Зависимые

Космос сам не мог себе объяснить, какой чёрт его дёрнул поехать на Троекуровское после деловых переговоров, на которых его присутствие, по сути, никому нахрен не сдалось: всё равно Белый самостоятельно принимал все решения, не советуясь с ним ни на йоту. Шагая по алее вдоль рядов могил, Холмогоров чувствовал себя главным героем фильма с элементами ужасов и трагикомедии — ей-Богу, он бы оборжался, если бы находился сейчас под коксом, но сознание было чистым; и оттого ещё меньше верилось в происходящее. Воронье карканье и шелест листвы на деревьях только прибавляли вкупе пугающей атмосферности, навевая, мягко говоря, не самые радужные мысли. Весь путь до нужного участка под номером семнадцать занял бы, от силы, минут семь или восемь, если бы Космос, словно трусливый мальчишка, не оттягивал момент, когда нужно было приблизиться и посмотреть «в глаза» тому, кто обрёл здесь вечный покой. Холмогорова натуральным образом потряхивало от осознания, что здесь и сейчас он либо окончательно поедет кукухой, либо поймёт, что вся его полуночная вылазка — не более чем следствие обычного жёсткого стёба. И, если честно, в глубине души ему хотелось верить в то, что кто-то просто захотел поржать — хотя, любой нормальный человек не нашёл бы в этой ситуации ни капли причины для веселья. Когда сигарета, которую он подкурил в трёх метрах от могилки, истлела между пальцев до фильтра, Космос, вздохнув, отбросил бычок на землю и, наступив на него носком туфли, сделал шаг вперёд, стирая возможности бегства. Сердце при этом на миг замерло, а затем забилось в ускоренном ритме, стоило глазам узреть на памятнике изображённую девушку — точь-в-точь похожую на ту, которую он видел своими глазами всего пару дней тому назад. Да ну нахуй, быть того не может! Он же не совсем конченный, он её реально видел — бумажка в кармане тому доказательство, но, если судить по памятнику, девчонка эта не могла быть в сквере. Её вообще не было среди живых уже почти год как, о чём свидетельствовала дата смерти. «Пиздец» — единственное слово, которым Кос мог ныне охарактеризовать всё: и свои мысли, и своё отношение к этой ситуации. Если бы его попросили уточнить, он мог бы разве что добавить коротко и ёмко — тотальный. Он стоял, уставившись в гранит, будто ждал, что сейчас девчонка на фотографии моргнёт или усмехнётся — мол, да ладно, шутка затянулась, расходимся. Но камень оставался камнем, а взгляд — таким же застывшим, холодным и… слишком знакомым. — Не курят тут, — раздалось позади сипловато, с хрипотцой. Космос дёрнулся, резко обернулся, будто его за руку поймали. Метрах в трёх стоял дед — в тёмной телогрейке, с фонарём в руке и каким-то кривым посохом, больше похожим на обломанную ветку. Смотрел пристально, без особого интереса, как на очередного заблудившегося. — Уже не курю, — буркнул Кос, кивнув на затоптанный бычок. Дед хмыкнул, подошёл ближе, свет фонаря скользнул по лицу Холмогорова, задержался на памятнике — и вдруг как-то странно задержался. — К ней, значит? — спросил он уже иначе. Космос машинально кивнул, сам не до конца понимая, зачем. — Знал её? Вот тут он завис. Сказать «да» — бред. «Нет» — тоже как-то не сходилось. Не говорить же старику, что он, взрослый мужик, видел покойницу, как живую? Высока вероятность, что после таких «откровений» дед вызовет пару санитаров с крепкими ручками, и будет Космос долго жевать странные пилюли в комнате с мягкими стенами. Чтоб, так сказать, неповадно было чепуху подобную ещё кому-то озвучивать… Повисшая пауза душу не