Зависимые

Егор, как и обещал, довольно быстро приехал к матери, уже спустя полчаса припарковав машину во дворе её дома. Это был обычный спальный район Москвы, с пятиэтажными домами, в одном из которых прошло его детство. Открыв подъезд, Арефьев поднялся по лестнице на второй этаж и, остановившись перед дверью, нажал на звонок. В прихожей послышались знакомые шаркающие шаги — мать ходила по квартире всегда исключительно в тапочках, а мгновение спустя дверь открылась, и перед ним предстала Ада Николаевна. Она была женщиной пухлощёкой, полноватой, но в её голубых глазах, глядевших на сына, всегда плескалась искренняя материнская любовь. — Егорушка, — вот и сейчас, увидев его, она улыбнулась и заключила сына в крепкие объятья. — Заходи, родной… — Что-то случилось? — Егор не понимал происходящего, но всё же зашёл, переступив порог и прикрыв за собой дверь. По телефону голос у матери был несколько взволнованный, поэтому мужчина всю дорогу строил догадки. — Случилось, — женщина кивнула. — Я пирожков твоих любимых напекла, с вишней. Давай, проходи на кухню… — Мамуль, серьёзно? Я ж уже не маленький мальчик, которого ты зазывала домой пирожками пообедать, — Егор чувствовал себя как-то неловко. С одной стороны, он понимал, что в женщине, скорее всего, говорит просто желание побыть вместе с сыном, а с другой — он вспоминал, как говорил с Ирой во дворе, и как сорвался, будучи вынужденным, потому что посчитал, что что-то случилось. А тут, оказывается, нужна всего лишь помощь по поеданию хлебобулочных изделий. — Ну, сынок, неужели у тебя не найдётся для родной матери времени? Мы с тобой так редко видимся, ты постоянно на своей работе… Эти слова заставили его почувствовать внутренний укол вины. Ада Николаевна сама растила его, не жалея сил, ставила на ноги, а теперь просто хотела увидеть его, поговорить. И Егор не имел права отказывать, потому что это — его мама. Единственный человек, который у него остался. — Прости. Конечно, для тебя у меня всегда найдётся время, — услышав это, женщина улыбнулась. — Пойдём пить чай. На кухонном столе уже стояла большая корзинка с пирожками, две чашки и чайник на специальной подставке, из носа которого валил пар. Везде было чистенько, аккуратно — Арефьева-старшая любила поддерживать порядок, к чему с раннего детства приучила и собственного сына. Следующие полчаса Ада Николаевна беспрестанно подкладывала ему пирожки, сетуя на то, что её сын совсем исхудал. Егор, улыбаясь, пытался объяснить, что в него не влезет столько, сколько она напекла, но женщина даже слушать ничего не хотела. Когда-то в детстве, когда он был ещё совсем мальчишкой, мог учуять их аромат ещё только зайдя в подъезд, а потом, разувшись, броситься на кухню, хватая со стола ещё горячий, только-только снятый из противня пирожок. Женщина, бывало, пыталась остановить сына, сказать, что надо хоть чаю налить, но Егор только качал головой, заявляя, что так вкуснее. — Сынок, я с тобой поговорить хотела, — когда, наконец, она произносит это, Егор слегка напрягается, глядя в ответ. — О чём? — О тебе. Ты меня прости, что я эту тему вот так поднимаю, но я переживаю за тебя, — материнское сердце разрывается на части, когда женщина вспоминает о том, что, в свои года, её сын всё ещё не открылся никому после трагедии и развода. — И я, как никто другой, знаю, что значит замкнуться после горя в себе, не подпуская никого… — Мам, — Егор хотел свернуть эту тему, понимая, что этот разговор опять может надавить на былые раны. Но Ада Николаевна не стала умалчивать, продолжив: — Нет, послушай. Я никогда тебе этого не рассказывала, но сейчас скажу, — в её взгляде была такая решимость и немая просьба выслушать, что Егор застыл, не перебив. — Когда умер твой отец, я думала, что умерла вместе с ним. Нет, конечно, у меня есть ты — мой сын, я тебя очень люблю и, если бы тебя не было, я бы не смогла пережить всего того, что тогда чувствовала, но… Я закрылась в себе, понимаешь? Я