Зависимые

Казалось, напряжение, которое повисло в палате, можно было прощупать физически. Тем не менее, Ира, на первый взгляд, оставалась спокойной в присутствии Вики, хотя внутренний голос и здравый смысл, где-то в глубине души, уже начинали навевать на неё определённые мысли, от которых хотелось рассмеяться вслух. Этот мир, определённо, никогда не будет таким как прежде. Мир, где она — в этой палате, а напротив — любовница её мужа. Та, кто не сказать, чтобы разрушил их брак, но приложил к этому весомые усилия. Да, именно так. Если вначале, только-только узнав правду, Пчёлкина была в ярости, в разбитом и подавленном состоянии, проклиная их обоих, то сейчас, по прошествии времени, могла, пожалуй, с уверенностью признаться самой себе, что вины Вики в этом едва ли больше, чем Вити. Скорее, даже наоборот — в разы меньше. Жданова не давала никому никаких клятв и обещаний, она просто была таковой. Змеёй, которую Ира не рассмотрела слишком хорошо, и подпустила ближе, чем следовало бы. Прав был Космос, когда сказал, что следователь из неё — плохой. Но Ира больше не хотела винить себя в том, что считала их другими. Пусть это и было ошибкой, но сейчас, как ей казалось, это всё не имело значения. Однако, теперь, когда Жданова сидела напротив неё, изучая пристальным взглядом голубых глаз, Ира невольно начинала задумываться о том, что этого разговора не должно было быть. Она в принципе не могла нарисовать его в своём воображении после всего случившегося, не говоря уже о том, что они будут находиться в этот момент в больнице. И каждая черта на лице блондинки выглядела натянутой напряжённой струной. Губы, подкрашенные яркой — откровенно говоря, пошлой — красной помадой, изогнулись в чём-то отдалённо похожем на брезгливость. Укололо ли это Иру? Нет. — Ну, говори, — она нарушила молчание, всё так же глядя на неё. — Или так и будем молча переглядываться? — Ты решила сменить тактику? — в глазах Иры промелькнул немой вопрос. — Думаешь, своей болезнью сможешь его удержать? Такая бедная, несчастная и больная: вроде и не прощаешь, но и не отпускаешь. Так вот оно что. Забавно получается — Ира, наверное, даже рассмеялась бы, но эти слова не вызывали у неё ни смеха, ни грусти. Полгода назад она бы злилась, метала молнии и сделала бы всё, чтобы выпихнуть Жданову из палаты так, дабы та от стыда позабыла потом дорогу сюда. Но не теперь. Не тогда, когда Ира поняла для себя, что есть вещи, которые гораздо страшнее предательства или зависти. Или просто страшнее того, что несут в себе люди, подобные Вике. — Не понимаю, о какой тактике ты говоришь. — А мне кажется, что ты понимаешь, — Вика не сводила с неё холодного взгляда. — И пользуешься своим нынешним положением, чтобы отсрочить неизбежное. Она не выдержала — с губ сорвался смешок. Слабый, тихий, почти что не верящий. Заставивший Жданову напрячься сильнее, уточнив: — Я разве сказала что-то смешное для тебя? Ира, поджав губы, посмотрела на Вику. И, несмотря на усталость после химиотерапии, в её лице не было ничего из того, что ожидала бы увидеть любовница мужа: ни гнева, ни страха. Ни, уж тем более, ощущения того, что она в чём-то ей уступает. — Я пользуюсь? — глядя на неё в ответ, переспросила Пчёлкина. Чёрт возьми, это, действительно, смешно и нелепо. Хотя смешным и нелепым теперь казалось всё, и больше всего — этот разговор. — Хочешь сказать, что нет? — Интересно, это он тебе об этом сказал или ты сама такая догадливая? — в нотках голоса прорезался неприкрытый сарказм. Надо ведь было до такого додуматься. Она хочет удержать Пчёлкина. Она, которая уже на протяжении почти пяти месяцев пытается добиться развода. Где вообще её логика? — Знаешь, я не обязана отчитываться перед тобой, но кое-что скажу, чтобы до тебя, возможно, дошло: мне нет дела ни до тебя, ни