облегчила, а вороны снова принялись галдеть в небе, давя на барабанные перепонки своим громовым «кар, кар, кар». — Это внучка моя, — вдруг сказал дед, прервав неловкую молчанку. — Была. Космос перевёл взгляд с фотографии на него. — Была? — Ага, — дед кивнул на памятник с датами, переставляя посох. — Год уж почти как померла, — он вздохнул, но не тяжело — скорее, устало, будто эту фразу говорил уже не первый раз. — Хорошая девка была… поначалу. Потом связалась с дрянью всякой. Сначала по мелочи, как у всех — «просто попробовать», «ничего страшного». А потом уже и слезть не могла. Космос молчал. В голове не укладывалось ни одно слово. — Наркота, — добавил дед просто, без прикрас. — Сожрала её буквально в считанные месяцы, я и моргнуть не успел, как уже таскал её по врачам, по больницам… А толку? — он махнул рукой. — Когда человек сам не хочет — хрен ты его вытащишь. Фонарь чуть качнулся, свет снова упал на лицо на памятнике. И Космосу вдруг стало не по себе ещё сильнее. Он же видел её: живую; с дыханием, с голосом, с глазами, в которых не было ни капли той пустоты, что обычно бывает у торчков. — Не может быть, — тихо сказал он, больше себе, чем деду. — Может, — отрезал тот. — Я её сам хоронил, — слова легли тяжело, как плита сверху. Космос провёл рукой по лицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Ты, сынок, послушай совет отеческий: завязывай с этой дрянью, не стоит она того, чтоб жизнь загубить вот так, в одночасье, — старик взгляд на него перевёл, чем привлёк внимание Холмогорова к своей персоне. — Ты ж молодой совсем, тебе, поди, и тридцати-то ещё нет? — Двадцать восемь, — едва ворочая языком, всё ещё пытаясь справиться с шоком, ответил Холмогоров. — Вся жизнь впереди. Ещё жениться можешь, детишек заделать, и жить в своё удовольствие, — старик печально улыбнулся. — Послушай и не упускай шанс. Жизнь одна, а в третий раз тебе может не свезти. — В каком смысле «в третий»? — Космос напрягся, а дед, как ни в чём ни бывало, пожал плечами: — Ну, как: ты ж уже дважды себя чуть не угробил, забыл про аварию и передоз свой? — и, пожалуй, именно в эту секунду Холмогоров по-настоящему ощущает, как липкий страх пронизывает всё тело до последней косточки, до единого позвонка, заставляя ощутить накатывающий ужас. Какого черта — откуда, блять, он это знает?! — Я всё про тебя знаю. Даже то, что ты сам от себя утаиваешь, — не задерживаясь более рядом, старик исчезает так же быстро, как и появился, оставляя Космоса с кучей новых вопросов без единого ответа.

***

Июль, 1997-й год…

Одесса встретила их не просто солнцем — она встретила их шумом, запахами, голосами, жизнью, которая била через край так, будто никогда и не знала, что такое тишина. С перрона всё началось как-то сразу: горячий воздух, в котором смешались соль, пыль, кофе и что-то сладкое — может, выпечка из ближайшего ларька, а может, просто сама Одесса так пахла. Юля, едва сойдя с поезда, уже крутила головой во все стороны, цепляясь за руку Иры. — А море далеко? — спросила она, будто боялась, что его могут передумать показывать. — Недалеко, — улыбнулась Ира, переглянувшись с Витей. — Потерпи немного. — Немного — это сколько? — не унималась Юля. — Минут двадцать, — вставил Витя, закидывая сумку на плечо. — Максимум. — Это долго, — серьёзно заключила она. Но, как ни странно, дорога пролетела быстро. Такси петляло по улицам, мимо старых домов с облупленной штукатуркой и ажурными балконами, мимо дворов, где сушилось бельё, и бабушки сидели на лавках, обсуждая всё на свете. Ира