таки развернулась, поспешив к выходу из отделения. Позже она обязательно наберёт Тому и извинится перед ней за свой резкий уход, но сейчас у Филатовой и без неё хватает поддержки. Сейчас Пчёлкиной нужно выдохнуть и подумать; нужно на воздух — в больнице стало слишком душно. Уже спустившись вниз, на первый этаж, она вдруг почувствовала, как голова стала ватной. Лёгкое головокружение заставило остановиться, на мгновение коснувшись ладонью холодной плитки на стене. Ира сделала глубокий вдох и выдох, поморгав несколько раз — головокружение почти сразу отпустило, оставив после себя лёгкую слабость. За последние несколько недель это был уже не первый раз, когда ей вот так становилось плохо — приступы случались всего на несколько секунд и исчезали так же быстро и внезапно, как и появлялись. При этом, других жалоб у неё не было, и о каждом из таких мимолётных головокружений женщина забывала почти что мгновенно, ровно до тех пор, пока это не повторялось снова. Вздохнув, Ира решила, что, наверное, стоит зайти по пути домой в аптеку — чтобы либо исключить, либо подтвердить свою догадку. Заехав сперва туда, после она забрала Юлю у отца и, когда дочка увлеклась в очередной раз просмотром любимого «Короля Льва», Ира закрылась в ванной с тестом на беременность. Спустя пару минут, сопровождаемых волнительным ожиданием и мыслями о том, что будет, если догадка подтвердится, Пчёлкина перевернула тест и заставила себя посмотреть правде в глаза. Перед глазами промелькнул небольшой квадратик с выведенным результатом. Две полоски. Дыхание на секунду перехватило, а голову, ещё не верившую глазам, пробила мысль. Беременна. Неужели?.. Когда волна шока утихла, на смену пришла улыбка — на секунду, облокотившись запястьем на умывальник, всё ещё держа тест, Пчёлкина посмотрела на своё отражение, пытаясь заметить какие-то изменения. Воображение живо нарисовало то, как Витя воспримет эту новость — Ира хотела верить, что в этот раз муж обрадуется. Шесть с половиной лет назад, когда она сообщила ему об этом, то, право слово, подобрала не самый удачный момент. Но в этот раз всё точно будет по-другому. Ладонь скользнула к животу. «Он Юльку любит больше жизни — и ты ещё думаешь, обрадуется ли?» — спросил внутренний голос. В голове возникает воспоминание о сегодняшнем утре, перед её поездкой в больницу к Валере.

Ира чувствует, как Витя обнимает её, и прижимается к нему крепче, медленно водя указательным пальцем по груди мужа, вырисовывая невидимые узоры на коже. Палец скользит чуть левее, останавливаясь в районе сердца, и в моменте ей слишком хорошо и слишком спокойно.

Так, будто ничего плохого в мире нет. Нет ни комы, в которой Валера провёл уже почти год; ни слёз Тамары, убивающейся из-за переживаний за супруга; ни торопливых клятв Космоса, брошенных в лицо. Их спальня ощущается как та самая нерушимая крепость, в которой хочется остаться подольше. Проблемы никуда не уходят, но, чувствуя его руки вокруг своей талии, Ире кажется, что всё остальное может подождать.

Жаль, что людям не дано замедлить время — иначе Пчёлкина воспользовалась бы этим шансом, чтобы как можно дольше оттягивать момент, когда за окном проявятся первые лучи восходящего солнца.

— Всё нормально?

— Да… задумалась просто.

— О чём?

Ира молчит, не отвечая сразу. Приподнимается на локте, бросая взгляд на мужа — смотрит в глаза, пытаясь найти там ответы на те вопросы, которые преследуют её изо дня в день.

Витя смотрит на неё в ответ, не отводя взгляда — смотрит пристально и, кажется, на секунду даже задерживает дыхание, когда она собирается уже сказать.

— Не хочу никуда идти. Хочу просто остаться с тобой, — признание вырывается с губ и Ира грустно улыбается, зная наверняка, что это невозможно.

Они оба просто не могут позволить себе это здесь и сейчас.

Ладонь Пчёлкина скользит по её спине вверх, поглаживая позвоночник. Губами прижимается к виску, целуя — Ира прикрывает глаза, ловя себя на том, что ей слишком хорошо.

Так хорошо, что даже страшно от мысли в один день потерять это.

