Зависимые

Июль, 1995 год.

День уже подходил к концу — на первый взгляд, такой же, как и все остальные: сделав все домашние дела в виде уборки и приготовления еды, — естественно, не без помощи Натальи Ивановны — Ира сидела в гостиной, наблюдая за Юлей, которая строила башенки из кубиков. Дочка при этом время от времени бросала на неё взгляды и улыбалась, замечая на коленях у мамы пушистого котёнка, поселившегося у них почти что две недели тому назад и которого эти стены уже знали не иначе как «Тишу», «Тихона Львовича» и… «Шерстяное бедствие». Витя не полюбил домашнего питомца с той самой секунды, как тот, собственно, облюбовал его обувь в качестве временного туалета, но кого это волновало? Ира, даже видя тот факт, что Пчёлкин откровенно бесился, поджимая губы, когда «шерстяное бедствие» появлялось в поле его зрения, сразу расставила приоритеты: они с Юлей к нему в квартиру не набивались, бросать кота не собираются, поэтому Пчёлкин волен решить — либо он видит их всех, либо не видит никого. Кто-то скажет, что с её стороны это было каким-то детским капризом, но Ира так не считает. Если уж он выдвинул ей свои условия в больнице, то почему она не имеет права озвучить собственные?.. Стрелка настенных часов близилась уже к отметке девяти вечера, когда внезапно в дверь раздался звонок. — Разве у Виктора Павловича нет с собой ключей? — удивилась Наталья Ивановна. — Есть, — ответила Ира. — Это явно не он. Вы посмотрите пока за Юлей, я открою, — поднявшись с места и переложив котёнка на диван, чтобы он уже там досматривал цветные сны, скрутившись клубочком, Пчёлкина направилась к двери. Как и ожидалось, по ту сторону стоял вовсе не Витя, а Космос. Старший брат выглядел хмурым, подавленным, однако твёрдо стоял на своих двоих, что производило впечатление, будто он и впрямь трезв. Повернув ключ в замке, Ира открыла дверь. — Кос? — в тоне её голоса проскользнуло удивление. Она вовсе не рассчитывала увидеть на пороге квартиры, да ещё и в столь поздний час, своего родного брата, отношения с которым у них в последние месяцы были напряжёнными. — Привет, — Холмогоров, вынув руку из кармана брюк, опёрся ладонью о косяк. — Впустишь? — Проходи, — Ира отступила на шаг в сторону, позволяя войти внутрь. Наталья Ивановна, услышав мужской голос в прихожей, осторожно выглянула из гостиной, видимо, желая убедиться, что всё в порядке. — Я гляжу, тебя охраняют по полной, — Кос хохотнул. — Под подъездом ещё тачка с амбалами Пчёлы… Ира, метнув в Космоса взгляд, направила его за локоть в сторону кухни. Наталья Ивановна, молчаливо расценив ситуацию, вернулась обратно в гостиную к Юле. Закрыв за собой двери кухни, Пчёлкина обернулась к старшему брату. И почему-то все острые словечки из её поучительной речи выветрились, не оставив после себя ни следа, от одного взгляда на старшего брата. Космос выглядел не просто угрюмым — он был словно по-настоящему раздавленным. За все те годы, что Ира жила на свете и считалась его сестрой, она могла сосчитать по пальцам одной руки моменты, когда Космоса накрывало и ломало. Как правило, тогда становилось худо и тесно всем, но здесь и сейчас он был похож на человека, которому действительно требуется поддержка. — Чай будешь? — Чёрный, — Кос потянулся во внутренний карман пиджака, чтобы достать оттуда пачку сигарет и извлечь для себя одну папиросу. Ира, уловив это, поспешила оповестить: — Если хочешь покурить — выйди на балкон. У меня Юля в квартире, так-то, и мне самой тоже этим дышать не очень приятно, — в последнее время её организм реагировал на запах табака и дыма приступом тошноты. Она до сих пор помнит, как Витя, придя однажды из офиса, перекурил прямо перед возвращением домой, а потом прошёл мимо неё и ей стало плохо. Это не укрылось и от глаз Пчёлкина, который теперь старался минимизировать собственное курение и заботился о том, чтобы Ира не дышала никотином. Должно быть, это тоже было побочным эффектом