до него. Хочешь быть с ним? Валяй. Мне плевать. — Ой ли, — Жданова усмехнулась, но в этой усмешке не было ничего, кроме холода. — За дурочку меня держишь? Думаешь, пока ты тут лечишься, он вокруг тебя носится из большой любви? — даже если эти слова как-то ударили по ней, Ира этого не показала, выдержав паузу. Любви? Нет, в любовь Пчёлкина она больше не верила. В чувство долга — да. Да даже в чувство вины. Но никак не в любовь. Однако, важным было даже не это. Ира вдруг посмотрела на Вику Жданову совсем другими глазами — не теми, что раньше. Если она казалась ей когда-то доброй, холодной или просто стервозной, то сейчас кто-то будто переставил невидимые частицы паззла в её голове и всё встало на свои места. — Знаешь, Вик… Мне тебя жаль. — Что? — Жданова усмехнулась шире, глядя на неё в ответ. — Тебе жаль меня? Ты вообще слышишь, что ты говоришь и кому? Да ты посмотри на себя! — она рассмеялась, продолжая смотреть на неё, и Ира точно так же смотрела в ответ, но молчала. — Если уж кто из нас двоих и вызывает жалость, то точно не я. — А я говорю не о том, как сейчас выгляжу я и как выглядишь ты, — Ира сама не верила в то, что действительно говорит это, но здесь и сейчас её голос был абсолютно спокоен. — Мне-то врачи помогут, а вот тебе вряд ли. — Это ты о чём? — она, перестав смеяться, посмотрела на неё. Всем своим видом Жданова сейчас пыталась продемонстрировать, что слова Иры кажутся ей нелепым бредом. — Твой диагноз, в отличие от моего, совсем другой. — Намекаешь на то, что я больная? — Ну почему же, я могу тебе прямо об этом сказать, без намёков, — если Вика и надеялась, что Ира начнёт впадать в истерику, прогоняя её вон, то она ошиблась. — Ты одинокая и несчастная. Друзей у тебя нет, любимого человека тоже. У тебя вообще нет никого. Да, ты развлеклась с моим мужем, но только для него это, похоже, ровным счётом ничего не значит, если он пытается сейчас всеми правдами и неправдами помешать нашему с ним разводу. Ты опустилась даже до того, что пришла ко мне, — она не повышала голоса, глядя теперь на неё со смесью жалости и равнодушия. — Значит, ты действительно веришь в то, что из нас двоих он по-настоящему любит только меня и ты ничего не можешь с этим сделать. Хочешь совет? — Жданова молчала, продолжая смотреть на неё в упор, и Ира восприняла это как согласие, продолжив: — Лечи голову, Вик. У тебя там явно какой-то сдвиг по фазе произошёл, потому что это уже не просто желание поднять самооценку или растоптать меня, как соперницу — что, кстати, у тебя не получается — это самое настоящее психическое расстройство. Это был не страх, не желание зацепить в ответ. Реальная жалость. И если бы Ире сказали, что она способна будет жалеть Вику Жданову, находясь на больничной койке с её диагнозом, она бы не поверила. Раньше Вика была просто холодной и расчётливой, но теперь она была жалкой. И Ира даже на секунду задумалась, хоть и не стала говорить об этом вслух: «Неужели она была настолько одинока, что, пытаясь заглушить это, рушила чужие жизни?» — Мы ещё посмотрим, кому из нас действительно не помогут. — Но сейчас, полагаю, тебе уже пора, — равнодушие. Жданова поднялась со своего места и, бросив на неё ещё один взгляд, вышла из палаты, а Ира, едва за ней закрылась дверь, медленно откинулась на подушки. Она отказывалась понимать её. Потому что это было немыслимо. Ничего Жданова ей не сделает. Если бы хотела — сделала бы уже сейчас, придя к ней. Просто очередная порция блефа и желания вывернуть всё в свою сторону. Дешёвый фарс. Пчёлкина вздохнула, прикрыв глаза. Если бы только кто-нибудь знал, как сильно ей сейчас хотелось оказаться не здесь, среди этих бездушных и холодных стен, а дома, в квартире у отца, обняв крепко дочку. Но Ира не могла. И хуже всего было то, что это — только начало.

