Зависимые

Витя Пчёлкин всегда был человеком стойким, с холодной головой, но сегодня он по-настоящему испугался. Когда он собирался утром на заседание, даже представить себе не мог, что всё закончится именно так — теперь, сидя в коридоре под дверью в приёмном отделении, он чувствовал, как внутри него нарастает волной тревога. Мимо него проходили медсёстры, какие-то санитары. Его самого дежурный врач выставил из кабинета, приказав ждать в коридоре — и это ожидание было тягостным. Пчёла никак не мог избавиться от картинки, застывшей перед глазами: вот, она падает; вот, он подскакивает к ней и переворачивает её на спину, замечая кровь; судья ахает и охает, кричит секретарю что-то про нашатырь; а Пчёла уже подхватывает жену на руки, направляясь к двери и говоря, что сам отвезёт её в больницу. Пока он спускался по лестнице вниз, стараясь двигаться как можно быстрее, люди расступались перед ним, давая пройти, после чего оборачивались вслед — не каждый день встретишь человека, теряющего сознание в суде. Ещё и при том, что кровь из носа уже была слишком заметна даже невооружённым глазом. Витя то и дело бросал взгляды на её лицо и подмечал, что она чертовски бледная. Ему это, определённо, не нравилось. И даже радость от того, что их всё-таки не развели, рассеялась под гнётом собственных мыслей, пока он, едва ли не матерясь вслух, когда какие-то машины перекрывали ему дорогу, сигналил и вдавливал педаль газа в пол. Пугало то, что минуты тикали, а она не приходила в сознание. Только когда они подъехали к больнице, он услышал её голос: — Куда ты меня привёз? — Догадайся с трёх раз, — заглушив мотор, Пчёла вышел из машины и, обойдя «Мерс», открыл дверь с пассажирской стороны. Ира выглядела так, будто она вот-вот опять грохнется в обморок, и когда она попыталась самостоятельно выйти из машины, он не позволил ей этого сделать. Сердце у Пчёлкина колотилось, будто бешеное. В голове роились вопросы, которые ему до жути хотелось ей озвучить, но она казалась настолько слабой, что он не решил донимать её этим всем. Вместо этого, всё так же удерживая её на руках, он донёс её до приёмного отделения. И, когда её на каталке везли куда-то на лифте, Пчёла, не желая слушать ничьих возражений, понёсся следом. Наверху, когда они проходили через порог отделения, Пчёла бросил взгляд наверх, заметив надпись, и внутри у него всё похолодело.

«ОНКОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ»

Мимо него быстрым шагом прошёл какой-то врач в очках, лысый и с усами — скрылся за дверью, куда привезли Иру. Пчёла уже порывался было тоже войти туда, но в тот самый момент медсестра вышла в коридор, едва не снеся его дверью. — Мужчина, вам туда нельзя. — Я её муж! Что с ней? — Её пока осматривают, — совершенно невозмутимо ответила она. — Подождите здесь, как только врач закончит, он выйдет и поговорит с вами… Легко сказать «подождите»! Да он, пока ждал, чего только не надумал себе. В голове, как детали пазла, складывались слова охранников о её посещении больницы, её хреновое самочувствие и сегодняшний обморок. Он поэтому-то и привёз её именно в эту больницу. Столько совпадений быть не может. К тому моменту, когда двери снова открылись и оттуда вышел тот самый усатый врач, Вите показалось, что прошла целая вечность, но, на самом деле, прошло всего несколько минут. Пчёлкин тут же подскочил к нему, преградив путь. — Что с ней? — Вы кто? — Я её муж, — то, с каким тоном он произнёс эти слова, говорили лучше любых слов, что он хочет докопаться до сути и не отпустит врача, пока тот ему всего не объяснит. — Она при мне сознание потеряла… Врач поджал губы, кивая. В его руках была уже заведённая история болезни, которую он в данный момент не переставал просматривать, направляясь к посту. — Смею предположить, что обморок вашей супруги вызван приёмом лекарственных препаратов, с помощью которых мы подготавливали её организм к лечению. К сожалению, это не играет на руку ни нам, ни, в особенности, ей. Я уже говорил вашей жене, но теперь могу сказать и вам, раз уж вы здесь — не стоит затягивать с лечением. Вы нашли препараты, о которых я говорил ей на консультации? — бум. — Какие препараты? — внутри Пчёлы что-то жалобно надорвалось. Он смотрел на врача в упор, а тот, по всей видимости, только сейчас понял, что взболтнул лишнего, притормозив. — Разве ваша жена не говорила вам о своём диагнозе? — бум. — Какой, нахрен, диагноз? — переспросил он, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Вы можете мне нормально объяснить, что с ней?! Я имею право знать… Врач опустил глаза, вздохнув, и ответил: — Ваша жена проходила обследование в нашей клинике, я — её лечащий врач. Результаты анализов подтвердили наличие лейкемии, — бум. — Я, если честно, полагал, что вы в курсе… Простите, мне нужно к другим пациентам.