лейкемии и слабости, с которой теперь ежедневно сталкивался её организм. Холмогоров хмыкнул и сунул сигарету обратно в пачку. Ира, набрав в чайник воды, поставила его на плиту и, достав чашки из шкафчика, опустила по одному пакетику в каждую. — Сахар сыпать? — Значит, ты с ним живёшь опять, — вместо ответа Космос вздохнул, глядя на неё. И что-то в его интонации сквозило недовольством. Она замерла на несколько секунд, а он, не услышав от неё ни слова, не угомонился: — Не, ну, а чё удивляться, этот жук везде подсуетится, — Ира поджала губы, не ответив. Не хотелось ей в принципе говорить об этом, но ждать, что брат сам оставит неприятную тему разговора, не приходилось. — Небось, спит и видит, как ты к нему вернёшься и забудешь про то, что он своё добро пихал кому ни попадя! — Спасибо, Кос, что напомнил, а то я уж забыла, — она бросила на него предостерегающий взгляд, киша сарказмом в голосе. И, спустя несколько секунд молчания, добавила: — Давай я как-нибудь сама разберусь со своей личной жизнью, ладно? А то, глядя на тебя, мне кажется, что ты на него жало точишь из-за своих каких-то вопросов. Меня не впутывай, — больше всего Ире не хочется становиться между ними, как меж двух огней. Взрослые люди, не дети в песочнице — неужели сами не разберутся? Она, во всяком случае, Космоса не просит совать нос в то, что случилось между ней и Витей, хотя знает, что его взрывной характер не предполагает вариации остаться молчаливым свидетелем в сторонке. Ну, не такой он, чтоб смолчать, коль уж задело! — Видел я уже, как ты раньше разбиралась. И как потом слезами умывалась, потому что этот гад тебя за нос водил, а мне, своему брату, ты не верила, — слова вырываются у Космоса раньше, чем он успевает прикусить язык. Видимо, забывает, что в их семье не только у него может терпение лопнуть. Ира смотрит на него с несколько секунд, прежде чем в ответ выдать: — Можно подумать, ты у нас безгрешный ангел во плоти. Давно в зеркало на себя смотрел, братец? — паузу выдерживает, глядя прямо в глаза напротив. — Нос свой в дури изгваздал до такой степени, что жена от тебя ушла. Конечно, в своём глазу бревно не видишь, а в чужом соринку разглядеть готов, — Космос смотрит на неё в ответ, сжимая челюсть, но Ира не останавливается. — И, знаешь, что? В отличие от тебя, он хоть что-то делает, а ты что сделал, чтобы хоть как-то исправить свои косяки? — добивает. Знает, что делает тем самым больно, но молчать уже не может. Он хотел услышать от неё правду? Пожалуйста — она ему её озвучила. — Молодец, блять, умная и глазастая, — Кос усмехается горько. — Добивай ещё и ты… Конечно, нахуя я нужен вообще? И друг, и муж, и сын, и брат хуёвый, такая мораль? — взгляд в неё бросает. — Всем лучше видно, чё происходит, одного меня башкой в дерьмо пихают… — Во-первых, я тебе этого не говорила, — она смотрит на него, прожигая взглядом, полным осуждения и одновременно боли. — А во-вторых, ты сам в себя дерьмо запихивал, и до того с ним свыкся, что не заметил, как упустил и жену, и друзей, и даже меня, Кос. Я — твоя сестра и люблю тебя, но я не буду молчать в тряпочку о том, что ты мудак, пока ты продолжаешь вести себя подобным образом, и поддакивать всякий раз, когда тебе хочется повысить самооценку и поверить, что ты всё ещё крутой дядька со стволом за пазухой… — Охренеть, — ухмылка Коса становится шире. — Значит, я — твой родной старший брат — мудак, а Пчёла, который тебе изменял почти год за твоей спиной — герой, нахуй? Такие у тебя приоритеты, сестрёнка?.. — Прекрати оглядываться на других; речь не о нём, а о тебе, — она разворачивается, чтобы выключить вскипевший чайник и разлить кипяток по кружкам. — Стрелки мечешь, как не в себя… — То есть, я ещё и крайний… Удружила, сестрица, благодарствую! Развернувшись, Ира ставит перед Космосом чашку с чаем, а в голове у неё отчего-то обрывок их с Витей разговора всплывает, состоявшегося почти месяц назад в палате.

