Зависимые

Когда утро забрезжило за окнами квартиры на Профсоюзной, окрасив первыми лучами солнца гостиную, Даша, стоя возле чемодана с вещами, услышала звук ключа, скребущегося по замочной скважине. Это было довольно характерно для их с Космосом совместной жизни, которая всё ещё длилась под одной крышей, но уже, как была уверена бывшая Старкова, добегала к своему логическому завершению. Именно сегодня — здесь и сейчас — она отчётливо решилась поставить ту точку, которую уже давно следовало бы сделать. Просто потому, что не у каждого брака, к сожалению, бывает счастливый финал, длиною в целую жизнь. Даша знает одно: она любила так, как умела, Космос тоже любил — просто его любовь к порошку оказалась сильнее, а она не готова играть по таким правилам. Не готова жить с тем, кто не может завязать с игрой со смертью. Потому что знает: рано или поздно, старуха с косой всё равно победит. Сам Холмогоров, разувшись в коридоре, стянул с себя чёрный пиджак, оставшись в брюках и в синей рубашке. Во внутреннем кармане его пиджака лежал почти что опустевший пакетик с остатками кристаллического порошочка — даже теперь, после аварии, Космос не взялся за голову, продолжая уничтожать себя. Всю эту ночь он, как и прежде с тех пор, как его травмы зажили, провёл не на Профсоюзной, а в одном из ночных клубов, где сумел как следует «расслабиться» в обществе нескольких симпатичных танцовщиц. Холмогоров, как мог, пытался сдвинуть всё с мёртвой точки, но ему никак не удавалось найти общий язык с супругой: Даша городилась от него, ставила барьеры, чётко давая понять, что её решение остаться с ним — временное. Просто потому, что он был перебинтованной мумией. Просто потому, что она пожалела его. Не простила. И не поняла, что он по-своему сам себя гробит не забавы ради, а из чувства поглощающей вины. Вины, от которой он, как мог, пытался спрятаться, поняв, что она ничего не даёт ему, кроме угрызений совести. А кокс, как ни странно, был тем, что способствовало её затиханию. В те редкие моменты, когда его разум оставался чистым и ясным, Кос с уверенностью твердил себе, что бросит. Бросит, если Даша хотя бы ещё раз посмотрит на него так, как когда-то, до всей этой чёртовой аварии; до того, как она узнала, что её муж нюхает втихаря. Он искал её взгляд, признавался в том, что любит, обнимал, превращаясь в какого-то слепого мартовского кота, который искал теплоты и поддержки, но у Даши её уже не было. Более того — в те моменты, когда Космос хоть что-то пытался склеить, она сама подводила черту, уходя за пределы досягаемости. Оставляла его в квартире, а сама бродила по улицам, размышляя, когда же это всё закончится. Нужно было ставить точку, нужно было решаться — и на этот раз навсегда. С концами. Так, чтобы больше никогда не вернуться к прежнему. Возможно, где-то очень глубоко внутри, Даша надеялась, что хотя бы ситуация с Ирой сумеет подействовать на мужа. Как-никак, а он — её старший брат; тот, кто должен быть опорой и поддержкой в трудные времена, а что в итоге? За всё то время, что Пчёлкина находится в стационаре, Кос даже не соизволил ни разу приехать к ней, ограничившись телефонным разговором. Закинув пиджак на локоть, Кос вошёл в гостиную и, увидев чемодан на диване, усмехнулся. Но на его лице промелькнула боль — та, которая всё это время сидела внутри