Действительно. «Он точно будет рад.» Умывшись холодной водой, Ира спрятала тест в шкафчик, решив, что в ближайшее время найдёт момент, чтобы подготовить мужа к этой новости, но сперва — сходит к врачу, чтобы быть уверенной наверняка. Однако, даже несмотря на отсутствие официального заключения, где-то внутри уже грела теплом мысль о том, что у них может быть ещё один малыш. Их с Витей малыш.

***

Отделение гинекологии пахло смесью медицинского спирта, хлорки и молока. Ира, сидя в коридоре, ожидала своей очереди на приём и невольно сжимала пальцами ткань брюк, пытаясь успокоиться. С того момента, как она сделала тест, прошло всего два дня, и всё это время Пчёлкина была будто на иголках. Её разрывало от желания поскорее узнать правду и поговорить с Витей — поэтому, не теряя времени, она связалась по телефону с Катей и попросилась к ней на приём. Тётка Белова сразу же согласилась её принять, но предупредила, что пока что находится за городом, на каких-то курсах повышения квалификации — которые, в общем-то, ей были не сильно нужны, учитывая опыт, но главврач больницы посчитал иначе. Взгляд Пчёлкиной скользил по многочисленным плакатам на стене — на каждом из них был изображён ребёнок на руках у матери, либо же эмбрионы в течении беременности, а рядом подробно расписывались процессы формирования ребёнка в утробе. Напротив Иры, на стульчике сидела молодая девчушка — на вид не старше восемнадцати, точно так же нервно сжимая края своего платья. По видимому, тоже думала о предстоящем осмотре у врача и боялась результата. От взгляда Иры не укрылось, как при этом глаза девушки время от времени бросали взгляд вглубь коридора, стоило раздается чьим-то торопливым шагам — будто она ждала, что кто-то вот-вот появится рядом и поддержит её в столь важный момент. Но, из раза в раз, так и не разглядев кого-то необходимого, опускала взгляд вниз, на кафельную плитку, и молча поджимала губы. Подумать о том, кого именно так старательно высматривала незнакомка, Ира не успела — дверь кабинета открылась и Катерина выглянула собственной персоной, выпустив одну из пациенток в коридор. Пчёлкина поймала кивок головы, направленный в помещение, и, поднявшись с места, прошла внутрь, зачем-то ещё раз бросив взгляд на бедолагу, явно из последних сил старавшуюся не пустить слезу на виду у всей очереди. — Ну-с, звезда моя, рассказывай, с чем пожаловала, — Катерина, усевшись за стол, открыла журнал посещений, записывая имя Иры в новой графе. Присев напротив на стул, Ира, сжимая ремешок сумки, не стала ходить вокруг да около: — Да у меня в последнее время что-то с самочувствием не то. Голова кружилась несколько раз, — Катя кивнула, продолжая прописывать данные, уже в графу «место жительства». — Делала тест два дня назад — результат положительный, — несмотря на то, что она пыталась говорить как можно спокойнее, голос нет-нет, но всё же выдавал волнение. — Решила вот к тебе ещё придти, чтоб знать уже наверняка. — Правильно решила, — тётка Белова была врачом опытным, а потому всегда считала, что лучшее подтверждение беременности — не тест, а справка. — Кроме головокружения симптомы ещё какие-нибудь были? Тошнота, слабость, рвотные позывы? — Нет, — Ира покачала головой. — А последняя менструация когда была? — Где-то месяц назад. Катерина кивнула, прикинув что-то в голове. — Хорошо, с этим разобрались. Проходи, раздевайся, а я через минуту подойду, — Ира, кивнув, встала и прошла за ширму. Уже оказавшись на гинекологическом кресле, Пчёлкина почувствовала, как внутренности буквально сковало. Она попыталась расслабиться и думать о чём-то отдалённом, но получалось с натяжкой. Было