Зависимые

Девятого августа все собрались в загородном доме Пчёлкиных, подаренном Витей Ире ещё на день рождение в девяносто третьем. С прошлой осени, когда вскрылась измена мужа, Ира не ездила в этот дом, не желая сталкиваться с теми воспоминаниями, которые уже успели здесь появиться. Но хорошая погода, державшаяся последние несколько дней без проливных дождей, манила тем, чтобы поехать куда-нибудь загород, о чём она, к слову, заикнулась безо всякой задней мысли, но этого было достаточно, чтобы Витя принял решение и созвал всех отметить третий день рождения Юли на их дачу. А чтобы Ира не стояла около плиты, мучая себя приготовлениями к празднику, Пчёлкин сделал заказ в одном из ресторанов Москвы, и им привезли всю еду прямо по нужному адресу, буквально за полчаса до появления гостей. Наблюдая за тем, как несколько человек, заходя в дом, цепочкой проносили всё необходимое, она вспоминала разговор с Егором, случившийся несколько дней назад. Арефьев, зная о том, что у Юли будет день рождения, тоже предложил выбраться на природу, чтобы отметить. Однако, к своему сожалению, Пчёлкиной пришлось отказаться от этой перспективы.

— На природу, к сожалению, не получится, — Ира, поджав губы, виновато посмотрела на Егора, пытаясь подобрать слова, чтобы правильно объяснить сложившуюся ситуацию. — У нас просто загородом будет застолье с театральными элементами для некоторых гостей, а на следующий день я улетаю из Москвы.

— А куда улетаешь?

— В Германию, на лечение. Но, есть кое-что, о чём я должна тебе сказать… — Ира не хотела, дабы кто-то другой сообщил Арефьеву эту новость и ситуация приобрела бы нежелательный ракурс, будто бы она специально недоговаривала: — Я лечу туда вместе с Витей. Это он нашёл клинику и договорился с какими-то специалистами, мне сделают операцию по пересадке костного мозга, а потом будет реабилитация, — эти слова, произносимые ею, были схожи с небольшим булыжником, обрушившимся внутри у Арефьева.

Егор, хоть и не сказал этого напрямую, но почему-то почувствовал внутри, что эта поездка — большой риск. И дело было не только в здоровье Иры. Он ведь понимал, что они с Пчёлкиным всё ещё оставались мужем и женой, а значит, его поддержка и помощь, в особенности — в такой ситуации — могли не пройти бесследно. Что, если там, в другой стране, где у неё не будет рядом никого, кроме мужа, она поймёт, что хочет вернуться к нему?

Впрочем, Егор знал, что он не может никак влиять на это решение. Весь выбор оставался исключительно за Ирой, а он уже сказал ей всё, что мог. Или почти сказал?..

— Я буду надеяться, что тебе помогут и всё наладится, — он говорил это искренне, от всей души желая, чтобы у неё, наконец, началась белая полоса. — Можно будет звонить тебе? Просто, чтобы узнать, как ты.

— Конечно, можно, — Ира сама не понимала, почему, но, здесь и сейчас, глядя на Егора, она чувствовала, будто на груди неприятно дерёт когти невидимая кошка в районе сердца, впиваясь в кожу.

Хоть она ничего не обещала ему ещё, они официально не встречались, но Егор, за всё время их знакомства, стал для неё если не любимым человеком, то очень хорошим другом и поддержкой, терять которую ей не хотелось. Она понимала, что Арефьев — полная противоположность Пчёлкина, но, к сожалению, не могла отрицать очевидного: каким бы хорошим Егор ни был, у неё по-прежнему оставались чувства к Вите. И, чтобы справиться с ними, ей было необходимо время, но сейчас гораздо важнее было справиться со своей болезнью и со своим внутренним раздраем, усугубившимся на фоне лейкемии.

— Спасибо тебе, Егор.

— За что?

— За то, что ты — настоящий. Правда, я очень ценю то, что ты меня поддерживаешь и не осуждаешь, — приблизившись к нему, Пчёлкина вдруг заключила Арефьева в объятья.

В них не было ничего такого, что можно было бы расценивать как нечто большее; просто тепло и спокойствие. Рядом с Егором ей всегда было спокойно — потому что он вовсе не был ураганом на подобии Вити, а, скорее, спокойной и тихой гаванью, которая в моменты шторма превращалась в самую настоящую стену, готовую защитить и обогреть. Про таких, как он, девочки говорят «принц на белом коне»; о таком впору мечтать и благодарить судьбу, повстречав на своём пути, а потом держаться крепко-крепко, не отпуская.

Беда только в том, пожалуй, что, стоя сейчас рядом с ним, Ира понимала, что она — не те девочки. Ей мало белого коня и хороших манер с надёжностью, если внутри не ёкает так, что дыхание перехватывает.

Возможно, не сейчас и не в скором времени, но… когда-нибудь ей удастся выгнать Витю из своего сердца и впустить Егора в свою жизнь так, как он того заслуживает? Если, конечно, к тому моменту он всё ещё будет этого ждать, потому что Ира понимала, что последнее, чего она хочет — использовать его время зазря, не давая никаких гарантий.