— И, если ты забыл, Космос — мой брат.

— Брат? — переспросил Витя. — Хорош брат: ты в больнице, а он наркоту нюхает и даже не навещает. Я ведь прав? — в тоне его голоса появилась тень язвительности. — Он ни разу к тебе не приехал за всё то время, что ты здесь. Не потому, что у него времени нет, а просто потому, что ему, по всей видимости, глубоко поебать на то, что ты и как ты.

— Знаешь, Космос, меня поражает твоя вспыльчивость. Ты пришёл сюда, чтобы качать права и заявлять мне, что я неправильно живу, хотя ты сам забил на меня большой и огромный болт, скажешь, нет? — она всматривается ему прямо в глаза. — Пока я лежала в больнице, ты с наркотой своей неразлучен был и ни разу не навестил. Так что не нужно мне сейчас рассказывать, кто и кого удружил. Даже сейчас ты пришёл сюда не ради того, чтобы со мной побыть и спросить, как я, а чтобы свои претензии высказать, а раз так — то тебе лучше уйти. На кухне воцарилась тишина, которая длилась всего с несколько секунд. Космос сидел на стуле, глядя на неё, и, казалось, будто не верил, что взаправду услышал именно те слова, что она сейчас произнесла ему. — Вот, значит, как, да?.. — Да, — холодно чеканит Ира, ставя свою чашку на стол, сделав из неё маленький глоток. Космос к своему чаю так и не притронулся. Поднявшись на ноги, старший брат сократил расстояние от стола до двери, лишь напоследок обернувшись, чтобы сказать: — Твой Пчёла за бумажку удавится, а ты и рада, выходит, ему позволить опять помыкать собой. Дура, — последнее отбивается где-то глубоко внутри, под кожей, в районе сердца. Ира не отвечает ему ничего вслух, но когда за старшим братом закрываются двери кухни, а спустя полминуты слышится звук захлопнувшейся двери, Пчёлкина поднимает со стола чашку, наполненную чаем и выливает весь в мойку, отставляя посуду на дно с более громким и резким звуком. Подойдя к окну, она бросает короткий взгляд вниз, подмечая высокую фигуру брата с тёмной шевелюрой. Кос, выйдя из подъезда, уверенным шагом движется к собственной машине и, сев на водительское сиденье, срывается с места, освещая себе дорогу фарами в ночь. И, будто почувствовав, во дворе, спустя несколько коротких секунд, мелькает знакомый «Мерседес», подъезжая к подъезду. Одёрнув занавеску, Ира садится на стул, тянется снова рукой к чашке с чаем. Пошло оно всё к чёрту.