отказывалась подпускать к себе кого-то, полагая, что тем самым предам память о твоём отце, которого очень любила. Правда, любила. Но время шло, эта любовь не исчезла, просто стала другой… А годы прошли впустую. И когда я поняла это, я пожалела о многом. О том, что у тебя не было примера мужчины перед глазами; о том, что я сама не позволила себе никого полюбить и не позволила себе быть любимой с кем-то другим — потому что на самом деле это не было бы предательством, слышишь? Жизнь — она очень многогранна, она очень непредсказуема. Она может быть жестокой, может быть несправедливой, но нет ничего хуже, чем человек, который сам отказывается от своего счастья и не пытается ничего сделать, чтобы обрести его. Я знаю, ты любил Женю с Лизой, но… — Мам, пожалуйста, хватит, — Егор почувствовал, как при упоминании их имён что-то кольнуло внутри. На глазах у Ады Николаевны появились слёзы. — Егорушка, но ведь ты живой. Я уверена, она тоже уже пошла своей дорогой, а Лизоньку никто не вернёт… Ну, что мне прикажешь делать? Я смотрю на то, как мой сын один — и у меня сердце кровью обливается. Ну неужели рядом с тобой нет ни одной женщины, которая тебя заинтересовала бы? — Мам, — Егор не повышал голоса, просто посмотрел ей в глаза, надеясь, что она перестанет плакать. Он ненавидел её слёзы больше всего на свете, особенно ненавидел те редкие моменты, когда сам становился их причиной. За последние четыре года мать не единожды пыталась с ним поговорить о том, что нужно создать семью, нужно ещё завести ребёнка, но Егор всё время уходил от этих разговоров. Не был готов. Не чувствовал. И не видел. — Прости. Я знаю, ты просил больше не говорить об этом, но я не могу смотреть, как ты задыхаешься один. Хочешь, я тебя познакомлю с кем-нибудь? У соседки за стенкой, вон, внучка приехала погостить, поухаживать за ней, молодая и красивая… — Мамуль, послушай меня, — Егор, поднявшись со стула, присел перед ней на корточки, взяв её за руку. — Со мной всё хорошо. Я не закрылся в себе, я живу дальше. Да, у меня нет отношений, но не нужно мне никого искать, я сам справлюсь с этим. И пообещай мне, что ты больше не будешь из-за этого плакать, иначе я сам подумаю над тем, чтобы найти кого-то для тебя, — он утёр слезу с её щеки, глядя на неё с теплом и заботой. Ада Николаевна отмахнулась. — Да конечно, очередь женихов прямо под окнами выстроится… — Выстроится, — подтвердил Егор. — Потому что ты у меня, мамуль, ещё не старушка. — Песок уже сыплется, подметать скоро придётся… Как ты у меня один-то останешься, если со мной что случится? — Так, ну всё, перестань, — ему не нравился подобный настрой, пусть даже в шутку. — Ничего с тобой не случится. Главное поменьше накручивай себя. Ада Николаевна на это ничего не ответила. Она понимала, что Егор, конечно, уже давно взрослый и самостоятельный мужчина, но ей хотелось, чтобы у него появилась семья. Хотелось ещё увидеть внуков, понянчить их — разве это плохо? Даже если когда-то её сын женится и вновь станет отцом, никто не запретит ему помнить Лизу, приходить на кладбище, но живые должны жить и думать о живых, а не о мёртвых. Сам Егор, глядя сейчас на мать, пытался улыбнуться, подбодрить её, но в глубине души понимал, что она права. Он уже пытался двигаться дальше, прямо сейчас — вот только говорить об этом не стал. Не знал, какую реакцию у неё вызовут его слова о том, что женщина, которая ему понравилась, сейчас находится на лечении — это раз, а два — имеет штамп в паспорте и мужа, который отказывается от развода. Ну, а вишенкой на торте станет деталь, что этот муж — его собственный начальник. Зачем её нервировать этим всем? Нет, не время. Да и… отношений-то с Ирой у них никаких нет. Возможно, пока нет — вспоминая её обещание всё же сходить куда-нибудь вместе, Егор в глубине души тешил себя надеждой, что, когда наступит этот момент, он сможет изменить что-то в их жизнях. Кто знает — может, у него появится шанс на что-то большее?..