***

В офисе фонда «Реставрация» сегодня стояла тишина. Точно так же, как и вчера, и позавчера. Последние несколько дней, появляясь в этих стенах, Пчёлкин слишком критично относился к любому виду шума или веселья, будь то чей-то смех или шутливые разговоры. К примеру, когда он проходил мимо ресепшена, за которым сидела Люда, и видел, что блондинка улыбается, разговаривая с кем-то по телефону, из него так и рвалось острое замечание, подразумевающее немедленно заняться своими обязанностями. Секретарша тут же начинала имитировать бурную рабочую деятельность и, кажется, всерьёз побаивалась его, потому что, стоило Вите показать нос из своего кабинета, как Людочка утыкалась взглядом в экран компьютера или какие-то бумажки. А если вдруг приносила ему кофе, то старалась вовсе не смотреть в глаза, чтобы не нарваться на новую порцию раздражительности. Хотя, в нынешней ситуации, Витю выводила из себя каждая мелочь. Сейчас же Пчёлкин сидел в своём кабинете, пил кофе и курил сигарету, заполняя вокруг себя пространство клубками дыма, растворяющимися в воздухе. Перед ним, на поверхности рабочего лакированного стола из тёмного дуба, лежала целая куча бумажек, которые ему, в порыве нарастающего гнева, хотелось смять в большой шар и запустить куда-то в окно. Ну, или же в того, кто потревожит его покой, войдя сейчас в этот кабинет со своими рабочими вопросами, на которые у Вити не было никакого настроя. Приступы агрессии сменялись тем, что он пялился в одну точку и думал. Очень много думал. Мужчине казалось, что все эти мысли роятся в его голове, будто дикий улей пчёл, которые снова и снова жалят его, воспроизводя по кругу слова Иры в голове. С тех пор, как Витя узнал о её диагнозе, прошло всего два дня. Сегодня был третий. За всё это время, Пчёлкин, в основном, занимался тем, что пил. Пил безбожно в первый вечер, пытаясь отогнать от себя пугающую реальность, но едва он переступил порог квартиры на Смоленской, как она врезалась в него, распоров грудную клетку. Проникла в самое сердце, обхватив липкими руками внутренности. Был страх, был ядовитый смех и бутылка коньяка, которую он вливал в себя, с каждым новым глотком всё больше желая стереть эту реальность, но у него не получалось. Перед глазами появлялась пелена, но голос в голове не исчезал — она не утихала в его мыслях, не оставляла в покое. Не отпускала. «Ты всегда и всё за всех решаешь, а на самом деле думаешь только о себе. Тебя, Вить, не волнуют ни чужие желания, ни просьбы — просто прёшь напролом, как танк, и не слышишь никого, и ничего.» Витя хотел возразить этому голосу, застрявшему на подкорках его подсознания, что это не так. Он думал о ней. Думал об их семье. Он убеждал себя, что пройдёт время и Ира остынет, одумается, вернётся, но… неужели всё это было зря? Все его попытки, все его надежды, все его мысли, которыми он пытался настраивать себя на лучшее. Неужели он для неё больше ни черта не значит? «Мне не нужна ни твоя помощь, ни твои деньги, ни ты сам!» Это было больно. Пчёла заливал в себя коньяк, надеясь, что наутро не вспомнит, но слова не стёрлись. Они продолжали звенеть в его голове, сменяясь тем самым накатывающим волнением, которое одолевало его, пока он вёз её в больницу. Или её бледным лицом перед глазами, на котором была струйка крови, запачкавшая его рубашку. Витя заметил это пятно у себя, только когда вышел из больницы и сел в машину, и от осознания, что это её кровь, что это всё ему не снится, захотелось с силой ударить по рулю. «Пчёлкин, да ты… Ты просто… У меня даже слов нет, чтобы описать, кто ты.» Идиот. «Самокритично, но искренне» — пробурчал внутренний голос на задворках разума. Пчёле хотелось провалиться в какую-то параллельную реальность, чтобы не думать, не прокручивать у себя в голове эту всю информацию, но он не мог. Бывают такие моменты, после которых наступает точка невозврата, и что-то ломается внутри — резко и бесповоротно. Витя думал, что почувствовал это ещё тогда, осенью, когда у подъезда она бросила