***

Припарковавшись возле подъезда, Пчёлкин вышел из машины и кивнул охране, находившейся в машине на своём прежнем месте во дворе. Достав из заднего сидения «Мерседеса» пакеты, Витя, поставив машину на сигнализацию, двинулся в сторону подъезда. Уже открыв дверь ключом, блондин оглянулся, прежде чем войти, бросив взгляд ещё раз на выезд со двора, где, буквально только что, увидел знакомую тачку с номерами Космоса. О том, что мог здесь делать его бывший лучший друг и по совместительству горе-родственничек Иры, Витя даже думать не хотел, — и, если бы Космос заявился на Смоленскую в тот момент, когда Пчёла был в стенах квартиры, его бы явно не пустили дальше порога, учитывая тот факт, что последние полтора года они существуют в одной бригаде, как кошка с собакой. В целом, в последнее время Витя старался чаще появляться на Смоленской, чтобы побыть с Ирой и Юлей. С тех самых пор, как они вновь стали жить все вместе под одной крышей, Пчёла лелеял надежду на то, что, рано или поздно, ему удастся реабилитироваться и заслужить её прощение. Мужчина был готов на всё, лишь бы жена и дочь остались с ним — даже согласился на то, чтобы в его квартире поселилось шерстяное бедствие.

— Тиша хороший, — Юля, держа в руках котёнка, гладила его, не переставая улыбаться.

Пчёлкин, наблюдая при этом за дочкой, невольно поморщился от услышанного прозвища. Это ж надо было — назвать этот серый комок шерсти, который за последние сутки с момента появления уже успел нагадить ему в обувь, Тишей. Учитывая тот факт, что прошедшей ночью серый комок проявил нешуточные «вокальные» способности, то подобное имя казалось какой-то формой стёба свыше.

— Доброе утро, — Ира, войдя на кухню, остановилась возле Юли и, улыбнувшись ей, поцеловала дочку в лобик. — И тебе доброе утро, Тихон Львович.

Брови Вити в этот момент взлетели вверх с невиданной скоростью.

«Ах, он ещё и Львович?..»

Дверь была не заперта — дёрнув ручку, Витя прошёл в прихожую, услышав тут же, как из гостиной доносится топот детских ножек. — Привет, принцесса, — поставив пакеты, Пчёла подхватил дочку на руки и поцеловал в щёку. Теперь, каждый раз возвращаясь домой, он радовался, потому что знал, что, стоит ему появится в прихожей, как его маленькая копия тут же бросится к нему с объятьями. Витя очень хорошо помнил те месяцы, когда он был вынужден возвращаться в пустую и пыльную квартиру или вовсе оставаться в офисе на диване в кабинете, потому что находиться здесь в одиночестве было сродни пытке. Каждый уголок здесь дышал его воспоминаниями об Ире и Юле, и теперь, когда они вернулись, он был намерен сделать так, чтобы они больше не уходили. Наталья Ивановна выглянула следом из гостиной. — Добрый вечер, Виктор Павлович. — Добрый, — Пчёлкин кивнул и опустил Юлю на пол. Девчушка тут же потянулась к пакетам, стоящим на полу — в свои почти три года Пчёлкина-младшая обладала немалым любопытством. — А где Ира? — Она на кухне, — Наталья Ивановна указала кивком головы влево и Пчёла, пройдя на пару шагов вперёд, увидел, что за прикрытой дверью зажжён свет. — Кажется, что-то случилось… Я слышала ссору… — при этих словах, Витя метнул на неё взгляд и женщина смолкла, пытаясь подобрать слова. — Видимо, она захотела побыть одна, потому что всё ещё не вышла… Ну, раз уж вы пришли, тогда я пойду. Пока, Юленька. — Пока, — Юля помахала Наталье Ивановне ручкой, а Витя, кивнув, полез во внутренний карман. Выудив несколько купюр, Пчёла сунул их в руки женщине. — Спасибо, до свидания, — Наталья Ивановна кивнула, приняв от него свою честно заработанную долю, и Витя спустя несколько секунд закрыл за женщиной дверь, повернув ключ в замке. — Падём играть, — Юля, ухватившись за его ладонь, хотела потащить в комнату. Витя, подхватив дочку и пакеты, двинулся в гостиную.