За одним столом теперь были практически все — не хватало только Космоса, находившегося в клинике, и Даши. Последняя, к слову, не могла приехать из Киева, но позвонила и поздравила на словах, заверив, что отправила подарок почтой. Пчёлкина, хоть и не знала, что именно приготовила Старкова, ответила, что отец заберёт посылку, когда ту доставят в отделение, поскольку её в ближайшее время точно не будет в стране. Уже послезавтра Ира улетит из Москвы в Германию вместе с Витей, поэтому сегодняшние посиделки, своего рода, были посвящены не только дню рождению Юли, но и их своеобразным «проводам». Брюнетка окинула взглядом собравшихся: Пчёлкины-старшие, её отец, сидевшие друг напротив друга за столом, переговаривались о чём-то своём; Тамара с Валеркой, пожалуй, были единственными «активистами», поддерживающими бодрый дух праздника; Беловы, так же присоединившиеся к застолью, как ни пытались держаться, выглядели черней тучи. Детвора, в лице Фили и трёхлетней именинницы, в данный момент играла в детской, откуда периодически доносился громкий смех. Ну, хоть кому-то весело… Впрочем, стоило Ире об этом подумать, как Виктория Родионовна, подхватив свой бокал с вином, который растягивала последние часа полтора, внезапно выдала тост: — Ирочка, Витенька, я смотрю на вас и всё никак не налюбуюсь: какие вы красивые, молодые и счастливые, — слова свекрови, разносившиеся по всей гостиной, на мгновение вызвали у Белова ехидный смешок, который он, впрочем, тут же прикрыл своим кашлем, изобразив, что подавился виноградинкой. Ольга метнула в него взгляд, поджав губы, но говорить ничего не стала; а Ира, наблюдая за Сашей, подумала, что Белов, судя по всему, не собирался нажимать на тормоза в алкогольном марафоне. Больше, кажется, никто ничего не заметил, — Виктория Родионовна, глядя на них с Пчёлкиным, продолжала говорить: — Я уверена, что, какие бы трудности ни были у вас, вы всё преодолеете. И хоть сегодня день рождения нашей Юленьки, но я хочу сейчас поднять тост за вас, потому что вы — её опора; вы — её родители и её семья, а семья — это самое главное в жизни каждого человека. Витюша, ты береги Ирочку, у тебя золотая жена; Ирочка, ты знаешь, я всегда относилась к тебе, как к родной, и я буду молиться за то, чтобы там, в Германии, у вас всё тоже получилось… — Ира, сидя рядом с Витей, чувствовала, как от слов Пчёлкиной-старшей внутри всё буквально переворачивается. Было ли ей больно? Ещё бы: слышать этот тост и знать, что их семьи больше нет. Ира, может, высказалась бы уже, что они с Витей на грани развода, но она прекрасно понимала, что в этом случае у Виктории Родионовны может прихватить сердце, да и Павел Викторович, несмотря на свой закалённый характер, был человеком пожилым. Зачем их добивать и рассказывать им правду, которая никому не сделает лучше? С другой стороны, Ира понимала, что, если они будут молчать и дальше, то каждый праздник, собираясь за общим столом, им с Витей придётся разыгрывать спектакль под названием «счастливые и любящие муж и жена», специально для его родителей. Сколько это ещё будет продолжаться? Впрочем, накануне, обсуждая с Витей Юлин день рождения, Ира услышала чёткий ответ на вопрос: когда они вернутся из Германии, он обо всём им расскажет, и весь этот цирк прекратится. А пока что, сидя за столом, им приходилось играть, а все остальные, так или иначе, подыгрывали. — …даст Бог, ещё детишек родите и нас, стариков, порадуете внучатами, — завершение тоста, по мнению Иры, было более чем красноречивым, но, не успела она ещё произнести слова благодарности, как Павел Викторович, судя по всему, желая поддержать жену, внёс свою лепту: — Короче, молодёжь, горько! Садись, мать… — хорошо, что Ира не успела сделать глоток, потому что компот, который она налила себе в стакан, точно оказался бы на столе. Остальные присутствующие тоже как-то на миг выпали в осадок от происходящего. Юрий Ростиславович, уже ясно усвоивший тот факт, что дочь, несмотря ни на что, не примирилась с мужем, бросил в их с Витей сторону растерянный взгляд. Сам он, конечно, не устраивал бы подобных замыслов, но поскольку родители Пчёлкина до сих пор ни о чём не знали, то было понятно, откуда родилась такая идея. Беловы между собой обменялись мрачными взглядами, как будто это пресловутое «горько» посылалось именно им двоим. Ира, вместо тысячи слов, послала Вите всего один-единственный взгляд. И, судя по тому, что сам он тоже напрягся, сумел прочувствовать наверняка весь её настрой касательно данной инициативы. — Бать, да какое «горько», мы ж не на свадьбе… — А какая разница? Один хрен, что на свадьбе, что здесь — одна атмосфера… — Павел Викторович помнил, что Витя с Ирой, вступая в брак, не стали устраивать пышного торжества, собравшись в тихом семейно-дружеском кругу. В тот момент, они уже ожидали пополнения, потому невестка призналась, что не хочет шумных вечеринок. — Или, что, вы целоваться разучились, стесняетесь? Мастер-класс показать? — Паш… — Виктория Родионовна, хоть и не была против «горько», но, услышав последние слова мужа, залилась краской. — Ну, что ты, куда нам уже… — Мать, а чего ты краснеешь-то так? Вон, как в Великую Отечественную, провожая, целовала меня — помнишь? — Дядь Паш, а давайте! — вот от кого-кого, а от Фила Ира этого точно не ожидала. У неё, кажется, моментально полезли глаза на лоб, потому что Валерка, вооружившись рюмкой беленькой, поднял руку вверх, задорно улыбаясь. Впрочем, в глубине души она была благодарна другу за подобную «импровизацию», поскольку это здорово помогло сместить вектор внимания на свёкров. Пока Павел Викторович, воодушевлённый атмосферой, вместе с Викторией Родионовной показывал «мастер-класс», Ира, глядя на них, улыбалась, пытаясь не показывать, как внутри неё всё неимоверно жжёт. При взгляде на Пчёлкиных-старших в этот момент, она невольно вспоминала те мгновения, которые её связывали с Витей. Странная штука — жизнь: ведь, ещё не так давно, в девяносто первом, Ира не думала ни о детях, ни о браке, ни о долгой жизни до гробовой доски рядом с ним. Им просто было хорошо вместе, несмотря на подводные камни и ссоры, которые случаются у каждой пары; а теперь, будучи его женой и матерью его дочери, борясь с лейкемией и находясь в затянувшемся процессе развода… Она вспоминала их прошлое. То беззаботное и счастливое прошлое, которое у них, несмотря на свою скоротечность, всё-таки было. Невольно подумала о своём отце. Юрий Ростиславович, глядя на сватов, улыбался и вёл подсчёт с остальными, но Ире на мгновение показалось, что в его взгляде она уловила тень грусти. А потом атмосфера за столом переменилась; детвора, прибежав к ним, попросилась на улицу, и Ира, воспользовавшись