понятно, что по-настоящему успокоиться она сможет только тогда, когда Катя скажет ей, что всё хорошо. Тётка Белова появилась и вправду очень быстро, натягивая на руки одноразовую пару медицинских перчаток. Ире казалось, что осмотр длился целую вечность, но на деле прошло не более нескольких минут, прежде чем Катя, отстранившись, дала понять, что можно одеваться. Когда Пчёлкина вышла из-за ширмы обратно к столу, женщина уже сидела, записывая что-то на бумаге. Снова присев на стул, Ира замерла в ожидании вердикта. Молчание затягивалось — резало по ушам, заставляя волноваться ещё больше. — Ну что скажешь, Кать? Катерина, подняв на неё взгляд спустя несколько секунд, вздохнула. — По результатам осмотра, беременности нет, — пять слов на секунду выбили воздух из лёгких и вогнали в ступор. — То есть, как? — Ира почувствовала себя растерянной. — Ты уверена? — Да, — Катя кивнула, поджав губы. — Ну, во всяком случае, я не увидела ничего, что указывало бы на беременность. Пчёлкина потупила взгляд в пол, пытаясь осознать до конца услышанное. — А тест? — Увы, такое случается. Видимо, попался бракованный. Бац — Ире показалось, будто она услышала какой-то звон в ушах. Это был звон её разбившегося в пух и прах воображения, уже успевшего за эти два дня нарисовать картинку счастливого семейства, ожидающего пополнения. Катерина, глядя на неё, несколько секунд помолчала, понимая, что от неё рассчитывали услышать явно другие новости. Но этот кабинет каких только разговоров не слышал за её двадцать лет врачебного стажа — и, уж в чём, а в своём диагнозе женщина была всегда уверена на все сто процентов. Но одно дело сообщать неприятные новости чужим людям, а совсем другое — когда перед тобой сидит давно и хорошо знакомый человек, чьи надежды ты обязана развеять. — Понятно, — собственный голос показался Ире каким-то глухим и сухим. — Так, только давай без накручивания, — Катерина, уловив сменившееся настроение по ноткам, не могла промолчать. — Вы с Витей молодые, у вас ещё всё впереди, помяни моё слово. Пчёлкина кивнула. Конечно, всё впереди… но в противовес этому, на подкормке подсознания, уже зрела мысль о бракованном тесте. Может, это не тест бракованный, а она? — И вот ещё что, — Катя, дописав на листке какие-то рекомендации, протянула его Ире вместе с направлением. — Отправлю я тебя на анализ крови. Учитывая твою ситуацию несколько лет назад, лишним не будет. — Хорошо. — Посмотри на меня. Ира, — она перевела взгляд на Катерину, которая не сводила с неё взора. — Не накручивай себя, слышишь? Такое сплошь и рядом случается. Нам надо просто понять, в чём причина, а их может быть пруд пруди: и стресс, и переутомление, и питание, и ещё куча всего. Я уверена, что всё у вас с Витей получится, если вы подойдёте к вопросу с ответственностью и не будете отлынивать сама знаешь, где. Нос не вешать — договорились? Ира заставила себя выдавить слабую улыбку и ещё раз кивнула. — Я пойду, Кать, а то у меня уже скоро обеденный перерыв закончится… — Иди. И помни: не накручивай, — снова повторила тётка Белова. — Кровь сдашь, придут результаты и будем смотреть уже по ситуации. — Хорошо. Ира сама не поняла, как оказалась на улице. Не поняла, как ноги повели её в сторону отделения — всё происходило на чистом рефлексе. Сжимая в руках ручку сумки, Пчёлкина шла, не глядя по сторонам на прохожих, продолжая думать об услышанном. И где-то внутри, глубоко в душе, медленно, но верно разрасталась ноющая боль от осознания пустоты и какой-то горестной утраты — потому что на целых два дня она поверила в то, что снова станет мамой, а теперь эта вера разбилась о холодную врачебную реальность.