него. Та, которая пряталась в его глазах, надеясь, что всё же что-то можно будет повернуть иначе. — Серьёзно? — тихо. — Почему именно сейчас? — его взгляд скользит по её лицу, пытаясь отыскать там ответы. — А зачем тянуть, Кос? — в её тоне голоса нет явной обиды, и это — отдельный удар для него. Даша больше не бросается обвинениями, оставаясь спокойной в его присутствии. Даже не натянутой струной. А той, кто, кажется, готов теперь по-настоящему развернуться и уйти. — То есть, ты планировала свалить вот так, по-английски? — колючая усмешка стала шире. И в голосе — горечь. Даша складывает напополам последнюю блузку, укладывая её сверху на остальные вещи. — А почему я должна перед тобой отчитываться? Ты у нас взрослый мальчик, который сам решает за себя, вот и решай. А я уже решила всё для себя, — и это кажется Даше самым главным. Пускай кто-то осуждает её, пускай не понимает — ей плевать. Никто не смеет упрекать её в том, что она выбирает себя, а не иллюзию. Не после того, как Космос одним махом чуть не отправился на тот свет, перечеркнув все её надежды на их счастливое будущее. Остаться с ним рядом — это смириться с тем, что в один прекрасный день вся эта чернота закончится могилкой: его или убьют, или он сам себя на тот свет отправит, а, возможно, и ещё несколько невинных человек вместе с собой. Что, если бы в тот день, сев за руль под коксом, он бы сбил кого-нибудь? Смогла бы Даша принять это? Одно дело — знать, что он меряется стволами с кем-то, а совсем другое — представлять, что на его руках кровь какого-то ребёнка, который шёл домой со школы, или молоденькой девушки, у которой вся жизнь была впереди. И всё из-за того, что ему нужен был чёртов кокс. Порошок. Нужно было почувствовать себя королём этого мира, который вертел всё и всех, принимая во внимание только свои желания. Разве это любовь?.. Перекинув крышку чемодана, брюнетка застегнула молнию и лишь после этого, выровнявшись, окинула его ровным, пронзительным взглядом. И Космос, стоя напротив неё, в эту самую секунду чётко осознал, что почти потерял. Только вот, кажется, поздно — чемодан собран, а в глазах у Даши холодная решимость. И она уже не готова оглядываться на воспоминания тех прожитых совместных лет в браке. — Надеюсь, ты явишься на заседание, — с сухостью в голосе роняет она, хотя знает: даже если Космос не явится, их всё равно разведут. Детей у них нет, делить им нечего, она не претендует ни на что. Всё, что ей нужно — это свобода, которая окажется в руках вместе со штампом в паспорте и свидетельством о том, что она больше не связана с ним ничем. Потому что, кажется, всё, что у неё было, Космос сам стёр. Занюхал своим порошком. И мысленно слабо бьётся: «Вот пусть и дальше нюхает, играя в свои игры со смертью, а с меня — хватит.» И Космос молчит, не произнося ни слова, пока она проходит мимо него с чемоданом в прихожую. Только смотрит на то, как она накидывает на плечи плащ, памятуя о дождливой погоде, разыгравшейся за ночь, а после, даже не взглянув на него — выходит за дверь, оставляя свой комплект ключей на тумбочке. В последний раз. В ту секунду, когда её шаги на лестничной клетке затихают, в квартире воцаряется тишина, и мир Космоса тоже затихает. И где-то глубоко внутри приходит осознание — он потерял её. Теперь уже совершенно точно — навсегда.