возможностью, поднялась из-за стола, сказав, что хочет немного подышать свежим воздухом — заодно и за детишками присмотрит. На самом деле, это был простой способ бегства от неловкой ситуации, которая сейчас давала о себе знать. Тамара, смекнув обо всём сразу, уже хотела было подняться с места, чтобы отправиться вместе с ней, но тут произошло кое-что странное — её опередила Ольга. Белова, словно тоже желая сбежать от ненужных сейчас эмоций, переполняющих через край, как-то уж нарочито вежливым тоном предложила Ире пойти вместе. Филатова, поймав её взгляд, только растерянно кивнула — сама она уйти уже не могла, оставив Викторию Родионовну в одиночестве среди чисто мужской компании в лице Вити, Саши, Юрия Ростиславовича и Павла Викторовича с Валеркой. — Ну пойдём, — Ира двинулась к выходу за Юлей и Филей, которые, поняв, что мама и крёстная тоже идёт на улицу, тут же задорно выскочили во двор. Минутой позже, уже прогуливаясь по территории загородного дома в компании Беловой, Пчёлкина чувствовала себя более чем странно. До сегодняшнего дня она не могла припомнить ни единого момента, когда бывшая скрипачка стремилась бы остаться с ней наедине — и Ира отвечала ей взаимностью. Их увлечения и интересы никак не пересекались между собой, общих точек соприкосновения для разговоров у них не было, но сейчас, почему-то, создавалось впечатление, будто они обе сбежали из застолья по одной и той же причине. — Всё нормально? — скорее, ради приличия, нежели из интереса, спросила Пчёлкина, бросив на неё осторожный взгляд. Ольга, идя рядом с ней, горько и грустно усмехнулась, сложив на груди руки, а затем вдруг честно и прямо ответила: — Паршиво всё, — и эта откровенность продолжила череду странностей. — Скажи, вот чего мужикам не хватает? Вроде бы, живёшь по их указке, шагу лишнего не позволяешь себе ступить; ребёнка от них рожаешь и воспитываешь, а они потом на сторону уходят чёрте к кому… Ира, конечно же, слышала о том, что у Саши с прошедшей весны завелась любовница — собственно, потому Беловы на этом празднике сегодня и не излучали особой радости. Ольга, возвратившись из Майами вместе с сыном, застала своего мужа в боулинге в объятьях любовницы — и унизительней всего, по мнению скрипачки, был тот факт, что в этот момент рядом присутствовали все его друзья. Если бы она тогда не появилась, они стопроцентно молчали бы, не «сливая» своего товарища его супруге. Сама Пчёлкина, хоть и не присутствовала в тот момент, потом услышала об этом от Тамары. Теперь, вспоминая тот разговор, она готова была согласиться с Олей. Жизнь, в самом деле, непредсказуема — кто бы мог подумать, что однажды они поистине смогут понять состояние друг друга? Им обеим изменили их мужья, а теперь, находясь за этим столом сегодня, они обе были вынуждены делать вид, что у них «всё замечательно». Но если спектакль Иры был разыгран только для двух зрителей в лице свёкров, то Олин спектакль был элементом вежливости — выяснять отношения в чужом доме и на чужом празднике считалось во все времена дурным тоном. — Да кто ж их разберёт-то? — Ира пожимает плечами, не улыбаясь, не насмехаясь, а вполне серьёзно. — Мне кажется, они сами не знают, чего хотят… — Вот-вот, — Оля кивает, замечая, как Пчёлкина с обожанием смотрит на свою дочь и крестника, находя в них, пожалуй, свою отраду. Белова тоже сына, безусловно, любит, но держаться ради него одного неимоверно сложно. — На словах «любимая, прости, соскакиваю», а на деле… сплошная чёрная неблагодарность. — Каждому — своё, — Ира пожимает плечами. — После такого, конечно, сложно рядом находиться. Ладно, я-то, — брюнетка кивает в сторону дома, — у меня вся родня собралась, хочешь-не-хочешь, а надо; а ты зачем тогда себя мучаешь? Можно было обойтись без драмы… — Можно, — соглашается русоволосая. Можно было бы не прийти, но Оля почему-то пришла. Ей было интересно: может, Саша хотя бы немного прочувствует вину, находясь рядом с ней при своих друзьях теперь? Белов же, сидя рядом, только опрокидывал очередную рюмку водки и, кажется, в принципе не был настроен на то, чтобы вести дискуссии о морали. И бывшей Суриковой очень быстро надоело ждать у моря погоды — захотелось просто встать и уйти, чтобы даже не возвращаться потом. Увы, но вернуться было необходимо, — и Оля это понимала. В детстве, когда она только-только начинала учиться играть на скрипке, каждый урок давался ей с неимоверной сложностью. Руки нещадно болели; девочка просила бабушку о том, чтобы она дала ей возможность передохнуть, но Елизавета Андреевна, глядя на внучку, всегда твердила одну и ту же фразу, которая и сейчас, в общем-то, была подходящей для ситуации. Если уж играешь, то доигрывай до конца. Старушка видела в своей внучке будущую восходящую звезду, а звезда эта погасла, даже не успев толком загореться — померкла в тени жены влиятельного криминального авторитета. Негоже такой даме играть по кабакам, развлекая толпу жующих и пьющих посетителей; да и в принципе — работать. Её удел — сидеть дома, занимаясь бытом и подрастающим сыном, закрывая глаза на похождения своего муженька; а там, может, через пару-тройку лет родить ещё одного, окончательно утонув в детских пелёнках. Какая самореализация? Какая популярность? Какая, к чёрту, мечта? И смех, и грех… — Хотя, наверное, всё познаётся в сравнении, — бывшая скрипачка нарушила тишину и, вздохнув, призналась: — Я вот смотрю на тебя и думаю, выдержала бы всё то же самое или нет? Сначала — измену, потом — рак, а теперь — вот это всё… Просто хотела сказать, что ты молодец, не отчаиваешься. Я уверена, что ты выздоровеешь, тем более, что тебя, кажется, есть кому поддержать, — последние слова были своеобразным намёком, который Ира уловила сразу же, как только фраза сорвалась с женских губ. — И хоть мы с тобой подругами не были и не будем, но всё же… «Ну, сейчас вы очень похожи на подруг по несчастью» — продолжил внутренний голос Беловой. Да, вот только, это ничего не меняет, что обе прекрасно осознавали. — Я надеюсь, у тебя тоже всё будет хорошо, — произнесла Ира настолько искренне, насколько в принципе могла быть искренней с женой Саши. Если бы кто-то спросил её начистоту, то сейчас Пчёлкина ответила бы, что ей, вне всяких сомнений, жаль Белову. Она никогда не питала к бывшей скрипачке даже малейшей симпатии, но, так уж сложилось, что слишком хорошо знала, каково это — выйти замуж, родить от любимого человека, а затем узнать, что муж подло изменяет за спиной. И, как бы там ни было, никто не заслуживает подобного предательства. Право слово — лучше бы и Пчёла, и Белый просто объявили бы о своём намерении уйти из семьи, чем вот так, втыкать нож в спину, тем самым делая в тысячу раз больнее…