***

Уже перед сном, стоя возле зеркала и расчёсывая волосы, Ира всё ещё не могла выбросить из головы ссору с Космосом. Проходя расчёской по прядям, Пчёлкина смотрела в собственное отражение в зеркале, слыша, как в голове, будто стая жалящих насекомых, вертятся ядовитые мысли, портящие ей настроение. Если бы её попросили описать себя одним словом, то сейчас она, совершенно не задумываясь, ответила бы «лампочка». Та, которая пыталась светить как можно ярче, не обращая внимания на окружающих, но чей свет постепенно угасал, а теперь и вовсе догорел, оставив жалкую тень прежней себя. Она больше не светилась изнутри, она практически всё теперь делала через силу. Каждый её новый день был испытанием. Ира пыталась держаться, но она видела, что с ней происходит — и не могла не думать об этом, даже когда отвлекалась. Воспоминания о том, что ещё совсем недавно она едва не умерла, снова и снова возвращались к ней, стоило остаться наедине, в особенности — в ночное время суток, превращаясь в кошмары, после которых она вздрагивала, просыпаясь в холодном поту. Ей снилось, будто Жданова нависает над ней и душит, не давая вдохнуть даже крупицы воздуха — душит и смеётся или шипит о том, что она, в отличие от неё, здоровая и полноценная, и сумеет дать Пчёлкину всё, что нужно. Более абсурдный кошмар, пожалуй, и не придумаешь, но её подсознание, видимо, так справлялось со стрессом. Ира немало думала ночами. В особенности — о том, что Вика так и не понесла своего заслуженного наказания. А ведь она, как следователь — пускай и в прошлом — должна была бы поступить по справедливости. Если помочь преступнику избежать наказания, то автоматически становишься соучастником, вдобавок ко всему — что, если однажды Вика опять решит напомнить о себе? Что, если из-за того, что Ира бездействовала, окажется в опасности ещё чья-то жизнь? И вместе с тем… рассказать? Заявить во всеуслышание о том, что случилось, чтобы все, вплоть до последнего дежурного, — памятуя о том, какую репутацию она имела некогда среди коллег, Ира не испытывала сомнений в скорости распространения информации и слухов — знали о том, что ей изменил её собственный муж? Изменил со Ждановой. Допросы, следствие… Разве это — то, что необходимо в её состоянии? Своими словами Космос только лишний раз подлил масло в огонь, заставив её вновь столкнуться с этими мыслями. Нарочно ли он это сделал или нет — значения не имело, но его слова вновь оживали у неё в голове, звучали по кругу, повторяя последнее. Дура. Дура, дура, дура!.. Снова проведя расчёской по прядям, Ира на мгновение опустила взгляд на свою руку и почувствовала ком в горле. На зубцах был целый клок волос — за своими собственными мыслями она даже не заметила, как счесала его. То, что некогда роскошные и длинные волосы теперь выпадали такими клочками, тоже было частью её новых будней. Каждый вечер, стоя возле зеркала и глядя на своё отражение, она пыталась настроиться на то, что это временно, что это пройдёт, но всякий раз, видя клочок волос, её передёргивало изнутри. И сейчас, сняв его с зубцов, Ира с силой сжала в кулаке, прислонив вторую руку ладонью ко рту. Слёзы подступили к горлу — одним движением она дёрнула ручку крана, чтобы открыть воду. Сунув пальцы под струю, всё ещё сжимая в другой руке клок волос, она облокотилась о мойку, давясь слезами. Длилось это недолго — примерно спустя пару минут, умыв лицо холодной водой и вытерев полотенцем, Ира ещё раз бросила взгляд на своё отражение. Бледная кожа, слегка покрасневшие, припухшие от слёз глаза и нос — холодная вода немного помогла успокоиться, но полностью скрыть следы своей слабости не получалось. Хотелось как можно скорее оказаться в спальне и, закрывшись там, рухнуть на кровать, после чего можно будет уже не сдерживаться, уткнувшись лицом в подушку. Выбросив клок волос в урну, осторожно открыла