***

В отделении пахло медицинским спиртом, лекарствами и какой-то горечью. Даша шла по коридору, держа в руке пакет, в котором была упакована свежая творожная запеканка. Бывшая Старкова долго думала над тем, чтобы решиться и прийти к Ире, поговорить, и вот, сегодня, наконец, созрела для этого разговора. Через Тому Даша узнала, что Ире сейчас нужно побольше белка, поэтому решила приготовить ей свою фирменную творожную запеканку. Не идти же в больницу навещать с пустыми руками? Остановившись у двери палаты, брюнетка постучала. Услышав слабый знакомый голос, она потянула ручку вниз, толкнув от себя дверь. Ира лежала на кровати — бледная, уставшая и выглядела как человек, который проходит через откровенный ад в своей жизни. Через боль и страх, что каждый последующий день может стать последним. На мгновение Даша, глядя на неё такую, поймала себя на мысли, что не знает, какими словами можно поддержать в такой ситуации. Да и нужна ли Ире её поддержка, учитывая то, что она пришла сюда, чтобы поговорить о другом? — Привет. Можно к тебе? Пчёлкина, повернув голову, увидела невестку и слабо кивнула. — Привет. Заходи. Даша подошла ближе, устроив пакет на тумбочке рядом с кроватью. Ира, увидев его, слабо улыбнулась. — Вы решили меня все закормить едой? У меня выбор теперь богаче, чем в ресторане. — Я вижу, — Даша чуть улыбнулась, заметив рядом ещё один пакет. — Наверное, Витя постарался, навещает тебя? — Можно сказать и так, — подумала Ира, а у самой в голове прокрутилось воспоминание нескольких часов назад.

— Ну, как вы себя чувствуете? — приветливый голос медсестры, вошедшей в палату, разрезал тишину.

Ира обернулась, по привычке улыбнувшись и оттолкнув плохие мысли из своей головы.

— Спасибо, всё хорошо.

— Это замечательно. А вам тут просили передать, — она улыбнулась, ставя пакет на тумбочку.

Ира заглянула внутрь и увидела там свой любимый апельсиновый сок, фрукты — яблоки и апельсины, а ещё — плитку шоколада. Её любимого — чёрного.

— А кто просил?

— Сказали, от мужа, — медсестра улыбнулась. — Только шоколад понемногу лучше, доктор разрешил Вам в небольших количествах.

— Конечно, спасибо, — Ира кивнула, подумав о том, что её аппетит сейчас, увы, навряд ли позволит ей побаловать себя шоколадом, но вот сок, пожалуй, она выпьет с удовольствием.

В голове промелькнула мысль позвонить Вите и сказать спасибо — просто, по-человечески. Заодно, может, извиниться за то, что наговорила ему тогда в больнице — ведь, если она первой скажет ему, что погорячилась, он тоже скажет, что был неправ? Вспылил. И не станет ничего предпринимать касательно Юли.

Прислонив трубку к уху, Ира прислушалась. Гудки шли, но на том конце провода никто не ответил. И, когда вызов оборвался, она почувствовала вдруг укол внутри.

«Позвонила? А он занят, ему не до тебя» — произнёс внутренний голос. — «Может, сейчас находится в обществе какой-то красотки или той же Ждановой. Ты же ему сказала, что он тебе не нужен…»

И Ира не стала перезванивать, не попыталась связаться ещё раз.