***

Когда день рождения подошёл к концу, а все подарки для маленькой именинницы были тщательно сложены в детской и кладовой, Пчёлкина, стоя на крыльце, смотрела на вечернее небо. Солнце уже успело скрыться за горизонтом, а звёзды только-только зажигались, проявляясь на небе маленькими серебряными точечками. Гости уже разъехались по домам, а последние из них — чета Филатовых с маленьким Филей — и вовсе не планировали уезжать далеко, отправившись за несколько домов, в своё собственное загородное жилище. Юля, не желая расставаться с Филей, хватала своего друга за руки и просила отпустить её с ними. Тома с Валеркой заверили, что присмотрят за маленькой Пчёлкой, а у родителей счастливой именинницы появится возможность ненадолго передохнуть, побыв в тишине. Как только Витя закрыл за ними, Ира, развернувшись, направилась в дом, не дожидаясь его. В гостиной, где они отмечали, помимо накрытого стола стояло ещё пианино — новое и белое, покрытое лаком. Она понятия не имела, как давно оно здесь появилось, но знала наверняка, что Пчёлкин, выбирая его, явно подумал о ней. Не то чтобы Ира прям мастерски умела играть, но порой, бывая в квартире своего отца, её тянуло к инструменту, оставшемуся ещё от мамы. И сейчас, глядя на чёрно-белые клавиши, не удержалась, подойдя вплотную. Опустилась на небольшой пуфик рядом, после чего, расслабив кисти рук, коснулась подушечками пальцев. Пианино оказалось уже настроенным, будто бы только и ждало того момента, когда к нему прикоснутся женские руки. А Пчёла, зайдя в дом и услышав звук доносящейся музыки, остановился в дверях гостиной, не спеша прерывать. Прислонившись плечом к дверному косяку, мужчина наблюдал за тем, как она играет; вслушивался и невольно вспоминал, что когда-то, приходя в гости к Космосу и Ире, когда они были ещё подростками, частенько мог застать её за подобным занятием. Тогда она была для него всего лишь сестрой его друга; вечной маленькой дамой в их компании, с тёмными косичками по бокам — всегда опрятная, с книжкой в руках и таким выражением на лице… Что вот, на ум сразу приходила мысль: правильная. Если бы кто-то спросил Витю, он бы сказал, что в их компании Ира была голосом совести наравне с Валеркой. И мог ли Пчёла тогда представить себе, что, спустя годы, станет её мужем, отцом их ребёнка, и теперь — тем, кто собственноручно пообещал её отпустить от себя? Освободить раз и навсегда. Когда мелодия затихла, он слегка похлопал и она тут же обернулась, поймав на себе его взгляд. Впрочем, на женском лице не было осуждения за то, что он «подслушивал». — Талант не растеряла, — от этих слов, с её губ сорвался тихий смешок. — Нельзя растерять то, чего нет, — в музыке она себя не видела; видела маму, которая инструментом владела в разы лучше неё самой. — И вообще, таланты на концертах блистают, а я так — самоучка, — пианино Ира осваивала, в основном, уже после смерти Евгении, пользуясь её старенькой книгой с нотами. — Ну, знаешь, кому-то медведь на ухо наступил, и даже такое — не дано. — По тебе, что ли, косолапый потоптался? Пчёлкин усмехнулся. — Ну, я б вот так, как ты, точно б не смог. — Ой, всё, — она отмахнулась, почувствовав, что краска заливает её лицо, делая его более румяным; никогда не любила излишнюю хвальбу. Витя замолчал, не став более настаивать. Какое-то время они просто молча находились в гостиной — она, сидя на пуфике, перебирала чёрно-белые клавиши, нажимая на несколько подряд, то медленно, то ускоряясь. Потом, решив оставить инструмент в покое, брюнетка вышла на балкон, вскоре услышав позади себя неторопливые мужские шаги. — Знаешь, я сегодня будто в прошлое вдруг вернулась, — Ира, нарушив тишину, грустно улыбнулась. — Вспомнила, как твои родители так же радовались на нашей свадьбе, когда мы посиделки устроили, я ещё Юлькой была беременна, а сегодня тост этот… — однако, после последних слов, улыбка постепенно сползла с лица и она замолчала. Пчёла, стоя рядом с ней, не спешил ничего говорить, просто глядя на неё. Но даже эта тишина сейчас давила и рвала на части, хоть они, казалось бы, всё уже между собой обговорили. — За тост извини, — всё же, спустя несколько секунд, сглотнув, озвучил вслух мужчина. Она покачала головой. — Всё нормально. Я же знаю, что это было от души, — Ира, сидя сегодня за столом, прокручивала прошлое в голове; а ещё смотрела на собравшихся и, ближе к концу вечера, думала, что ей хотелось бы остаться в моменте. Просто потому, что она всё ещё боялась смотреть в будущее, в котором её ждала операция. — И вообще… не каждому повезёт увидеть своих родителей такими, пусть даже в старости. Они у тебя замечательные, — это было сказано искренне и Витя знал. Она всегда относилась к ним с трепетом и уважением, а они, в свою очередь, отвечали ей тем же. Ира старалась не думать о