смотрела в окно и ловила себя на мысли, что ей здесь… легко. Будто город сам по себе разрешал не думать лишнего. А потом они приехали. Море. Юля сначала даже не закричала — просто замерла, вцепившись в дверцу машины, и смотрела. Долго. Слишком долго для ребёнка. — Оно… большое, — прошептала она. — Очень, — мягко ответила Ира. И всё — дальше её было не остановить. Сандалии полетели куда-то в сторону, панамка съехала на затылок, и Юля рванула к воде, будто её туда тянуло чем-то сильнее, чем просто интерес. Волны накатывали на берег, шуршали, отступали, а она стояла по щиколотку в воде и смеялась так, как смеются только дети, когда впервые сталкиваются с чем-то настоящим. — Мам! Оно щекочется! Витя стоял чуть в стороне, закуривая, и смотрел на них, прищурившись от солнца. — Всё, — тихо сказал он. — Мы её потеряли. — В смысле? — не поняла Ира. — В смысле, она теперь будет жить здесь, — кивнул он на море. — Нам останется только приезжать в гости. Ира рассмеялась, но внутри было что-то тёплое, почти щемящее. И так прошли их дни. Утро — всегда море. Без вариантов. Юля вставала рано, как будто в ней заводили невидимый будильник, и первым делом бежала к окну. — Оно там? — спрашивала она. — Там, — отвечала Ира. — Оно меня ждёт? Ира улыбалась. — Конечно. Они шли к пляжу, ещё полупустому, с редкими людьми и ленивыми продавцами кукурузы. Юля сразу бежала к воде, а Ира садилась на полотенце, наблюдая, как Витя, ворча, всё равно идёт следом за дочкой, чтобы та не ушла слишком глубоко. Днём — прогулки. Дерибасовская с её шумом, уличными музыкантами и бесконечным потоком людей. Юля тянула их за руки, показывая на всё подряд: — Смотри, кот! — Смотри, шарики! — Смотри, мороженое! И, конечно, мороженое они покупали. Витя пытался торговаться с продавцами сувениров, Ира закатывала глаза, а Юля выбирала магнитики, как будто от этого зависела судьба мира. — Этот! Нет, этот! Нет, два! — Конечно, два, — хмыкал Витя. — Мы ж не бедные. Они ездили в Белгород — старые камни, тихие улицы, экскурсовод с поставленным голосом. Юля сначала честно слушала, а потом переключилась на голубей, которых оказалось куда интереснее. — Мам, смотри, он на меня смотрит! — Он на всех смотрит, — усмехнулся Витя. Ира же больше смотрела не на достопримечательности, а на них. На Витю, который, казалось, впервые за долгое время отпустил контроль. На Юлю, которая жила каждым моментом, не думая ни о чём. И на себя — новую, спокойную, не держащую всё в кулаке. Вечера были другими. Солнце медленно садилось в море, окрашивая всё вокруг в тёплые, почти нереальные цвета. Юля уставала и становилась тихой, прижималась к Ире, иногда засыпая прямо на руках. — Донесёшь? — спрашивала Ира. — А у меня есть выбор? — усмехался Витя, забирая её. И нёс. В номер они возвращались уже в полутьме, пахнущие морем. …Солнце понемногу поднималось из-за горизонта, но уже сейчас, в столь раннее время — наручные часы на руке Вити показывали всего пять минут восьмого — начинало обжигать кожу своим теплом. Погода была поистине подходящей для отдыха на берегу моря, куда Пчёлкины и решили выбраться с самого утра. Ещё прохладная, вода создавала приятный контраст с жарой — зайдя в воду по косточки, Ира с улыбкой наблюдала за Витей, который, стоя уже по колено в воде, улыбался, держа Юлю за ноги. Маленькая Пчёлка, которой в следующем месяце уже исполнится целых пять лет, сидела на отцовской шее и, держась за его голову, звонко смеялась, глядя в безоблачное голубое небо, где пролетали чайки. Их крики вызывали какой-то