***

Пип-пип. Пип-пип. Пип-пип. Кажется, эти звуки работающей медицинской аппаратуры уже звучат у него в голове, вперемешку вместе с её смехом. Тихим, едва слышимым — он доносился откуда-то из недр памяти Пчёлкина, охватывая его целиком, тем самым заставляя снова и снова воспроизводить по кругу прошлое, в которое до боли хотелось вернуться. Потому что здесь, в настоящем, ему было страшно. Страшно было сидеть рядом с ней, смотреть на то, как она лежит, не двигаясь, с закрытыми глазами. Страшно было видеть на её лице маску, все эти трубки, подключенные к ней, все эти показания датчиков на экранах. Страшно было держать её за руку и не чувствовать, как её пальцы сжимают его собственные в ответ. Пчёлкин забыл про всё: про сон, про еду, про работу. Он не мог отойти от её кровати ни на шаг — боялся, что, если сделает это, она не выдержит. За последние часов десять, находясь с ней в этой палате, он успел посраться с доброй половиной медперсонала, пытающейся вывести его отсюда. При этом Пчёла награждал каждого из них таким взглядом, что становилось понятно — он не намерен никого слушать и никто не выведет его отсюда, даже силой. Связавшись с главврачом больницы, Витя вовсе не спрашивал особого разрешения, ставя перед фактом: он останется здесь. И тот, конечно же, не мог возразить, зная наверняка, что с такими, как Виктор Пчёлкин, все споры бесполезны, в особенности — когда он в таком состоянии, что может послать нахер хоть чёрта, явившегося из ада по его душу. Ира лежала на кровати бледная, с тёмными кругами под глазами, беспомощная — он её никогда прежде такой не видел и не думал, что увидит. А теперь, глядя на неё такую, Витя всё больше проникался её болью и отвращением, осуждением к себе. Он не должен был её слушать. Не должен был оставлять. Он должен был находиться рядом с ней, будь он — этого бы не произошло. Но его не было. «Это ты недосмотрел. Ты.» Раньше, когда она посылала его, злилась, огрызалась, не желая выслушать — он бесился. А сейчас ему хотелось, чтобы она открыла глаза и посмотрела на него. Пускай ненавидит, пускай огрызается — только б жива была. Не говоря ни слова, он просто чуть сжал её руку, надеясь, что она почувствует. Он здесь, он рядом — и он больше не уйдёт, даже если она будет отталкивать. Он не может потерять её ещё раз — просто не вынесет этого.

***

Она стояла в тёмном и глухом лесу — совершенно одна. В воздухе пахло соснами, елью и почему-то слышался отдалённый непонятный писк, похожий на медицинские приборы. Ира оглядывалась по сторонам, пытаясь понять, как она здесь очутилась, но всё было бестолку. Внезапно, откуда-то из чащи, до ушей донёсся крик. Детский крик, смешанный с плачем, заставивший внутренности содрогнуться, потому что она уже поняла, кто это. — Юля! — выкрикнула её имя, но никто не отозвался. Звук то отдалялся, то снова нарастал, и Ира бросилась бежать, отодвигая руками какие-то ветки кустов, шиповника, и игнорируя боль от крапивы, которую случайно зацепила, ужалив кожу. — Юля! Где ты? Юля!       Дочка не отзывалась, и это наводило на Иру сильный страх. Она чувствовала, что медленно, но верно сходит с ума от этого ощущения, накатывающего на неё волной, от невозможности увидеть своего ребёнка и от крика, раздирающего не только уши, но и сердце. — Юля!