том, как много зависит от этой поездки, но мысли, будто назло, сами лезли в голову. Там, в Германии, всё решится — либо трансплантация поможет ей, либо… всё закончится. Химиотерапия, кровотечения, выпадение волос, слабость, страх и… жизнь. Всё это закончится и больше не будет ничего. Её самой не будет. Стоило подумать о тех «счастливчиках» в статистике, для которых операция оборачивалась летальным исходом, как по позвоночнику пробегали мурашки. — Вить… можно я тебя попрошу об одном одолжении? Пчёлкин, глядя на неё, казалось, не задумываясь, ответил: — Конечно, — он был готов сделать всё, что угодно, лишь бы она ещё вот так хотя бы немного постояла рядом с ним, не пуская в ход свои шипы и колючки. — Я знаю, ты не любишь, когда я начинаю говорить подобное, но сейчас я, действительно, серьёзно, — она больше не хотела задевать его специально; просто устала. И всё, чего ей хотелось — это спокойствия. — Если со мной что-то случится… — она на миг выдержала паузу, заметив, как сжалась его челюсть. Но Витя не стал перебивать, продолжая смотреть на неё, и Ира добавила: — Пожалуйста, не оставляй моего отца одного. Я не знаю, сколько времени ещё понадобится Космосу, чтоб избавиться от его зависимости, но я боюсь, что он не справится один с ним. И его возраст тоже даёт о себе знать… — она пыталась говорить спокойно, без дрожи в голосе, но у неё, кажется, получалось плохо. Во всяком случае, едва она успела договорить, как почувствовала, что его пальцы сжали её. Больно не было, — она просто чувствовала, что он крепко держит её за руку. И ей не хотелось вырывать ладонь. — Только не надо сейчас всех этих речей, пожалуйста, — она поморщилась. — Не говори мне, что всё будет хорошо, что я вернусь… просто пообещай. Пчёлкин поджал губы. Он знал, что она вернётся — иначе быть не может. Витя попросту не видел мира, в котором Иры не существовало, и не хотел видеть. Но сейчас от него требовалось произнести всего одну фразу, и он не смолчал: — Не оставлю, — глядя ей в глаза, изрёк Пчёлкин. А после добавил, уже тише, но всё так же твёрдо: — Обещаю. Ира смотрела в ответ ему прямо в глаза, а в следующее мгновение внутри что-то щёлкнуло. Не выдержав, она просто прижалась к нему, крепко обняв за шею. Чем она руководствовалась в тот момент — ностальгией, благодарностью, или любовью, всё ещё живущей в потайных закоулках её души? Ира не хотела об этом думать; и так слишком многим была забита её голова. Хотя, в глубине души, Пчёлкина знала, что не могла оставаться в стороне, осознавая, что Витя, действительно, делал немало для её выздоровления. Она на секунду отстранилась, чтобы сказать «спасибо» — при этом её взгляд сначала упал вниз, на его губы. При этом, она заметила, что Витя весь напрягся, хоть он и старался не подать виду. Его руки в какой-то момент чуть дёрнулись вверх, чтоб прижать к себе ещё ближе, но он сдержался. От взгляда Иры этот жест, конечно же, не укрылся — она замерла. Всего мгновение, казалось бы — малость, но за эту короткую вспышку снова успела прочувствовать, пусть и отдалённо, то тепло, что раньше согревало её душу рядом с этим человеком. Человеком, который всё ещё оставался её мужем; вот только — надолго ли? «Вы же уже всё между собой обсудили, разве нет? Что происходит — то одно, то другое?» — прозвучал в голове внутренний голос. И Ира готова была согласиться с ним: да, они всё обсудили; да, она вовсе не стремится что-то вернуть, просто… Просто здесь и сейчас ей вдруг стало слишком больно от того, как у них всё обрывается. Витя замешкался, по всей видимости, уловив её заторможенную реакцию. Пчёла не спешил что-то предпринимать — боялся попросту спугнуть момент. Ему всё ещё не верилось, что Ира, пускай, может, и неосознанно, но отчётливо сделала сейчас первый шаг к нему. Он, действительно, всё ещё дорог ей. И за эту ниточку хотелось ухватиться, словно за спасительный круг, но блондин понимал, что не имеет права давить на неё снова. А Ира, втянув побольше воздуха в лёгкие, всё же нашла в себе силы отстраниться, чтобы проронить короткое, но значимое для них обоих в этот момент: — Спасибо, — после чего, развернувшись, направилась к выходу из балкона. Витя, оставшись наедине со своими мыслями, бросил короткий взгляд ей вслед. Она в самом деле это сказала. Не отцу, не Тамаре или Валерке, и не Арефьеву, который, при всей своей нормальности, теперь раздражал его одним лишь фактом существования где-то поблизости. Она сказала это ему — человеку, с которым, за последний год, ни разу не хотела поговорить откровенно без язвительных комментариев и сарказма. Значит, он всё делает правильно?.. Вот только, именно сейчас, от этого «спасибо», одновременно становилось и легче, и труднее. Но это всё ещё казалось не таким уж и важным в сравнении с тем, что она останется жива.