ему ядовитую фразу «ты для меня умер», но теперь понял, что тогда были ещё цветочки. Что всё это время, блять, были какие-то пустяки, а настоящий пиздец начался только сейчас. Когда он начал осознавать, — ещё не вслух, но мысленно — что всё куда серьёзней. И страшнее. И дело даже не в том, что он рискует потерять её как жену — дело в том, что он рискует потерять её вообще. Вите становилось по-настоящему страшно, когда он представлял себе ту реальность, в которой однажды ему позвонят и скажут, что её больше нет. Пчёлкин понимал, что думать об этом — гнилое дело и, правда, старался гнать от себя это куда подальше, но его душу уже охватил этот ужас, и теперь он не мог закрывать глаза, делая вид, что всё по-прежнему. — Пчёл, ну, ёлки зелёные, ты у себя проветриваешь хоть иногда? — дверь открылась резко, без предупреждения и без стука. Саша, размахивая рукой, подошёл к окну, чтобы дать потоку свежего воздуха хлынуть в помещение. Витя, наблюдая за этим, только хмыкнул. Фил тоже частенько говорит ему о том же, но сейчас было кристаллически похрен на всё. Откинувшись на спинку кресла, он посмотрел в потолок, пытаясь перестать думать. Тлеющая сигарета в его руке подарила ещё одну затяжку, а затем отправилась в пепельницу, к своим уже полёгшим собратьям-окуркам. — Ты договора за последнюю неделю изучил, там как — комар носа не подточит? — Не успел ещё, — сухо заключил Витя. Саша поджал губы. Он сам сейчас появлялся в офисе реже, чем следовало бы — всё ещё с трудом отходил от смерти матери, предпочитая большую часть времени проводить в казино, где мог проигрывать немаленькие суммы, или, наоборот, поднимать куш. А мог быть со своим новым, пусть и, как он был уверен, временным увлечением — Анной. Начинающая актриса впервые попала в поле его зрения ещё в марте — тогда они пересеклись в том казино совершенно случайно. Саша до сих пор помнит, как Валера сдержанно представил её «Анютой» — несмотря на такое миловидное обращение, в тоне его голоса не было абсолютно никакой радости, будто бы он уже тогда предчувствовал, чем может закончиться сие пересечение. Но Белого это не волновало — он хотел забыться, и с ней получалось. Никаких обязательств. Никаких выяснений отношений и промывки мозгов касательно выпивки, которыми его донимала Ольга. И Саша, как ни странно, вовсе не считал это предательством семейных ценностей. А вот Пчёла, который тоже уже знал о его увлечении, сейчас смотрел на Белова и видел себя. Практически себя в период девяносто третьего. Вот только, если он тогда, переспав со Ждановой в первый раз, тяготился муками совести, то за Сашей сего не наблюдалось. Ну, или он был великим актёром, очень точно скрывающим собственные эмоции — что вряд ли. Подумать только: ведь всего каких-то шесть лет назад, Саша сам столкнулся с изменой со стороны человека, которому безоговорочно доверял и которого любил, а теперь он, в какой-то степени, стал разделять принципы Лены Елисеевой из восемьдесят девятого. Вот только в этом, пожалуй, не признался бы никому — даже самому себе. Отметая мысли о прошлой и давно отболевшей ране, Белый бросил на него взгляд, думая, что бы сказать, да только слов никаких подходящих не было. Он знал, в чём причина того, что Пчёла чхать хотел на работу и на дела; и, честно говоря, не представлял, как сам отреагировал бы на его месте. Одно понимал — давлением тут не поможешь. Поэтому просто спросил единственное, что ему пришло в голову: — Как она? — В больнице, — судя по выражению лица и голосу, Саше не составило труда понять, что изменений к лучшему не наблюдается. Хотя, конечно, было рано делать какие-то выводы, но у друга уже было такое лицо, словно он представил себе самый худший из возможных сценариев. — Кос не появлялся? — Нет, — в голосе прорезалось раздражение. — Наверняка где-то завис и опять дозой закинулся… Саша на это отвечать ничего не стал, лишь поджал губы, размышляя. После случившейся аварии, Белов рассчитывал, что Холмогоров придёт в себя и даст по тормозам, не