***

Его взгляд скользнул к её лицу и пальцы сжали руку чуть крепче. Пчёлкин почувствовал, как внутри всё заскребло — будто кто-то вонзил в сердце острые когти, оставляя рваные раны взамен. Он боялся. До жути боялся, что, в какой-то момент, вся эта медицинская аппаратура издаст протяжный писк и эта полоска, которая показывает на мониторе её сердцебиение, станет ровной. Медсестра, наведывающаяся в палату к Ире, следила за показаниями датчиков, бросая на Витю взгляды, в которых читалось сопереживание. Наверное, она понимала, насколько сильно Пчёла волнуется, и это торкало. Сам же блондин, замечая эти взгляды, смотрел на бессознательную жену и думал: а торкнет ли её это, когда она очнётся? Поймёт ли, насколько сильно он за неё боится? Поверит ли, что он, чёрт возьми, действительно её любит? Потому что если нет, то Витя, кажись, уже не знает, чем ещё можно показать, проявить свою любовь. Потому что его уже сейчас рвёт на части от одной только мысли, что всё, что он может сделать — это сидеть вот так, рядом, сжимая её руку и ждать. Даже наутро, когда за окном палаты забрезжил рассвет, Пчёлкин не вышел, набрав её отцу. Юрий Ростиславович порывался приехать, но Витя отмёл это — сказал, что справится и даст знать, когда Ире станет лучше. Единственное, что ему сейчас было нужно от тестя, это чтобы он не оставил Юлю. Однако, Холмогоров-старший, не взирая на это, всё же, оставив Юлю с няней, приехал в больницу. Врачи и медсёстры восприняли его появление поначалу с категоричным отказом, но Витя, прекрасно понимая, что академика никто не сумеет прогнать, опять связался с главврачом. Когда Юрий Ростиславович вошёл в палату, стало как-то и легче, и тяжелее одновременно. Витя не мог объяснить, почему. Может, потому, что он до сих пор относился к нему с каким-то пониманием, не осуждая. Может, потому, что Ира ни разу не настраивала своего отца против Вити, хоть и реагировала довольно-таки остро на желание Юрия Ростиславовича примирить дочь и зятя. Увидев её в таком беспомощном состоянии, мужчина почувствовал, как сердце закололо. В тот момент, пожалуй, Витя со всей ясностью понял, что, если ему станет хуже и он тоже угодит на больничную койку — Ира не простит ему. Потому что знал, как она всегда переживала за его здоровье; потому что после того, как она, совсем девчонкой, лишилась матери, её отец стал для неё ещё ценнее и дороже. Пчёла, поднявшись с места, хотел позвать медсестру, но Юрий Ростиславович остановил его, махнув рукой. Слова мужчины о том, что он держит себя в руках, звучали слабо и почти что неубедительно, тем не менее, когда он сказал, что просто хочет побыть рядом с дочерью, Витя понял, что не сможет этому помешать. Потому что он точно так же хочет находиться рядом со своей женой. И, даже если она не примет это — он больше не уйдёт.

***

Её всю трясёт. От холода, пронизывающего до костей, и от страха, охватывающего душу. Вокруг темно — кажется, что этот лес сгущается, затягивая её в свою гущу. Ветки кустов и деревьев вздымаются в темнеющее свинцовое небо, на котором не видно ни луны, ни звёзд. Ира не помнит, когда в последний раз была в ночном лесу — в детстве? Может, тогда, когда мама была жива? Они ведь точно когда-то выбирались все вместе, вчетвером, на ночёвку в палатке. Отец тогда ещё брал с собой гитару, наигрывал какие-то аккорды, а мама пела, сидя рядом с ним у огня. Там не было страшно — наоборот, было тепло. Было уютно и как-то… спокойно? Сейчас, идя по этому мрачному лесу, Ира всё никак не могла избавиться от ощущения, что кто-то за ней наблюдает. Словно то чудище, которого она боялась в детстве, вздрагивая по ночам, притаилось совсем рядом — за сдвинутыми ветками кустов. Она чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, который заставлял кровь стынуть в жилах, прожигая по телу будто разрядом тока. Каждый звук, каждый хруст ветки — всё это моментально заставляло её оборачиваться, испытывая одновременно и страх, и желание броситься чему бы то ни было наперерез. «А если я никогда не вернусь? Неужели я навсегда останусь в этом лесу?» — эта мысль, внезапно ударившая голову, вызвала в горле болезненный ком. Ира попыталась сглотнуть его, но без толку. Казалось, будто кто-то невидимый держит её за руку, не выпуская из этого леса. Она попыталась стряхнуть её, чтобы избавиться от этого ощущения — бестолку. Ира сделала ещё несколько шагов, всматриваясь в гущу леса — ничего. И никого. В глазах начало жечь, в носу — защипало, но она не сорвалась. Не было всхлипов, не было слёз. Просто внутри как будто поселилась большая и колючая… пустота. И боль. Та, почти осязаемая, физическая боль, которую она всё ещё помнила. А дальше стало ещё холоднее. Настолько, что она ощутила, как по всему телу прокатилась крупная дрожь. И хруст веток совсем рядом вызвал новую волну страха. Ветки зашевелились — и в следующую секунду Ира увидела её. Маму.