***

На улице стоял дикий холод — изо рта и носа вырывались клубы пара, пока Ира, выйдя из машины, шла в сторону здания фонда «Реставрация». Ещё только подъехав, брюнетка заметила неимоверное количество машин, находящихся вокруг — среди них были и тачки так называемой «братвы», с которой «Бригада» имела дела; и «милиция» со «скорой», чьи мигалки переливались в вечерней темноте среди фонарей; но, что её пугало больше всего — так это труповозка, которая стояла в стороне. Люди толпились между машинами, будто памятники, не давая нормально пройти. Кто-то перебрасывался между собой парой фраз, а кто-то, будучи не в силах выдавить ни малейшего звука, просто стоял, шокировано глядя куда-то вперёд. Ира поначалу пыталась протиснуться между ними, но уже вскоре её терпению пришёл конец и она стала пробиваться активнее. — Та дайте же пройти, — пытаясь протиснуться мимо каких-то мужчин, загородивших своим высоким ростом ей весь обзор, Ира внезапно почувствовала на своём плече чью-то крепкую хватку. Обернувшись, она увидела отца. Юрий Ростиславович, выглядя черней тучи, вздохнул и тяжёлым голосом произнёс: — Не ходи туда, дочка… — в карих глазах напротив отпечаталась какая-то излишняя обречённость. Ира, не понимая происходящего, только спросила в ответ: — Ты чего, пап? Меня Витя ждёт, — она попыталась отстраниться, но отец не хотел отпускать. Тогда Ира развернулась и в этот самый момент мужчины, стоявшие перед ней, расступились в стороны, открыв ей обзор на то, что происходило непосредственно возле крыльца фонда «Реставрация». Всего в каких-то десяти метрах от ступенек, лежали два тела, накрытые простынями. Их ещё не успели увезти — рядом находился эксперт-криминалист, который работал со следами на месте преступления, пытаясь зафиксировать всё до последнего окурка поблизости с убитыми. Ира сделала три шага вперёд и уже собиралась поднять взгляд, чтобы найти лицо Вити в толпе напротив, но вдруг зацепилась глазами за знакомый перстень на руке, выглядывающей из-под простыни справа. Сердце рухнуло вниз, дыхание спёрло, а спустя мгновение она уже оказалась рядом, рухнув на колени. Асфальт был замёрзшим, покрытым коркой льда, из-за чего кожу, даже несмотря на ткань брюк, будто обожгло, но Ира не обратила на это никакого внимания. Её пальцы потянулись к краю простыни. Отбросив её в сторону, она в один миг, казалось, потеряла дар речи и перестала дышать. Смотрела и не верила. Золотая цепь, испачканная кровью, больше не блестела, неподвижно лёжа на шее с перерезанным горлом; из уголка губ тоже виднелась тоненькая струйка крови; а большие голубые глаза, некогда весёлые и задорные, вмещавшие в себя целый мир — её собственный мир — сейчас были как битое зеркало. На застывшем зрачке словно отпечатались невидимые трещины, делая взгляд ещё более испуганным, словно бы он, в последние мгновения своей жизни, сумел заглянуть в чьи-то глаза и узнать своего убийцу. — Эй… ты чего это? — её собственный голос, прозвучавший средь морозного зимнего вечера, вмиг сделался каким-то другим. Сломленным. Хотя ей всё ещё не верилось в то, что это происходит с ними. Рука потянулась к светлым прядям волос, в которые она любила зарываться раньше, пропуская между пальцами. Некогда мягкие и тёплые, теперь они были жёсткие и холодные, а несколько прядок тоже пропитались кровью из-за того, что он пролежал на спине и под ним растеклась целая багровая лужа. Почти что замёрзшая лужа крови. — Вить, — она позвала его по имени, пододвинувшись ближе. Ткань брюк пачкалась в смеси грязи, крови и снега, но какое ей было до этого дело? Она смотрела на его лицо и не верила. И вдруг, её будто прорвало: — Пчёлкин, твою мать, открой глаза! — руки, до этого осторожно прикасавшиеся к нему, принялись трясти за плечи, надеясь, что так он сумеет прийти в себя, хотя подсознание уже начало посылать импульс, что это всё бесполезно. Он не откроет их, уже никогда. Он мёртв. Убили… — Ты уже здесь, — знакомый и ненавистный, голос Карпова перетянул её внимания всего на секунду. — Мои соболезнования. — Нет… — она покачала головой. Нет, так быть не должно; Стас не должен смотреть на неё так, будто ему впервые в жизни не поебать на чьи-то чувства и он всерьёз пытается не задеть её каким-то кривым словечком; а Витя не должен лежать здесь со стеклянным взглядом в луже собственной крови. — Извини, но ты знаешь наши порядки. Ребят, увозите, — последнюю фразу он адресовал уже работникам, которые мгновением ранее вышли из труповозки, дабы погрузить тело и отвезти его туда, где ему самое место. В морг. А уже оттуда родственники сумеют забрать его на кладбище, чтобы со всеми почестями, так сказать, сопроводить покойного в последний путь. — Стойте, — Ира попыталась помешать им, но её, казалось бы, совершенно не ставили ни во что. Двое мужчин, подняв Витю, переместили его на специальные носилки с чёрным мешком. — Нет… Он живой, слышите? Это неправда! — она бросилась следом за ними и, наверное, от безумия происходящего выбила бы к чертям собачьим носилки из крепкой хватки, но была остановлена руками, которые внезапно оказались у неё на талии, не пуская вперёд. Она брыкалась, пытаясь вырваться, но всё было без толку. — Пожалуйста! — Пойми, ты ему уже ничем не поможешь, — она развернулась, увидев рядом с собой Стаса, а в следующую секунду заместо него появилась фигура Ждановой, чьи пальцы сомкнулись прямо у неё на шее. Фонд «Реставрация», труповозка и толпа народу провалились сквозь землю, словно их и не бывало; Ира не видела никого и ничего перед собой, кроме ухмыляющегося женского лица. Пальцы на её шее сдавливали с неимоверной хваткой, выбивая весь воздух из лёгких. Она пыталась прохрипеть что-то, но, кажется, безуспешно — в глазах уже темнело, будто она вот-вот была готова отключиться.