скатываясь в пропасть, но, видимо, расчёт этот был не настолько верным, как ему хотелось бы. — Каждый по-своему переживает… хотя эта дрянь его погубит, — едва слышно заключил Белый. Витя не стал ничего отвечать. Он, если честно, не имел ни малейшего желания думать о Космосе, которого совсем разучился понимать — если бы Пчёлкину кто-то сказал, что его сестра находится в больнице, он бы уже удосужился хотя бы приехать и, как минимум, узнать, как она, а этот деятель, блин, прохлаждался чёрте где. Так, будто ему похрен. Пчёлкин мог бы уже сам поехать в больницу, но только знал, что его появление там будет излишним — Ира не захочет его видеть, только лишний раз оттолкнёт от себя. И Витя проклинал свой язык, который ляпнул тогда, что не побеспокоит больше и приезжать не станет — лишь бы ей было хорошо. «А разве это не главное? Можешь ты, в конце-концов, подумать о ней, а не о своих желаниях?» — Чё врачи-то говорят? — Назначили курс химии, сегодня первые процедуры должны были быть. Саша протёр пальцами переносицу. Верить всё ещё не хотелось. Может, они все спят? В каком-то глухом кошмаре, которому нет ни конца, ни края. — Пчёл, — нарушив молчание, Белый бросил на него взгляд, не зная, что толком говорить-то в такой ситуации. Витя перевёл на него глаза, но мыслями находился явно не здесь. — Не вешай нос, брат. Я уверен, Ирка выкарабкается. Она сильная. Витя едва кивнул. Сильная, конечно. Она не из тех, кто пасует перед трудностями. Не из тех, кто полезет в отчаянии в петлю. И даже не из тех, кто будет на обозрении у всех захлёбываться в слезах, пусть даже эти все — близкие и родные. Но она оттолкнёт. И его, Витю — уже оттолкнула, когда не сказала о своём диагнозе. Не посчитала нужным. Хотя должна была. За своей волной размышлений, Пчёла не заметил, как Саша встал с места и вышел из кабинета, оставив его одного — по всей видимости, понял, что какие-либо слова сейчас будут совершенно излишними.

***

Дни размывались, смешивались в водовороте. Ира, продолжая находиться в стационаре, чувствовала себя замкнутой узницей — как бы она ни пыталась уговорить врача отпустить её домой, тот убеждал, что стоит побыть в больнице до конца цикла. Однако, видимо, оценив, насколько сильно она тянется к тому, чтобы покинуть больничную койку, Яков Моисеевич разрешил в качестве небольших нагрузок прогулки утром и вечером во внутреннем дворике больницы, где располагался небольшой, но уютный сквер. И хотя это было совсем не то, чего ей хотелось, но даже за такую возможность выйти хотя бы на полчаса и пройтись, размяться, Ира была благодарна — от бесконечного нахождения в больничных стенах или лежания в палате, ей казалось, что скоро полезет на стенку. Телевизор в палате не спасал. Книги, которые ей успели принести — тоже. Никогда в жизни ей не было ещё настолько скучно и плохо — плохо до тошноты от того, что она ровным счётом ничегошеньки сделать не может. Отец разводил руками, заверяя, что с Юлей дома всё хорошо, что она ждёт её, а ей нужно просто побыть в стационаре. Упрямствовал, что диагноз нешуточный. И — скорее всего, специально, но как будто невзначай — завёл разговор о Вите. Вернее, нет, не так — поведал, что Пчёлкин приезжал к ним домой, виделся с Юлей, играл. Привёз игрушки для дочки, еду — половину из которой отец заботливо доставил прямо к ней в палату. Ира молчала, не желая что-либо говорить, но отца, похоже, это несильно остановило. Он говорил, говорил, описывая всё так, будто Витя в его глазах представал чуть ли не ангелом во плоти, а Ира слушала и ловила себя на мысли, что ей абсолютно не хочется спорить. Сил, из-за всех этих химиотерапий, попросту не было — ни моральных, ни физических. — Лучше расскажи мне, как там Космос с Дашей? — в надежде хоть как-то перевести тему, Пчёлкина спросила про брата и невестку, но и там её не ждало ничего хорошего. Отец хмурился, говорил, что всё сложно, и Ира понимала, что он, даже если наблюдает за чем-то и в курсе, то не горит желанием ей рассказывать. Прислушивается