***

— Ты выглядишь уставшим, — голос Юрия Ростиславовича, внезапно разрезавший тишину, не сразу долетел до ушей Пчёлкина. Он продолжал сидеть рядом с её кроватью на стуле, сжимая её пальцы. — Может, поедешь домой, передохнёшь? А я побуду здесь, — в глазах академика без слов читалось «ты ж и так уже целую ночь с ней просидел и почти половину дня». Но Витя, даже не глядя на него, покачал головой. — Я её не оставлю, — твёрдым, непоколебимым тоном; таким, с которым стоят на своём до конца. Холмогоров-старший задержал взгляд на собственном зяте. Сейчас всё в нём — от голоса до внешнего вида — говорило о том, что он и впрямь не уйдёт. Не сможет, не позволит никому оттолкнуть себя от Иры. И замечая его руку, сжимающую её пальцы с какой-то щемящей надеждой, не проговорённой вслух, мужчина вдруг вспомнил самого себя почти что шестнадцатилетней давности, когда он, точно так же, сидел рядом со своей женой. Только разница была в том, что в тот момент Евгения Холмогорова уже покинула этот мир, оставив после себя двоих детей и убитого горем мужа, а у самого Юрия Ростиславовича не было рядом никого, кто мог бы поддержать — его собственные родители, как и родители жены, были уже на том свете. Но он сидел точно так же, как Витя сейчас, рядом — сжимал руку супруги и, не имея уже шанса молиться, чтобы она открыла глаза, мысленно снова и снова задавал себе один и тот же вопрос: почему он не заметил ничего? Почему никто не смог предвидеть, что всё так случится? Она умерла во сне: вечером поцеловала его, пожелав спокойной ночи, а утром он проснулся с безжизненным телом. И Ира… она чертовски похожа на свою мать. В особенности — сейчас, когда лежит с закрытыми глазами. Бледная, обессиленная. Эта картинка, всколыхнувшая давнюю боль и жестокую ассоциацию, вызывала внутренний страх. Юрию Ростиславовичу хотелось бы сказать многое, но, вместо тысячи слов, он просто похлопал Пчёлкина по плечу — и для Вити это было уже достаточным, чтобы осознать, что его поняли.

***

Тусклый свет от её фигуры контрастировал с темнотой леса. Ира всматривалась в знакомые до боли черты и не верила, и верила одновременно. Евгения улыбалась, глядя на неё — так, как в детстве. Так, как в том сне, чуть больше трёх лет тому назад, когда Ира поняла, что у них с Витей будет ребёнок. Тогда Холмогорова-старшая сумела подать ей знак, что не нужно отчаиваться, что страх — это абсолютно нормально, а сейчас… Сейчас она смотрела на Иру так, будто ничего не было. Ни плохого, ни хорошего. Будто она никуда по-настоящему не уходила и не исчезала. А у Иры, действительно, было такое ощущение. — Девочка моя, — Евгения подходит ближе, протягивая к ней руку, зазывая в свои объятья. И Ире до зуда под кожей хочется сделать эти чёртовы несколько шагов, разделяющие их. Хочется подойти и обнять, и почувствовать физически её прикосновение на себе. — Иди ко мне, Ира, иди… Она не чувствует себя взрослой в эти секунды. Здесь и сейчас, на опушке этого чёртового странного леса, Ира на короткие доли секунды становится снова той девочкой, которая потеряла свою маму слишком рано. Той, чья боль сидела внутри неё все эти годы. Той, которая не забыла. — Иди ко мне, родная, — Евгения протягивает к ней руки, делает полшага ближе. Ира, как заворожённая, стоит, глядя на неё. И хочет подойти, но не может. Ощущение, будто кто-то намертво вцепился в её руку, не отпуская. Ни на шаг, ни на сантиметр. «Не смей, слышишь? Не смей… Как я без тебя буду?» — звучит в голове мужской голос. Но Ира не хочет его слышать, она выталкивает его из сознания, уже протягивая руку, как по лесу прокатывается новая волна истошного детского крика. И осознание снова резко ударяет по вискам. Юля. — Иди ко мне, я тебя обниму… — Я не могу, — она озирается по сторонам, начиная выкрикивать имя дочки, но бестолку. Нигде ничего нет, никого не видно. Евгения продолжает стать рядом, протягивая руки, желая прикоснуться, но Ира, едва чувствуя приближение руки, не выдерживает режущего по коже, будто лезвием, холода. — Иди ко мне, Ира. Иди, я тебя обниму… — Нет, я… — Пойдём вместе со мной… — Мам, нет… — Пойдём… — рука тянется к ней, Ира отшатывается, не позволяя к себе прикоснуться. — Юля! — Её нет здесь, пойдём со мной… И в тот момент, когда рука опять оказывается рядом, почти что касаясь её — всё вокруг заливается белым светом. Лес исчезает, вместе с его страшной поляной. Голос затихает, и самой Ире на секунду тоже кажется, что она исчезла. Уши закладывает, пульс стучит в ушах, а после — размеренный писк каких-то датчиков.