дверь, прислушиваясь к звукам. В квартире уже стояла тишина — Юля уснула ещё минут сорок назад, свет не горел ни на кухне, ни в гостиной. Может, Витя тоже уже спит или сидит у себя в кабинете? Впрочем, какое ей до этого дело? Не успела она толком подумать об этом, как раздался его голос с дивана: — Всё нормально? Ира, только переступив порог гостиной, идя в спальню, на мгновение вздрогнула от неожиданности, повернув голову в его сторону и выпалив: — Да… Пчёлкин, уже лёжа на диване, уловил в свете луны заплаканный взгляд и напрягся. — Ты плакала?.. — он приподнялся на локте, глядя на неё. — Неважно, — она хотела было развернуться, чтобы пойти уже в спальню, но Витя, осев на диване, остановил её: — Ир… В гостиной повисла тишина. Он не знал, в общем-то, что сказать, но глядя на неё сейчас, такую заплаканную, чувствовал, как внутри что-то начинает протяжно ныть. От осознания, что ей плохо — хотя он, в общем-то, старался во всём идти ей на уступки и делать только так, чтобы ей было хорошо. Поднявшись с дивана, он осторожно приблизился к ней. Ему хотелось обнять её, хотелось, чтобы она просто расслабилась и перестала держать лицо — в особенности перед ним, потому что он не тот, кто будет верить её маскам. Даже если она изо всех сил пытается держать их на лице, он знает, что за ними скрывается человек, который разваливается на части от боли. А Ира, глядя на него в этот момент, сама не поняла, почему застыла на месте — ноги будто приросли к полу. Где-то в глубине души, она чувствовала, что он хочет её поддержать, но подсознание живо рисовало руку Ждановой на его лице, её губы на его щеке, и даже его прямой взгляд, обращённый к ней, не мог стереть этого. — Не надо, Вить… — когда его рука потянулась к ней, коснувшись её запястья, Ира отвела собственную руку в сторону, оборвав мимолётное прикосновение. — Жалость — это самое худшее, что можно испытывать по отношению к человеку. Пчёлкин, услышав эти слова, на мгновение сжал челюсть. — Это не жалость, — тон его голоса был упрям. — И ты это прекрасно знаешь, — она отвела взгляд вниз, не желая смотреть ему прямо в глаза, и Пчёлкин сделал шаг ближе, добавляя: — Ир, я… Едва он сделал этот шаг, она сама отступила на шаг назад и выставила вперёд ладонь. — Ты обещал мне, — Пчёлкин, глядя на неё в упор, закусил изнутри щеку, но дальше давить не стал. Действительно, он обещал, что не станет трогать её и давить, но, стоя сейчас на этом месте, прямо напротив неё, приходил к мысли, что просто наблюдать за тем, как она мучается, тоже не выходит. — Извини, — чуть приподняв руки в невинном жесте, проронил он. — Я не хочу давить на тебя. Просто знай, что, если захочешь поговорить, ты всегда можешь прийти ко мне; да даже если просто молчать… только не закрывайся в себе, хорошо? И в этот самый момент Ира почувствовала, как что-то внутри неё дрогнуло. Но она, конечно же, запретила себе показывать это и уж тем более потянуться к нему навстречу. — Спокойной ночи, — коротко проронив в ответ, она развернулась и скрылась за дверью спальни, оставив его одного в гостиной. Витя, глядя ей вслед, не стал останавливать и настаивать, но, когда за ней закрылась дверь, шумно втянул носом воздух и глянул на часы. Стрелки показывали только начало одиннадцатого. Заглянув в ванную, чтобы умыться и почистить зубы перед сном, Витя обнаружил в урне клочок волос и всё понял без слов. Несколько секунд он смотрел на него, сжав руку в кулак, а затем бросил взгляд на собственное отражение в зеркале. Когда, погасив в ванной свет, он снова вернулся в гостиную, из-за двери спальни до него донеслись её всхлипывания. Подойдя ближе, мужчина на секунду застыл, думая, стоит ли войти внутрь, и всё-таки не вошёл. Осев прямо на пол рядом с дверью, Пчёла прислонился спиной к косяку, не спеша что-либо говорить. Спокойной, кажется, эта ночь не будет.