к рекомендациям врача — не нервировать. Как будто она маленький ребёнок, ей-Богу. Ночью, оставаясь наедине со своими мыслями, она чувствовала себя хуже всего. Слёз не было, но были воспоминания — они прокручивались у неё в голове, возникали перед глазами, как кадры какого-то замедленного фильма, и сколько бы Ира ни пыталась прогнать их из своей головы, у неё ничего не получалось. Большая часть этих воспоминаний и мыслей отводилась Вите, и от этого хотелось зарыться с головой под подушку, зажмурив крепко глаза. «Раз уж тебе нельзя нервничать, а я вызываю у тебя такую реакцию, то не буду больше надоедать своим присутствием. Ты и Юля — самое дорогое, что есть у меня в этой жизни. Ближе никого не было, нет и быть не может, слышишь? Я сделаю всё, чтобы ты поправилась, даже если тебе не хочется принимать мою помощь. Потому что я делаю это не только ради тебя, но и ради неё.» Он, действительно, больше не появлялся. И Ира не могла сказать, что скучает, но она понимала, что перегнула палку. И единственным, что сдерживало её от извинений, оставалось то, что Витя сам наговорил ей кучу всяких гадостей. «Но он имел право высказаться, потому что испугался за тебя. Ты бы разве не испугалась, будь на его месте? Не посчитала бы, что имеешь право знать?» Дверь резко открылась — и в палату проскользнула рука с букетом. — Привет, — голос — не Витин — дружелюбный, тёплый. Повернув голову, она увидела перед собой Арефьева. И, едва их взгляды встретились, он улыбнулся. — Егор? Ты как узнал, что я здесь? — едва она спросила об этом, тут же осеклась. Вопрос был глупым. — Тебя Витя прислал, да? — Нет, — Арефьев покачал головой. — Виктор Палыч не знает, что я здесь. Просто приехал проведать. Как ты себя чувствуешь? — Неплохо, — Ира чуть улыбнулась, не желая углубляться в подробности всего того, что сейчас её одолевало. Это, пожалуй, и так было видно: под глазами тёмные круги, на голове небольшая шапочка, которую она не снимает. Боится, что увидит то, что остаётся от её некогда красивых, длинных и густых волос. С недавних пор зеркало для неё под запретом, потому что в отражении Ира не видела себя — только тень. И всякий раз, когда к ней кто-то приходил, чтобы проведать, Пчёлкина не могла смотреть прямо в чьи-то глаза, потому что там неизменно мелькало что-то жалостливое. А Егор смотрел на неё сейчас иначе. Так, будто не видел никаких перемен — словно тем самым хотел сказать, что Ира осталась такой же. И что её болезнь ничего в его отношении к ней не изменила. Наверное, именно поэтому, когда он предложил ей вместе прогуляться во внутреннем дворе, Ира согласилась. Оставив цветы в вазе с водой на тумбочке, она вместе с ним покинула палату, двинувшись в сторону лестницы. — Выглядишь бодрячком, — когда, спустя минуты полторы, они вышли из здания, подметил Арефьев. — Стараюсь, — уголки губ Пчёлкиной чуть приподнялись, но улыбка эта мало была похожей на жизнерадостную. Скорее, на улыбку человека, который уже сейчас чувствовал усталость от пребывания на стационаре и от ежедневных капельниц. Бледность стала её отражением. Время уже близилось к вечеру, но солнце ещё не скрылось за горизонтом — многие люди, как и они, прогуливались в сквере. Дойдя по одной из аллей до пустующей лавочки в тени деревьев, Ира присела на неё. Егор, недолго думая, сел рядом, не став акцентировать внимание на том, что выглядела она явно уставшей, хоть они прошли всего-ничего. Подумаешь, спустились с третьего этажа и отошли на сто метров от больницы, — но нет. Теперь быстрая усталость была её неутешительной функцией, которую Ира всеми силами пыталась скрывать. — Что врачи говорят? — Жить буду, — снова улыбнувшись, уже шире, ответила Ира. — Надеюсь, скоро вернусь домой. — Это правильный настрой, — он улыбнулся в ответ, совершенно тепло и искренне. — Да, кстати, помнишь, ты обещала мне прогулку? Я всё ещё надеюсь, что мы с тобой куда-нибудь сходим. — Ну, раз обещала, то сдержу слово, — она задержала свой взгляд на других