***

Она не сразу поняла, что происходит и где она. Сначала над ней нависала чья-то фигура, а в глаза будто светили прожектором — оказалось, что врач, пришедший к ней в палату реанимации, теперь склонялся над кроватью, проверяя реакцию зрачков на свет. Ира находилась ещё в полусознательном состоянии, когда он вышел, оставив её, как ей показалось, совершенно одну. Во всём теле была странная пустота, лёгкость и онемение в районе солнечного сплетения. Будто кто-то обезболил ей каждую мышцу. Странно: последнее, что она помнила, прежде чем отключилась, — резкая боль внизу живота. Неужели она действительно… жива? — Ир, ты меня слышишь? — его голос, донёсшийся до неё, был сродни чему-то почти что забытому. Ира повернула голову, переведя на него расплывчатый взгляд, попытавшись сфокусировать зрение. Лицо Пчёлкина постепенно становилось всё более чётким. — Ты очнулась… Господи, — если бы могла, она бы обязательно оттолкнула сейчас его руку, которая держала её, сжимая пальцы. Но ей было слишком плохо, чтобы делать какие-то резкие движения. Тёплые губы Вити коснулись тыльной стороны её ладони. — Живая… — прошептал он и вдруг улыбнулся, а затем хрипло рассмеялся. И опять поцеловал её руку, глянув в карие глаза. — Скажи что-нибудь… Ира смотрела на него несколько секунд, пытаясь собраться то ли с мыслями, то ли с силами. И, наконец, тихо выдохнув, ответила: — Извини, что не померла, — и то, каким тоном она это произнесла, ударило по нему сильнее молчания. Пчёлкин сжал челюсть. — Не смей, слышишь? — он смотрел на неё впритык, не отводя взгляда, в котором полыхали и молнии, и вина. Странное сочетание. — Я чуть с ума не сошёл, а ты извиняешься за то, что открыла глаза? Он почти сутки проторчал возле её кровати, не отходя. Он, за эти двадцать часов, реально чего только не представлял себе, а она теперь вот так спокойно ему говорит «извини, что не померла»? Серьёзно?! Ира хотела что-то ответить ещё — у неё на языке уже крутился ответ, но что-то пошло не так. Наверное, её организм попросту не был готов к тому, что она так быстро придёт в себя — глаза опять заволокло пеленой, но на этот раз это уже была не потеря сознания. Она уснула. Сам Витя, глядя на неё, медленно выдохнул, сжав чуть сильнее пальцы. Пусть спит. Пусть набирается сил. Когда, спустя минут десять, дверь палаты снова открылась и вошёл Яков Моисеевич, Пчёлкин не сразу взглянул на него, наблюдая за Ирой. В его голове билось только одно: она жива, она пришла в себя — и это главное. Со всем остальным они справятся. — Виктор Павлович, пойдёмте, выйдем в коридор на минутку, — голос Якова Моисеевича был пропитан одновременно и волнением, и облегчением. — Кризис миновал, ваша жена, скорее всего, проспит до утра. И Витя впервые за последние сутки позволил себе подняться с места. — Вы выяснили, в чём была причина кровотечения? — Как раз по поводу этого и хотел с вами поговорить, — как только они вышли из палаты, Яков Моисеевич прикрыл за собой дверь и, остановившись, посмотрел на Пчёлкина. В его руках были бланки с анализами из лаборатории, которые