неописуемый восторг у девочки, которая впервые попала на море вместе с родителями. Несмотря на свой столь юный возраст, Юля не боялась воды — буквально с первых секунд, как Ира надела на неё надувные нарукавники, маленькая Пчёлка пожелала познакомиться поближе с Чёрным морем. Глядя на то, как дочка с наслаждением барахтается в воде, привлекая внимание Иры или Вити, она как-то раз взглянула на мужа и с лукавой улыбкой произнесла: — Твои гены, между прочим, — Витя же, услышав эту фразу, гордо улыбнулся. Его юношеская мечта стать аквалангистом напомнила о себе внезапно и приятно. — Мам, смотри! — Юля, высоко вскинув одну руку, всё ещё держась другой за отцовскую головушку, взлохмачивая пряди пшеничных волос, указала на чайку, которая мгновением раннее подхватила из моря свою рыбную добычу и снова вспорхнула в небо. Ира улыбнулась, поймав взгляд дочки, и подошла поближе, осторожно взяв Витю под локоть. Какое-то время они просто стояли вот так, в воде, наблюдая за чайками; за тем, как солнце поднималось всё выше и выше — пляж в такое время был ещё по факту пустым, за исключением нескольких человек, расположившихся на значительном от них расстоянии. Потом, в какой-то момент, Витя спустил Юлю вниз и у них началась игра с брызгами водой — Ира, соответственно, тоже оказалась втянутой во всё это. Впрочем, ткань платья, промокнувшая от подобного развлечения, не волновала от слова «совсем». Она смотрела на то, как Юля зачерпывает маленькими ладошками воду, пытаясь донести брызги до них; на то, как Витя, стараясь не переборщить, брызгал в ответ — и дочка смеялась всё сильнее, то убегая, то, наоборот, гоняясь за папкой. Зачерпывая воду, Ира тоже смеялась вместе с ними, в эту секунду не думая ни о каких проблемах. Уже после, когда они, вдоволь набегавшись по морскому побережью, сели на заранее постеленное покрывало, Витя укутал Юлю в полотенце, чтобы та не замёрзла от ветра, едва покинув воду, Ира, едва муж сел рядом с ней, опустила голову ему на плечо, обняв за руку. Щека чувствовала приятную прохладу, от его кожи пахло морем и запах этот смешивался с уже родными нотками мяты и ели. Пчёла, почувствовав её близость, обнял в ответ за талию — и этого оказалось достаточно, чтобы она почувствовала себя счастливой в моменте. Две недели — много или мало? Ире казалось, что каждый день, проведённый в Одессе, проносился с молниеносной скоростью, а как бы хотелось растянуть их на целую вечность! Пчёлкина всё чаще приходила к мысли, что, несмотря на наличие друзей, работы и родственников в Москве, покидать курортный город вовсе не хотелось. Воображение даже стало понемногу рисовать сценарии о том, как было бы здорово, если бы однажды они остались здесь насовсем. Ира представила себе, как, просыпаясь по утрам, подходила бы к окну, раздвигая шторы, за которыми видела бы не шумные столичные улицы, а тихий пляж и морской штиль. Представила, как они могли бы прогуливаться вместе с Витей и Юлей по побережью, вслушиваясь в крики чаек. Как, наконец-то, она бы перестала бояться резких шорохов, звуков или нежданного звонка в дверь, или того, что в один день Витя снова заявится домой и скажет, что они куда-то влезли и им всем нужно прятаться. Ещё с момента первой поездки в далёком девяносто первом она влюбилась в этот город, и сейчас, снова вернувшись сюда спустя шесть лет, убедилась, что первое впечатление не только не ослабло, но и окрепло. Наверное, именно поэтому, когда дни курорта стали утекать, словно песок сквозь пальцы, а время отъезда приблизилось почти