***

Свежий воздух проникал в палату сквозь открытое окно. Ира остановилась у подоконника, глядя на внутренний дворик, где был расположен небольшой сквер. Погода была просто отличная: люди ходили по аллеям, сидели на лавочках в тени деревьев, смеялись, переговаривались. Прямо за окном её палаты благоухала сирень — Ира смотрела на розовые и фиолетовые лепестки, вдыхая полной грудью аромат. Когда она уже хотела просунуть руку в окно, чтобы дотянуться до одной из веток, дверь в палату открылась. В отражении зеркала, висящего на стене, отобразилась фигура Вити — Ира не стала оборачиваться к нему. Мысленно отсчитывала про себя секунды, надеясь, что пронесёт, но, похоже, её надеждам не суждено было сбыться: — Ты почему мне ничего не сказала? — резкий вопрос прозвучал слишком громко в тишине, хотя Витя изо всех сил старался держать себя в руках. Видит Бог, это давалось ему с большим трудом. Она не спешила отвечать, продолжая сверлить взглядом сирень в окне. Тогда, преодолев расстояние между ними в несколько шагов, он развернул её за локоть к себе, буквально заставив посмотреть ему прямо в глаза. — Я задал вопрос, — едва ли не прорычал. Ира, однако, нисколько не менялась в лице, бросив взгляд вниз — в же секунду почувствовала, как его пальцы легли на её подбородок, вновь вернув в прежнее положение. — Отвечай… — А должна была? — она говорила слишком безэмоционально и его это бесило. — Тебя это не касается, это мои проблемы и я сама разберусь с ними, — то, как он сжал её руку при этом, заставило почувствовать боль. Пчёлкина вновь подняла голову, посмотрев ему в глаза и все слова разом иссякли. Она никогда не видела, чтобы он смотрел на неё так — казалось, все возможные эмоции смешались: и злость, и беспокойство, и страх, и боль, и что-то ещё, о чём даже думать не хотелось; не верилось. Разве всё это может поместиться в одном взгляде? Казалось, ещё чуть-чуть и он испепелит её на этом месте, ударив молниями, полыхающими на дне зрачков. — Ах, это твои проблемы? — с нажимом. — Молодец, чё, самостоятельная, — ярость звенела в его голосе. — Только это не простуда, которая пройдёт за пару дней — это, блять, гораздо серьёзней. Ты чем думала, когда в молчанку свою играла, а? А если бы ты так грохнулась в обморок не рядом со мной, а при Юле? — он всё так же не повышал голоса, но говорил так, что создавалось впечатление, будто ещё чуть-чуть и он сам её прикончит. Прямо на этом месте. Витя, действительно, хотел этого. С одной стороны, эмоции изнутри просто разрывали его, желая выплеснуться наружу во всех красках, но с другой — он понимал, что своим криком лучше не сделает. Что там врач говорил? Ей нужно спокойствие? Противопоказано волнение и стресс? Пчёла, как мог, пытался говорить с ней без повышенных тонов, но чувствовал, что у него не получается. — До сегодняшнего дня никаких обмороков не было, — соврала Ира. Обморок был, но давно, ещё зимой, когда она была в гостях у Томы. Правда, тогда ни сама Филатова, ни Пчёлкина не предполагали, что всё окажется настолько серьёзным. — А то, что случилось — просто реакция на препараты, всё-таки я принимаю не безобидные витаминки. — И ты так спокойно об этом говоришь? — ярость звенела в его глазах, рвалась наружу, чтобы окутать её своими невидимыми путами. Ира отвела взгляд в сторону, не желая смотреть на него. — А что я должна делать? В истерике захлёбываться? Или волосы на себе рвать? — она хмыкнула. — Может, ты думаешь, что, если теперь начнёшь как-то помогать мне, то это что-то