***

Сидя в гостиной на диване с книгой, Ира изо всех сил пыталась отвлечься от грустных мыслей. В квартире было тихо — Юля уже отправилась спать и наверняка смотрела десятый сон, а Ира всё никак не могла уснуть. Абзацы с текстом скользили перед глазами, но вместо смысла написанного в голове была одна сплошная каша, среди которой по кругу повторялся голос Кати. «По результатам осмотра, беременности нет.» Она перевернула очередную страницу и снова попыталась вникнуть в сюжет, но без толку. В сумке лежала бумажка с Катиным заключением и направлением на анализ крови — Ира, с той самой поры, как вышла из больницы вчера днём, так и не нашла в себе силы притронуться к ним. — Привет, родная, — Витин голос вытолкнул её в реальность, а в следующую секунду Пчёлкина увидела перед своим лицом огромный букет белых ромашек. Полевые. Сладкий запах, похожий на медовый, ударил в нос. — Это тебе, — Пчёлкин светился, как начищенный медный пятак, и Ира, глядя на мужа, невольно испытывала внутренний укол от того, что не может похвастаться таким же прекрасным настроением. — Спасибо, — приняв цветы, она откинула книгу в сторону, понимая, что чтение ей сегодня явно не поможет. — Есть какой-то повод? — Просто настроение хорошее, — Витя смотрел на неё, не переставая улыбаться. Между ними повисла неловкая пауза. Ира, кивнув, решила пойти на кухню, чтобы поставить цветы в воду, и совершенно не ожидала, что Витя увяжется следом за ней. Стоило наполнить вазу и опустить стебли внутрь пропитываться, как женщина ощутила на своей талии крепкие руки. Витя, обняв её сзади, поцеловал в щеку — Ира, раньше тая от этой нежности, слегка напряглась, но постаралась не подать виду. — Как прошёл день? — Нормально, — как можно более спокойно ответила Пчёлкина. В самом деле, не говорить же Вите о том, что она была у Кати? Если беременности нет, то не стоит лишний раз акцентировать внимание на своём посещении врача. Можно считать, просто плановый осмотр. Ничего и никого серьёзного. А сам Витя, наблюдая за её реакцией, всё поджидал момента, но молчание затягивалось. — Точно? — Абсолютно. — И что, ты мне ничего не хочешь сказать? — Ира уловила в отражении оконного стекла знакомую ухмылку. — Не понимаю, о чём ты, — внутренности скрутило тугим узлом, когда его руки внезапно остановились у неё на животе. Ладони обдавали теплом, но Ире в моменте показалось, что всё тело прошиб холодный озноб, когда муж шепнул на ухо: — Я о твоём маленьком секрете, который не совсем, как бы, маленький, — не обращая внимания на тавтологию, сорвавшуюся с уст, Витя не переставал улыбаться, а вот Ира в моменте замерла. — Я сегодня утром нашёл кое-что у нас в ванной… Может, ты ждала более подходящего момента, а я всё испортил, но я правда очень рад. Ир, я тебя люблю, и Юльку люблю, и его тоже люблю, — от того, как его ладони на секунду чуть сильнее прижались к её животу, к горлу подкатил ком. Ира попыталась сделать глубокий вдох, но лёгкие будто не могли насытиться кислородом. Из-за своих мыслей после больницы она и думать забыла о том, что сделанный ею тест остался лежать в шкафчике. Если бы она выбросила его ещё вчера, он бы ни о чём не узнал. И объятья Вити, в которых ей было всегда тепло, сейчас отдавали холодом. Пчёлкина заставила себя на выдохе осевшим голосом произнести: — Я не беременна. Бац — снова этот звон разбившегося стекла прогремел в ушах. Но теперь это были представления Вити, который весь сегодняшний день ходил как заведённый, улыбаясь и пребывая в наилучшем расположении духа. Ира видела, как улыбка постепенно тускнела на лице мужа и ей хотелось ударить саму себя за эти слова. — Погоди… ещё раз. — Тест бракованный, — она обернулась к нему, посмотрев в голубые глаза напротив. И почти сразу увидела, как в них отпечаталась её собственная боль. — Я была у Кати вчера. Я не беременна. Что Пчёлкин почувствовал в этот момент? Сложно описать словами, но можно было сказать, что Витя наверняка почувствовал себя идиотом, ляпнувшим лишнее. Он-то сегодня весь день думал, что она не говорит ему, пытаясь как-то его подготовить, а оказалось, что Ира и не думала ему сообщать. — Прости меня, — её голос дрогнул, и от этого ему стало только хуже. — Я замоталась и забыла про этот чёртов тест… — Маленькая моя, ну, ты чего, — Пчёлкин, поддавшись вперёд, обнял её. И, почувствовав, как она уткнулась ему в плечо, мысленно отвесил себе оплеуху. — Это ничего не меняет. Я тебя всё равно люблю, слышишь? А дети у нас ещё будут, — впервые слова про то, о чём он думал последние пару лет, так легко сорвались с языка. Ира, уткнувшись Вите в плечо, слабо кивнула. — Я тоже тебя люблю… И в моменте, когда его руки гладили её по спине, пытаясь утешить, Пчёлкина поняла, что хочет этого не меньше, чем он. Хочет снова стать мамой.