Но если бы она всё же дозвонилась ему, то Витя не стал бы скрывать, что он не передавал ей ничего в больницу.

— Как у вас, потепление? — в последнее время она мало с кем общалась, только с Томой изредка. Все мысли в голове были забиты собственными переживаниями о рушащемся браке с Космосом. — Нет. Но давай не будем о нём, — Ире не хотелось выслушивать опять, на сей раз, от невестки, что её муж переживает за неё и хочет всё наладить. Вообще не хотелось, чтобы кто-либо вмешивался в их отношения. — Извини. — Лучше расскажи, как ты. Как там Космос? — за всё то время, что Ира лежит в больнице, она ни разу не видела своего брата. Упоминание о нём вызвало у Даши паузу, которую она выдержала в молчании, прежде чем ответить: — Наверное, ему хорошо сейчас, — в тоне её голоса промелькнула тень сарказма. — Но, если честно… Я тоже не хотела бы говорить об этом, но понимаю, что не сказать не получится, — Даша опять замолчала, и уже более ровным тоном добавила: — Я с ним развожусь, Ир. В палате повисла тишина. Эти слова не были для Иры новостью — она прекрасно знала, что брак её брата рухнул в тот момент, когда он возомнил себя бессмертным и на полной скорости чуть не отправился на тот свет, с порошком во внутреннем кармане пальто и в крови. Обидно ли ей было узнать, что родной брат чуть не погубил себя? Да. Понимала ли она Дашу? Навряд ли. Не потому, что не хотела, а потому, что не была на её месте. И не могла прочувствовать всего, что испытывала она. Ира знала, что Даша мечтала о семье. Хотела родить ребёнка. Видела, как та смотрела на Юлю или Филю и чувствовала, как глубоко в ней сидит та боль — потому что она не могла забеременеть. И тот факт, что Космос подсел на наркотики, что он чудом выжил в аварии, в которую попал из-за кокса — не мог пройти бесследно. Слишком большой страх, слишком большой риск. Но всё же не могла не спросить: — Ты окончательно всё решила? Даша грустно улыбнулась. — Считаешь, в моей ситуации можно дать задний ход? — в голосе ещё звенели отголоски боли, которые были не понаслышке знакомы самой Ире. — Даш, — голос Пчёлкиной не был пропитан ни болью, ни сожалением. — Я знаю, каково это — сжигать мосты там, где ещё недавно всё казалось хорошей сказкой. Космос не святой. Да, я его сестра, но я не собираюсь защищать его или оправдывать, потому что он взрослый человек. И потому что я знаю, что нельзя позволять кому-то вмешиваться в личную жизнь со своими советами, взглядами и прочим. Вы оба для меня не чужие люди, поэтому разбирайтесь друг с другом сами, я только хочу сказать, что мне не хотелось бы, чтобы ты рвала общение с остальными, в том числе — и со мной. Если ты решила, что разводишься, то никто не вправе тебя за это осудить. Но если ты решишь дать второй шанс, то это должно быть только твоим выбором, ничьим больше. Даша снова улыбнулась — на этот раз по-настоящему. Когда она шла сюда, то, если честно, успела себе представить в голове их непростой разговор. Думала, что Ира, действительно, будет защищать Космоса, как его сестра, будет твердить, что её брат всё же не изменщик, а просто оступившийся человек, но нет. И это удивило бывшую Старкову. Впрочем, она понимала, что за эту мудрость Ира расплатилась собственными рухнувшими иллюзиями. — Спасибо тебе. За то, что понимаешь и не осуждаешь. Ира только едва заметно улыбнулась в ответ.