пациентах, прогуливающихся с детьми. Тень улыбки, которая появилась было на лице, слегка дрогнула. — А ты как, как у тебя дела-то? — Тебя увидел и лучше стало, — было в этой фразе что-то трогательное. И Ира, которая до этого думала о том, что остальные её жалеют, впервые за последнее время искренне улыбнулась, без тени сомнения. — Я тоже рада тебя видеть, — Пчёлкина говорила это искренне. Настолько, насколько можно было бы сказать человеку в такой ситуации. О чём они говорили последующие минут двадцать? Ира, если бы даже хотела, навряд ли смогла бы назвать что-то точное, потому что никакой определённой темы они не придерживались. Не сговариваясь, они больше ни слова не произнесли друг другу о её диагнозе — Егор будто чувствовал, что все эти разговоры уже переполнили чашу её терпения. С ним, в отличие от всех остальных, было так же легко, как и прежде — и от этого внутри расцветала какая-то трепетная тёплая благодарность. Ира не стала спрашивать, что послужило желанию Арефьева внезапно навестить её и насколько давно вообще он узнал о том, что она здесь, но всё же кое-что не спросить не могла: — Надеюсь, ты не сорвался с работы и у тебя не будет из-за меня проблем? — Об этом можешь не беспокоиться, я, в случае чего, разберусь, — он и не уклонялся, и не подтверждал напрямую. Тишину разрезал звонок мобильного. Мужчина полез рукой во внутренний карман, вытаскивая оттуда мобильник. — Извини, должен ответить, — Пчёлкина кивнула и он принял звонок. — Да? — пауза. Несколько секунд неизвестный абонент на проводе что-то объяснял ему, пока Егор, вздохнув, не ответил: — Конечно, приеду. Да ну что ты, перестань. Жди, скоро буду, — завершив звонок, Арефьев посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло сожаление. — Срочные дела? — Да, прости. Маме нужна моя помощь, она толком не объяснила, но надо ехать, — этого было достаточно, чтобы понять всю степень важности звонка. — Мама — это святое, — не могла же Ира соревноваться с женщиной, которая воспитала такого сына, за его внимание. Если бы ей позвонила её мама, она бы тоже сорвалась вот так. Нужно срываться, нужно ехать, пока есть, к кому. И пока есть — куда. — Надеюсь, я не единственный посетитель у тебя за всё это время? — Что ты, — Ира махнула рукой. — Гостей мне хватает. — Ну, значит я несильно помешал отлаженному ритму, — Пчёлкина улыбнулась. — Наоборот, ты его украсил, — когда они остановились уже у крыльца больницы, Егор поднял взгляд к окнам, наткнувшись на окна её палаты, и поинтересовался: — Может, провожу до палаты? — Не стоит. Лучше езжай к маме. И передай, что ей повезло с таким чутким и заботливым сыном, — Егор, услышав это, улыбнулся. — Думаю, она все мои достоинства лучше меня знает, даже приукрашивает. — А это не страшно. Главное, что любит. Увидимся ещё, — ей не хотелось задерживать его, к тому же, она и без того чувствовала благодарность за то, что он приехал её навестить. — Спасибо за цветы. — Рад, если удалось поднять тебе настроение, — улыбка на мужском лице стала шире. — До встречи. — До встречи, — тихо прошептала Ира и, когда фигура Арефьева скрылась за углом больницы, на дорожке, ведущей к центральным воротам, она вздохнула и направилась вверх по лестнице, чуть придерживаясь рукой за поручень. Если бы в этот момент она обернулась и бросила взгляд в сторону забора, которым была ограждена территория больницы, то увидела бы знакомый чёрный «Мерседес», за рулём которого сидел Виктор Павлович Пчёлкин собственной персоной. Её пока ещё муж. А вот сам Витя, в отличие от Иры и Егора, успел заметить немало. То, как они сидели на лавочке, воркуя друг с другом; то, как он улыбался ей и она отвечала ему такой же солнечной улыбкой — той, которая когда-то предназначалась только ему, Пчёлкину. В голубых глазах почти одновременно вспыхнули боль и гнев. Мужчина с силой прикусил щеку изнутри, глядя на вход из внутреннего дворика. И когда фигура Иры скрылась в дверном проёме, он ещё с минуту продолжал сидеть в машине, переваривая увиденное.