изменит между нами? Хочешь воспользоваться ситуацией? Нет, Вить, не получится, — покачала головой. — Трать своё время и свои деньги на девок, с которыми спишь, а меня, будь добр, оставь в покое… — Блять, как же меня заебало, что ты при каждой грёбаной возможности возвращаешься к этой теме, — голос Пчёлкина, несмотря на шёпот, походил на злое шипение. Того и гляди, что ужалит, брызжа ядом во все стороны. — Да, это было, но я, как ебаный идиот, пытаюсь хоть что-то исправить, а ты только и делаешь, что забиваешь болт на все мои старания! Тебе нравиться меня мучить? Прекрасно, нахуй! Но причём здесь остальные? Я тебя спрашиваю, — увидев, что она отвернулась, он снова ухватил её за локоть, сдавив так сильно, что Ира с силой сжала челюсть, чтобы не заорать в ответ на него. — Причём здесь наша с тобой дочь? Ты подумала вообще о том, что будет с ней, если ты… — голос его сорвался. Он не мог произнести это слово вслух. Витя никому и никогда в жизни не признался бы в своём страхе и уязвимости, даже друзьям, но от себя убежать было нереально. И Пчёлкин знал, что, если в этом мире есть что-то, способное по-настоящему навести на него страх, то это смерть. Он боялся собственной смерти, которая, в нынешних реалиях и с его образом жизни, могла настигнуть в любой момент — поэтому у него всегда при себе было оружие, и даже если бы кто-то разбудил его посреди ночи своим нежданным визитом, Пчёла сумел бы схватиться за ствол раньше, чем нежданный гость переступил бы порог его жилища. Он боялся за родителей. Да, Витя знал, что никто не вечен, но он любил их. Он был далёк от тех, кого называют хорошими людьми; был не уверен, можно ли его назвать даже хорошим сыном, — но всё в этой жизни, что он делал, он делал и для них. Он хотел обеспечить им беззаботную старость; хотел, чтобы они перестали считать копейки, как делали это всю жизнь, пока поднимали на ноги своего единственного сына. И кто виноват, что в их время, в эти чёртовы девяностые, нельзя было подняться на верхушку путём без крови? И Витя проливал эту кровь — щедро, не жалея своих врагов, потому что знал, что те не пожалеют ни его, ни близких. А последние несколько лет, Пчёла боялся за жену и дочь. От одной только мысли, что кто-то может причинить им боль, добраться до них, чтобы навредить ему, его скручивало в тугой узел. Витя понимал, что без зазрения совести уберёт любого, кто замахнётся на его семью, но мог ли он себе представить, что старуха с косой решит напомнить о себе именно так? Сегодня, пока он вёз её в эту больницу, одна мысль была хуже другой, но он даже в самом страшном сне не мог себе представить, что узнает о таком от постороннего человека. И Пчёлкин злился. Буквально ощущал, как это злость запускает свои мерзкие и скользкие лапы в его душу, цепляясь в неё когтями и причиняя ему боль, одновременно с тем вселяя ещё больший страх. Страх не только из-за того, что эта правда открылась, но и потому, что открылась она ему от совершенно чужого, постороннего человека. — Если я умру? — спросила она в ответ, и от этого слова его передёрнуло. Ира смотрела прямо ему в глаза, видела, как на дне его омутов всё ещё бушует шторм, и оставалась абсолютно спокойной. И это спокойствие его тоже пугало. Потому что Пчёлкин не понимал, как она может оставаться такой, когда они говорят о серьёзных вещах. Ира подумала о том, что, если её не станет, ему придётся разориться на цветочки для её могилки, но вовремя прикусила язык, не став говорить этого вслух. Может, за такие слова