***

Они ещё немного поговорили, после чего бывшая Старкова, попрощавшись, ушла, пожелав Ире держаться. Пчёлкина заверила, что скоро надеется выписаться из больницы, стараясь не показывать того, как плохо на самом деле чувствовала себя в этот момент. И это плохое самочувствие не покидало её ещё на протяжении получаса после того, как за невесткой закрылась дверь. Она ворочалась в постели, хотела уснуть, но всё никак не получалось. Слабость в теле была уже привычной, сонливость и тошнота отступали после приёма химии, но прошло уже несколько часов, как у неё забрали капельницу с раствором, а легче не становилось. Откинув одеяло в сторону, Ира поднялась с кровати, чтобы позвать медсестру или врача, но, стоило ей в очередной раз перевернуться набок, живот прострелило такой болью, что она вскрикнула, зажмурившись. Такого раньше точно не было — и это явно ненормально. Боль была резкой, словно кто-то проткнул её лезвием ножа, всадив под кожу по самую рукоять. Расплывчатый взгляд уловил очертания кнопки рядом с кроватью. Она потянулась к ней и успела только нажать, как боль снова нахлынула — и на этот раз с двойной силой, так что в глазах потемнело. То, что произошло дальше, помнила смутно — крик медсестры; чья-то рука, коснувшаяся её запястья — тёплая, как у мамы в детстве; и голос Якова Моисеевича, который звучал будто за какой-то пеленой, едва-едва пробиваясь в её сознание. — Срочно готовьте третью операционную! — а потом она как-то упустила тот момент, когда оказалась на каталке. Тело пробивал озноб — хотелось накрыться одеялом и уснуть. Кажется, рядом с ней кто-то бежал, все суетились. А Ира лежала на каталке и смотрела в потолок, не улавливая очертания лампочек, расплывавшихся перед глазами. И когда боль в третий раз ударила в живот с такой силой, она отключилась.

***

В квартире на Профсоюзной царила тихая атмосфера. Юрий Ростиславович, сидя за столом, держал в руке газету, время от времени бросая взгляд на внучку. Юля сидела на полу, в окружении своей плюшевой армии игрушек, которую ей обеспечили взрослые за последние несколько дней. Тут был и заяц, и медведь, и даже панда. Маленькая Пчёлкина радовалась такому пополнению, однако, всю эту радость слишком быстро смывало волной — так, что даже мороженое, которым деда Юра накормил её сегодня после обеда, не подняло настроение. — Деда, — её голос прорезал тишину, мгновенно заставив академика обратить внимание на малышку. — Деда, а когда мама будет? — вопрос заставил почувствовать, как сердце в груди сжалось от накатившей волны боли. — Солнышко, маме пришлось ненадолго уехать. — А ненадолго — это сколько? — Юля смотрела на него в ответ, и Юрий Ростиславович невольно видел в ней взгляд Иры. С такими же пытливыми глазами дочка в детстве засыпала их с женой вопросами, а покойная Евгения всегда с улыбкой и неустанно отвечала на каждый, даже самый незначительный из них. И хоть Юлины глаза были голубыми, как у Вити, но взгляд был Ирин. — Это скоро. Она скоро вернётся, — мужчина попытался вложить в эти слова всю свою веру в то, что именно так и будет. И когда ему показалось, что Юля почти поверила, сердце надорвалось от тихого, детского признания: — Я скучаю, — то, как при этом она прижала к себе свою любимую плюшевую пчелу, только ещё больше подтвердило эти слова. Юрий Ростиславович отложил газету в сторону, поднялся со стула и подошёл к внучке, присев рядом на корточки. — Я тоже по ней скучаю. Но знаешь, что? Мама каждый день думает о тебе, и очень сильно тебя любит. — А она тоже скучает? — Очень. Знаешь, как сильно? Вот столько! — он разводит руки широко-широко в стороны. — Больше неба! Юля улыбнулась сквозь грусть, прижав пчелу ближе к себе. — Я ей цветочек нарисую. — Отличная идея. А потом мы с тобой ещё поиграем. Хочешь построить замок из кубиков? Чтобы мама, когда вернётся, ахнула! — Юрий Ростиславович тоже улыбнулся, пытаясь не выказать внучке своего беспокойства. Девочка кивнула. — Хочу. Только сначала нарисую, — и, поднявшись на ноги, малышка побежала в комнату, где лежал альбом и карандаши. Холмогоров-старший, проводив её взглядом, вздохнул. Он знал, что ему изначально не нравилась эта идея — скрывать от Юли правду об Ире, но понимал, что дочь просто не хотела пугать внучку. Она слишком маленькая для того, чтобы понимать всю степень серьёзности заболевания, с которым столкнулась Ира, но вопросы, которые уже сейчас сыплются, как из рога изобилия, будет невозможно остановить потом. Чем старше она будет становиться, тем больше будет спрашивать. И хорошо бы, если бы Ира действительно в скором времени вернулась домой.