что вплотную, оставив до момента расставания с побережьем пару дней, Ира загрустила. Витя, надо отдать ему должное, сразу уловил перемены в настроении жены, — Пчёла догадывался, где именно зарыт камень, но старался не заводить лишний раз неприятную тему, полагая, что всему виной их жизнь, которую они поставили временно на паузу, а теперь вот-вот были вынуждены вернуться обратно. А конце-концов, там, в Москве, у них были родители, нуждавшиеся в их помощи и уходе; были Филатовы, которым сейчас как никогда нужна была поддержка. И Ира, как бы сильно ни была рада возможности переключиться со всего ужаса, случившегося с ними за последние годы, где-то в глубине души ощущала вину за то, что, в то время, когда у подруги тяжёлый период, она позволяет себе быть счастливой. Вот только Тома, узнав о том, что они с Витей собрались в Одессу, даже и не думала осуждать. Теперь Филатова знала, что каждый момент стоит ценить и не упускать ни одной возможности побыть рядом с близким и любимым человеком. Не понаслышке зная, как настрадались и Ира, и Витя, женщина была искренне рада, что у них всё понемногу налаживалось. Ира ещё раз взглянула на спящую дочь — растрёпанные волосы, приоткрытые губы и плюшевая пчела, с которой Юля уснула в обнимку — и, прикрыв дверь, вышла на балкон. Витя уже был там — он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел вниз, на пляж. Ночь мягко накрыла город, но там, у воды, всё ещё кипела жизнь: огоньки, смех, музыка. — Спит? — тихо спросил Пчёла, услышав шаги жены. — Еле уложила, — Ира грустно улыбнулась, садясь рядом. — Ставлю что угодно: принцесса завтра нас с тобой в шесть поднимет, чтоб опять на пляже прогуляться. — Она, как и ты, в море с первого взгляда влюбилась, — Витя усмехнулся. Подул тёплый ветер, пахнущий солью и чем-то сладким, почти карамельным. Где-то внизу заиграла музыка — глухо, но ритмично. Дискотеки были тоже неотъемлемой частью этого города, и каждый вечер, когда были слышны песни, хотелось выйти и начать подпевать — большинство из текстов Пчёлкина знала благодаря молодости, ещё не канувшей окончательно в лету. Поэтому сейчас тоже невольно прислушалась и улыбнулась, не веря своим ушам. Из колонок, находившихся где-то на территории гостиницы, заиграла C.C.Catch «Cause You Are Young». — С ума сойти, — сказала она. — Ты помнишь, что под неё у нас на дискотеках творилось? — Помню, — ответил он, и в его голосе было что-то мягкое, почти трепетное. Музыка стала чуть громче, будто специально для них, и Витя вдруг встал. — Пойдём. — Куда? — Ира подняла бровь, бросив на мужа удивлённый взгляд. Он протянул ей руку. — Танцевать. Пчёлкина тихо рассмеялась: — Ты серьёзно? Здесь? — А что, — он пожал плечами. — Балкон есть. Музыка есть. Я есть. Ты есть. Ира секунду смотрела на него — и взяла его руку. Он притянул её к себе, обвив руками за талию, а она положила ладони ему на плечо, и всё вдруг стало просто. Они начали двигаться — медленно, без особого ритма, но в унисон. Музыка с улицы доносилась обрывками, но им было достаточно и этого. В какой-то момент Витя вскружил её, обернув вокруг своей оси, и Ира, едва слышно вскрикнув, с лёгкостью поддалась на его провокацию, тихо рассмеявшись. Внизу смеялись люди, где-то звенели бокалы, волны тихо бились о берег, а они стояли на балконе — между небом и морем — и просто танцевали под отдалённый гул песни, с которой была связана их молодость. …Одесса и в самом деле стала их сказкой, но, увы, любая сказка рано или поздно должна была закончиться. В последний день