***

Пчёле не спалось — в голову то и дело лезли мысли о сегодняшнем дне, а ещё хотелось неимоверно курить. Пока все мужчины днём стояли на крыльце и травили себя никотином, сам он, находясь в их компании, не позволил себе папироску, зная наверняка, что Ире, сидящей рядом с ним за столом, может стать не очень хорошо от запаха. Сейчас же, когда на улице была глубокая ночь, он мог себе позволить ненадолго расслабиться, но, стоило ему подняться с кровати и взять со спинки стула свой пиджак, как он вспомнил, что его пачка с зажигалкой остались внизу — он угощал Саню, а тот, уходя, оставил их на подоконнике в гостиной. Едва оказавшись в коридоре, Витя уже двинулся было к лестнице, ведущей вниз, на первый этаж, как вдруг услышал доносящийся из-за двери напротив всхлип. Он знал, что там, в другой спальне, находится Ира, поэтому, подойдя, прислушался. Всхлипы не прекращались, становясь с каждой секундой всё громче. Ему стало не по себе и он постучал, но никто не ответил — казалось, она вообще не слышала, что он стоял за дверью. — Ир, ты спишь? — и опять без ответа. Тогда, плюнув на все предосторожности, он всё же решил войти. «Я просто посмотрю — если всё хорошо, то извинюсь и уйду. Хоть не впустила меня сама, но и не прогнала же ещё, верно?» Именно с этими мыслями, мужчина толкнул дверь, входя внутрь. Она металась по кровати, будто пыталась избежать чьей-то крепкой, невидимой хватки. Пчёлкин, едва перешагнув порог спальни, понял, что дело худо — Ира хрипела, ворочаясь на подушке. Её волосы, постепенно потерявшие прежнюю густоту, раскинулись по подушке, а пальцы сжали край одеяла до побелевших костяшек. — Нет… нет, пожалуйста!.. — слова, сорвавшиеся с её губ сквозь сон, вызвали у него рой бегущих по спине мурашек. Немедля Пчёла подошёл ближе, оказавшись подле кровати, осторожно коснувшись её плеча. — Ир? — она не отреагировала. — Проснись, — Витя слегка потряс за плечо. Ира продолжала метаться, проживая какой-то кошмар в сновидении. Пчёлкин увидел, как её губы разомкнулись, словно она пыталась ухватить ими воздух, задыхаясь, и ему стало по-настоящему страшно. — Ира! Спустя несколько секунд она резко вздрогнула и подорвалась, открыв глаза. Лёгкие горели, изо рта вырывался кашель. Карие омуты испуганно посмотрели на него — казалось, она была до смерти чем-то напугана, и выглядела так, что у него закололо в груди. Не до конца понимая происходящее, она вдруг прижалась к нему и Пчёлкин, не теряясь, обнял её, крепко обхватив руками. — Это сон, всё хорошо, — шептал он, сидя рядом с ней и чувствуя, как она всем телом дрожит, будто осиновый лист на ветру. — Я рядом, ты не одна… — она судорожно дышала, пытаясь восстановить дыхание, а Витя, надеясь её успокоить, сжал чуть крепче в своих руках. Тогда она обняла его за шею, тихо всхлипнув. Пчёлкин почувствовал, как её холодный кончик носа уткнулся ему в ключицу и замер, мысленно пытаясь отогнать внутренних демонов куда подальше. Сейчас он старался не думать о том, что она прижимается к нему в одной ночной рубашке — тёплая, хрупкая и, чёрт побери, ищущая его защиты. Стиснув зубы, Пчёла терпел, ощущая, как его тело начинает понемногу реагировать весьма недвусмысленным образом — всему виной длительное воздержание, длившееся уже хрен знает сколько времени. — Вить… — Ира, похоже, стала понемногу приходить в себя, сообразив, что всё происходящее — уже не сон. Кошмар, где сначала он лежал на земле, истекая кровью, а затем её душила Жданова, отступил; в реальности же она находилась сейчас в его объятьях, прижимаясь запредельно близко. Щёки вспыхнули румянцем, уши начали гореть и она поспешила отвести взгляд. — Ты… — Ты кричала, — ответил он, заметив немой вопрос во взгляде напротив. — Что-то жуткое приснилось? — Слишком, — тихо прошептала в ответ, а в следующую секунду, отодвинувшись, скользнула к краю кровати, свесив ноги. Ступни коснулись холодного пола и Пчёлкина поднялась на ноги, направившись в ванную. Умывая лицо холодной водой, склонившись над раковиной, Ира пыталась прийти в себя, отбросив прочь мысли про окровавленный снег, стеклянные глаза Вити и собственную асфиксию, от которой она безуспешно пыталась избавиться, видя в ночном кошмаре улыбающуюся Жданову. Это было