***

В квартире стояла тишина. Пчёлкин, разувшись в прихожей, прошёл в спальню и, не включая свет, рухнул на кровать прямо так, в пиджаке, рубашке и брюках. Ему было плевать на то, что ткань помнётся; на то, что надо было бы встать, переодеться и пойти в душ — он чувствовал себя выжатым лимоном. Без сил. Без эмоций. Единственная эмоция, которая в нём была сейчас — эта тихая, жгучая ревность. Ревность к тому, кто подкатил к его жене за его спиной. К тому, кому она улыбалась так, как уже давно не улыбалась самому Вите. Чёрт бы побрал этого Арефьева — и на кой хрен он заявился к ней в больницу? Пчёлкин не понимал, как ему повести себя в данной ситуации. Он вдруг ясно осознал, что она может обратить внимание на другого. Всерьёз. И если это случится, то Витя, скорее всего, потеряет её. «А разве ты не потерял её уже? Она подала на развод, она сказала тебе, что не хочет оставаться твоей женой. Что ещё тебе надо?» Витя не верил. Всё это время, пока он не увидел её с Арефьевым, Пчёла думал, что в Ире говорит злость, обида, принципиальность. Он полагал, что она просто хочет, чтобы он мучился, чтобы он страдал так же, как она сама, жалея о своей измене. И он жалел. Жалел так, как никогда и ни о чём в своей жизни не жалел. Порой ему казалось, что он готов взвыть на луну от этой тоски, которая накатывала на него в стенах квартиры на Смоленской площади. Сказать, что Вите не хватало жены и дочки — не сказать ничего. Он задыхался здесь без них, среди полок, успевших покрыться пылью; среди воспоминаний, дышавших на каждом шагу. Ему было трудно находиться здесь, но каждый раз он возвращался сюда. И каждый раз пытался представить себе, что однажды, переступив порог квартиры, снова увидит их — своих девчонок. Юля выбежит к нему навстречу, радостно вскрикивая «Папка!», а Ира выйдет следом, прислонившись плечом к стене с улыбкой. Витя подхватит дочку на руки, поцелует в лобик и назовёт принцессой, а потом подойдёт к жене и поцелует уже её — в губы. Картинка оживала перед его глазами, будто настоящая. Он поворачивал ключ в замочной скважине, переступал порог, а там — ничего. Только пустота и темнота — холодная и бездушная. Перевернувшись на кровати, Витя улёгся на свою подушку, прижав к себе подушку Иры. Так, будто надеялся отыскать на ней её запах шампуня с кокосом. Вдыхал, вдыхал — ничего. Только пустота. И чем больше было этой пустоты, тем сильнее саднило сердце. Витя не знал, сколько времени он пролежал вот так, наедине с разъедающей его тишиной, но в какой-то момент он вырубился. Просто закрыл глаза и уснул — сон был не слишком глубоким, поэтому, когда по спальне прокатился звонок телефона, мужчина быстро проснулся. Бросив взгляд на часы, он почувствовал накатившую волну холодной злости. Пчёла готов был обматерить щедрым трехэтажным того, кто надумал его разбудить в час ночи. Дотянувшись до мобильника, Витя не гадал, кто будет на том конце провода, — даже не взглянул на экран — просто сразу нажал «ответить». Но, уже спустя пару секунд, весь его сон как рукой сняло, а те маты, которые подсознание приготовило для ночного нарушителя его сна, мигом выветрились из головы. — Виктор Павлович, у вашей жены открылось внутреннее кровотечение. Её только что прооперировали, она находится в реанимации, — голос дежурной медсестры с поста, которую попросили позвонить ему, слегка дрожал, впрочем, дальше Витя уже не слушал. Всего два слова — «кровотечение» и «реанимация», а душа ушла в пятки и он ощутил страх. Тот самый страх, который проникал глубоко, задевая внутренние органы. Тот самый страх, который шептал на ухо, пока он вёл машину, что внутреннее кровотечение при её диагнозе — это очень серьёзно и, чёрт возьми, очень плохо. Пчёлкин пытался отогнать от себя худшие мысли, но, когда спустя почти полчаса, он уже был в больнице, пересекая приёмный покой, а следом — без помощи лифта поднимаясь по ступенькам наверх, потому что просто не мог ждать, — всё его нутро чётко просило только об одном. «Только бы живая…» Он думал о том, что был кретином. Был идиотом, который по своей глупости просрал свою семью, а теперь, когда она была на волоске, он очень сильно боялся её потерять. Боялся, что приедет, а его встретит врач, который с грустным видом начнёт рассказывать о том, как много они пытались сделать и как ему жаль, что у них ни черта не вышло. «Только бы она была жива, пожалуйста…» — Виктор Павлович, — тот самый Яков Моисеевич встретил его возле отделения реанимации. — Вам туда нельзя, — он преградил путь, не пропуская внутрь. — Я должен её увидеть… — Виктор Павлович, ваша жена находится без сознания. Состояние крайне тяжёлое. Послушайте, — когда Витя попытался его обойти, Яков Моисеевич вновь преградил ему путь. На его бледноватом лице читалась усталость — мужчина не спал уже больше суток. — Мне сказали, у неё было внутреннее кровотечение… — К сожалению, да. Внутреннее кровотечение в брюшной полости. Мы пока не знаем причину этого кровотечения, у вашей жены взяли кровь на анализ, результаты будут завтра утром. Но вы должны знать ещё кое-что, — Витя смотрел на него, не зная уже, чего ему ожидать и сжимая челюсть. Мысленно Пчёлкин готовился к худшему, но то, что он услышал, разбило его вдребезги: — Во время операции, мы зафиксировали остановку сердца и дыхания, что является клинической смертью. Почти четыре минуты. Сейчас она находится в реанимации без сознания, её подключили к аппарату искусственной вентиляции лёгких, сделали переливание, шансы на то, что она выживет, есть. Но сейчас всё зависит уже от неё самой, мы будем поддерживать это состояние столько, сколько потребуется — до тех пор, пока она не придёт в себя. Врач говорил ещё что-то о возможных причинах внутреннего кровотечения. Говорил о том, что у Иры организм молодой, а значит сильный и шансы становятся ещё выше. Но Витя почти ничего не слушал — смотрел на табличку «Реанимация» и понимал, что сейчас там, за дверью, находится она. Она там — на грани между жизнью и смертью, а он здесь — между отчаяньем и надеждой. «Клиническая смерть… Она четыре минуты была мертва. Она не дышала, а ты в это время спал дома.» — шептал внутренний голос. — «Хотя должен был быть рядом, нет разве? Несмотря на то, что она обиделась; несмотря на то, что она оттолкнула. Какая, к чёрту, разница, есть у неё что-то с другим или нет? Ты — её муж, почему ты позволил ей остаться одной?» — Отведите меня к ней, — он посмотрел прямо в глаза Якову Моисеевичу. — Вы понимаете, о чём вы просите? Родственникам пациентов в реанимацию не поло… — Если вы не отведёте меня к ней, я пойду к главврачу. Я подниму на уши всю больницу, но я никуда не уйду отсюда, вы слышите? Я должен быть там, рядом с ней, — и в голосе его было такое упрямство, которого прежде никогда и никто от него не слышал. — Я прошу вас, дайте мне её увидеть.