пребывания в курортном городе, Витя с Ирой и Юлей выбрались прогуляться, решив уйти подальше от базы отдыха, на которой жили последние две недели. Город в тот день будто нарочно был особенно живым — шумнее, ярче, теснее. Люди текли по улицам плотным потоком, смех, разговоры, музыка сливались в один непрерывный гул. Юля тянула Витю за руку, указывая вперёд: — Там! Там карусели! И он, конечно, не смог отказать. — Пойдём, — кивнул он Ире. — Мы с ней на аттракционы, а ты… отдохни немного. Ира только улыбнулась. — Идите. Я вас найду. Юля уже тянула его дальше, не дожидаясь, и через минуту они растворились в толпе — Витя, ворчащий для вида, и Юля, сияющая от предвкушения. Ира осталась одна. Она шла медленно, без цели, просто позволяя себе в последний раз впитать этот город — витрины, запах кофе, горячий воздух, который лип к коже. В голове было тихо и грустно от мысли, что она понятия не имела, когда в следующий раз удастся побывать здесь и удастся ли побывать вообще? Наверное, из-за своих не таких уж весёлых мыслей она не сразу поняла — просто в какой-то момент взгляд зацепился за знакомый силуэт. Сначала — спина, потом — поворот головы, и сердце на секунду сбилось. — Даша? Та остановилась и медленно обернулась. Ира не видела её с той самой поры, как бывшая невестка и подруга навещала её в больнице — и всё равно узнала сразу. Старкова ни капельки не изменилась в лице, разве что только глаза больше не выглядели такими уставшими, а ещё прибавился округлившийся живот, который невозможно было не заметить. Обе замерли, будто не зная, что делать дальше — подойти или разойтись, сделать вид, что не узнали. Но разойтись уже не получилось бы. — Привет, — первой сказала Даша. — Привет, — отозвалась Ира. Между ними повисла пауза — неловкая, густая, наполненная всем, что осталось несказанным. Ира машинально скользнула взглядом вниз — на живот. И, кажется, Даша это заметила. — Тебя можно поздравить? — дежавю. Кажется, не так давно (всего несколько месяцев назад), Даша слышала этот вопрос от человека, который был прямым родственником Иры Пчёлкиной. С той лишь разницей, что сейчас в женской интонации, в отличие от мужской, нет ни капли желания задеть нарочно. — Да, — сказала она, чуть улыбнувшись. — Вот так. Ира моргнула, будто возвращаясь в реальность. — Я… рада за тебя, — тихо сказала она. — Правда. И это было искренне. Даша кивнула. — Спасибо. Снова тишина — колючая, неприятная и, в то же время, совсем неудивительная. Слишком много было в прошлом, чтобы просто перейти к радости от этой встречи, которую ни Даша, ни Ира не просили. — Ты здесь… отдыхаешь? — наконец спросила Пчёлкина. — Да. Решила сменить обстановку, — бывшая Старкова пожала плечами. — А ты? — Мы тоже. С Витей и Юлей. При имени Пчёлкиной-младшей что-то мелькнуло в глазах Даши — тёплое, почти светлое. — Юля… — повторила она. — Она уже совсем большая, наверное. Ира чуть улыбнулась. — Есть такое. Даша кивнула, но взгляд её вдруг ушёл куда-то в сторону. Ира инстинктивно обернулась — и правда, вдалеке мелькнул знакомый силуэт: Витя, стоящий рядом с каруселью, и Юля, которая что-то ему оживлённо рассказывала, размахивая руками. — Подросла, — тихо произнесла Даша. — На Витю похожа. Ира снова посмотрела на неё, не зная, что сказать. Сколько раз за прошедшие месяцы Пчёлкина думала над тем, чтобы связаться с Дашей? Но тот факт, что бывшая Старкова самостоятельно пожелала оборвать связи с прошлым не мог не учитываться, поэтому, всякий раз, когда мелькала мысль набрать номер, Ира упорно твердила