странно — ведь в девяносто первом, будучи следователем, она «подставилась» и попала в руки маньяка; ей было страшно, потому что он мог реально убить, но, всё же, кошмары после этого не мучили. Либо же быстро исчезли, забывшись в водовороте других дел? А теперь, после поступка Вики, кошмары преследовали её гораздо чаще, заставляя чувствовать то, как чужие невидимые руки душат её, желая лишить жизни. А она, будто муха беспомощная, барахтается изо всех сил, пытаясь и так вывернуться, и эдак — лишь бы выгрести. Неужели поступок Вики так сильно ударил по ней?.. «П-ф-ф, ну ты сравнила! После того психа ты целёхонькая осталась, испугом отделалась; а тут почти два дня бревном в реанимации провалялась, да ещё клиническую смерть пережила — смекаешь разницу? При твоём-то диагнозе…» Точно — ещё и про смерть потом шутила так, будто страшно совсем не было. А, на самом-то деле, было. До сих пор. Просто Ира этот страх глубоко в себя зарыла, запретив кому бы то ни было показывать, а теперь невольно показала… ему. По телу поползли мурашки, стоило вспомнить о том, какими тёплыми были его руки, обнимавшие её. Снова. Два раза объятий — слишком много для них с Пчёлкиным за последние сутки. Она уже отвыкла от подобных проявлений нежности, а сегодня, на балконе, просто… просто хотела показать, что она благодарна ему и не хочет держать зла. Потому что, кажется, впервые за последний год, Ира понемногу начинала видеть в Вите человека, а не собственника, думающего только о себе и прикрывающего собственный эгоизм так называемыми «благими намерениями». Снова, уже в который раз, зачерпнув ладонью горсть воды, Ира поднесла её к лицу, прикрыв глаза. Закрутив кран, вытерлась сухим полотенцем, висящим на крючке, и развернулась, не желая смотреть на своё отражение в зеркале, к выходу из ванной. Стоило распахнуть дверь, как она увидела на пороге Витю — он смотрел на неё обеспокоенным взглядом и, казалось, безо всяких слов излучал собой сплошное беспокойство и озадаченность. — Ты в порядке? — Пчёла, едва озвучив эти слова, мысленно дал себе подзатыльник. Дурацкий вопрос — видно же, что нет. Ира, не отводя взгляда, вдруг отчётливо увидела перед глазами снова стеклянные глаза и окровавленный снег. Её передёрнуло от ужаса — во сне всё было очень реалистично, и тот Витя Пчёлкин лежал перед ней на земле, холодный и мёртвый. А этот — тёплый и живой — был настоящим, стоя сейчас напротив неё. Если бы кто-то спросил её, она бы не смогла вспомнить, как оказалась снова в его объятьях. Просто в какой-то момент Ира поняла, что ей совершенно не хочется казаться сильной. Сейчас ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто будет сильнее, хотелось физически почувствовать себя защищённой. И мысленно убеждала себя, что только в этом крылась причина, по которой она попросила Витю не уходить, оставшись с ней, когда они снова оказались в её спальне. А он, даже не думая возражать, просто взял и остался. Позже, прижимаясь щекой к его плечу, укрытая одеялом, она не думала ни о чём. Они не разговаривали — он не уточнял, что именно её так напугало во сне, а она не хотела рассказывать и погружаться в подробности. Уже закрывая глаза, Ира сама не заметила, как обняла его руку. Витя, ещё не провалившись в объятья Морфея, чувствовал, что тело начинает понемногу затекать от неудобной позы, но, бросив взгляд на её умиротворённое лицо, — всё ещё не верилось, что она уснула, лёжа рядом с ним, — Пчёлкин не мог пошевелиться. Прикрыв глаза и вздохнув, мужчина понял, что ему, похоже, придётся провести так ближайшие несколько часов. Так и было — Ира спала, прижимаясь к его руке; Витя не шевелился, чтобы не потревожить её сон; член стоял. «Вот она — твоя карма, Пчёла» — с сарказмом протянул внутренний голос. Мужчина слабо усмехнулся, откинувшись на подушку. В этот момент он сам себе напоминал пятнадцатилетнего пацана, которого охватила внезапно буря романтики. Плевать, что неудобно; плевать, что половина его мыслей сейчас настойчиво подбрасывают самую настоящую пошлятину; она спала рядом с ним и прижималась к нему, а не к кому-то другому. От этого осознания все внутренние демоны смиренно затихали, уступая место тишине и спокойствию, а грудную клетку затапливало теплом.