он протянул Вите. Голубые глаза скользнули по каким-то строчкам, колонкам, но ничего особо не уловили — в медицинских терминологиях Пчёла был не силён, поэтому перевёл взгляд на Якова Моисеевича и тот, заметив замешательство, пояснил: — В крови вашей жены мы обнаружили «Варфарин». Это препарат, который относится к антикоагулянтам. Проще говоря, его применение повышает риск внутренних кровотечений, понижая свёртываемость крови. Учитывая диагноз вашей жены, у меня есть все основания полагать, что именно этот препарат спровоцировал внутреннее кровотечение, вследствие чего наступила клиническая смерть. Дабы убедиться или опровергнуть собственные подозрения, я распорядился отдать на анализ всю ту еду, которая была у неё в палате, включая напитки, и анализ показал, что препарат содержался в упаковке с соком. Следовательно, был добавлен туда целенаправленно… Пчёлкин замер. Его будто окатили ведром холодной воды, оставив только несколько фраз, звеневших отголосками в голове. «…Спровоцировал внутреннее кровотечение… Содержался в упаковке с соком… Был добавлен туда целенаправленно…» — Откуда у неё этот чёртов сок? — Пчёлкин не знал, но уже чувствовал, что готов своими руками придушить человека, который способен на такое. Яков Моисеевич, всё так же глядя на него, ответил, не скрывая серьёзности в голосе: — Дело в том, что я уже поговорил об этом с коллегами, и одна из медсестёр утверждает, что этот пакет принесли с формулировкой якобы от вас. Витя не сразу ответил — он метнул на врача более чем красноречивый взгляд, который, пожалуй, лучше любых слов объяснял его точку зрения в данном вопросе. — Вы понимаете, что вы вообще несёте?! — Виктор Павлович, я понимаю, — совершенно спокойно ответил Яков Моисеевич, не повышая голоса. — И именно поэтому хочу, как и вы, разобраться в этой ситуации. …Получасом позже, побывав в кабинете главного врача, Витя Пчёлкин, кажется, в сотый раз проклял себя за всё, что сделал. В особенности — за то, что связался с одной скользкой змеёй, которая оказалась неимоверно жестокой и, одновременно с тем, не настолько сообразительной, чтобы подумать о последствиях. Когда его взгляд заметил её на мониторе, сердце уже, видимо, предчувствуя, забилось быстрее. Когда на экране промелькнул тот самый пакет — Пчёлкин сжал с силой кулак на правой руке, представляя, как сворачивает ей шею. Сука. И когда та самая медсестра, которая принимала этот пакет, подтвердила, что да — это она его принесла, передав «от Виктора Павловича»… Он просто прокрутил в своей голове, будто полузабытое эхо, её слова, сказанные тогда, на лестничной клетке, когда он напился. Пчёлкин тогда не придал им значения — он вообще не придавал значения ей, потому что не думал, что Жданова способна на такое. А потом — слова Якова Моисеевича, про клиническую смерть. Четыре грёбаных минуты. А потом — единственная фраза, которую Ира ему сказала, открыв глаза. «Извини, что не померла.» И в тот момент что-то в нём хрустнуло, будто разбилось. Кажется, Витя Пчёлкин только что потерял последний барьер терпения.