себе, что не желает навязываться. В глубине души, впрочем, она понимала, что является нежелательным напоминанием о бывшем муже для Даши. — Время идёт, — сказала она. — И люди меняются, — ответила Даша. Вот тут между ними что-то дрогнуло. Ира не сразу решилась, но всё-таки спросила: — А вообще… как ты? Вопрос был глубже, чем звучал — не про обыденное. И Даша это уловила, потому и отвела взгляд, на секунду закусив губу. — Лучше, — сказала она честно. — Намного лучше. Они стояли рядом, но уже не как чужие. Просто как люди, у которых было общее прошлое. — А ты? — вдруг спросила Даша. — Ты счастлива? Вопрос застал врасплох. Ира на секунду замолчала, глядя туда, где Витя подхватил Юлю на руки, смеясь над чем-то. Однако, не успела она ответить на этот вопрос — впрочем, Даша всё и сама уже увидела своими глазами — как послышался голос Вити: — Юляш, а где наша мама, мм? Полетели искать маму, полетели, полете… — Пчёлкин, сделав ещё несколько шагов сквозь толпу, явно не рассчитывал увидеть своими глазами Дашу Старкову. Впрочем, девичья фамилия ненадолго задержалась в паспорте бывшей Холмогоровой. И первой реакцией было замирание. Взгляд с долей неловкости скользнул на живот, который уже можно было увидеть невооружённым глазом. — Как ты? — всё-таки спросил Витя, и в голосе его не было ни прежней лёгкости, ни привычной иронии — только осторожность. Даша посмотрела на него внимательно, словно проверяя — искренний вопрос или просто вежливость. — Нормально, — ответила она. — Живу. Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Это уже неплохо. Юля дёрнула его за руку: — Ну па-а-ап… Он опустил на неё взгляд, и в нём что-то мгновенно смягчилось. — Сейчас, — сказал он ей. — Секунду. И снова посмотрел на Дашу. — Рад, что у тебя… — он кивнул на живот, — всё так. Даша чуть прищурилась, но кивнула. — Спасибо. Я тоже рада, что у вас всё хорошо, — от Томы, конечно же, она знала, что Ира и Витя всё же сумели помириться и сохранить свою семью, но уж точно не рассчитывала встретить их в полном составе здесь, в Одессе; поэтому растерялась. Впрочем, не только она пребывала в этой растерянности. Юля, наблюдая за взрослыми, переводила глазки с мамы и папы на незнакомую тётю, которую, в виду совсем юного возраста, не запомнила. Откуда Пчёлкиной-младшей было знать, что сейчас перед ней стояла её крёстная мама? Та самая, снимки с которой она однажды увидит в родительском фотоальбоме; та самая, которая была замужем за её родным дядей; та самая, которая больше всего на свете, глядя на окружающих подруг и жён друзей мужа, мечтала, чтобы у неё тоже когда-нибудь появился малыш. — Ладно, — тихо сказала Даша, переводя взгляд на Иру. — Я пойду. — Да, — Пчёлкина кивнула. — Была рада увидеться. — Пока, — сказала бывшая Старкова на ходу, обернувшись. — Пока, — ответила Ира, и выдавила из себя слабую улыбку. Даша развернулась и пошла прочь, растворяясь в толпе так же, как когда-то растворилась из их жизни. Витя ещё секунду смотрел ей вслед, потом выдохнул и перевёл взгляд на Иру. — Ну… — протянул он, будто не находя слов. Ира подошла ближе. — Всё нормально, — тихо сказала она. Он кивнул. Юля, осознав, что незнакомая тётя ушла, вновь напомнила папке о себе: — Пошли! Пошли быстрее! — и Ира, услышав требовательный голосок дочки, не сдержала улыбки, послав Вите взгляд, мол «Ты устал, папка? Ничего, придётся попотеть, это только начало сегодняшней программы». И они пошли. К каруселям, к смеху, к шуму — туда, где было их настоящее. А всё остальное осталось позади. Окончательно.