он бы ударил её. Сейчас ей казалось, что та лавина эмоций, которую он едва сдерживал в себе, способна на многое. Было ли ей страшно? Ещё как. Но показывать этого она не хотела. Не ему. Не после того, что он сделал с ней за последние полгода. Вместо этого, набрав побольше воздуха в лёгкие, она ответила уже вполне серьёзно: — Но я жива. И не нужно записывать меня в покойницы раньше времени, — голос её звучал твёрдо, хотя в горле стоял ком, который она пыталась скрыть. И ей показалось, что у неё это неплохо получается. Опустив глаза, она посмотрела на его рубашку, где красовались уже высохшие следы крови. Ира только сейчас заметила их — должно быть, когда он нёс её на руках до машины, она испачкала его. — Все эти разговоры… только навредят. Я не хочу думать об этом и ты, пожалуйста, не нагнетай, ладно? — снова подняв взгляд, посмотрела прямо в глаза Пчёлкину, в которых злость уже понемногу начинала сходить, но страх всё ещё оставался. Страх за неё. Он приковывал её взгляд, заставляя чувствовать себя так, будто она находилась под прицелом микроскопа — этими глазами он сейчас смотрел на неё, пытаясь заглянуть прямо в душу. И Ире было не по себе от этого до такой степени, что внутренняя дрожь давала о себе знать, словно в эти самые секунды, просто глядя ей в глаза, Пчёлкин слой за слоем снимал всё её напускное спокойствие и безразличность. «Ты должна была сказать мне» — читалось во взгляде голубых омутов. «Тебе я ничего не должна» — плескалось в карих глазах. Тем не менее, то, как он сверлил её глазами, продолжая стоять на одном месте, подобно памятнику, било по внутренностям. Ира стояла напротив, продолжая молчать и вслушиваться в эту чёртову тишину. — Неужели я для тебя совсем чужой человек? — не выдержав, спросил наконец он. И в его голосе зазвенели нотки обиды. Пчёлкин как-то невесело усмехнулся, мотнув головой, а потом снова поднял на неё взгляд. — Или я настолько растоптал твою гордость, что ты даже на секунду не задумалась, чтобы обратиться ко мне за помощью? Он сделал шаг к ней, и Ира хотела инстинктивно отступить назад, но почувствовала, что некуда. Её поясница упиралась в подоконник. Всем своим видом Пчёлкин давал понять, что он не собирается уходить, пока она не ответит. — Если ты забыл, то я напомню: мы с тобой разводимся, — её голосу, наверное, не хватило решимости, потому что с губ его слетел дурацкий тихий смешок, который, в общем-то, не предвещал ни черта хорошего. — Разводимся? — сунув руки в карманы брюк, он добавил: — Ты в самом деле думаешь, что, после сегодняшнего шоу, которое было в суде, и после всего того, что я узнал, нас с тобой разведут? — в его голосе появилась тень насмешки. — Я говорил это тебе раньше и готов повторить опять: я не дам тебе развод, — последние слова он произнёс медленно, делая паузы между каждым, будто надеялся, что так смысл этих слов точно дойдёт до неё. — Может, хватит? — Иру, однако, не впечатлило. — Зачем ты изображаешь из себя попугая? Ты, Вить, можешь повторить это хоть сто, хоть двести раз, хоть ежедневно утром, днём и вечером, но от этого моё решение не изменится, — её голос сделался уставшим, почти что поломанным. — Хватит уже бросаться пустыми словами на ветер… — Пустыми словами? — переспросил Пчёла, и в его глазах снова полыхнуло что-то такое, отчего у многих людей по спине пробегали мурашки. — Видит Бог, я не хотел это говорить, но ты сама меня вынуждаешь, — если бы он сейчас был в офисе и такой взгляд на себе поймала Люда, то она бы постаралась скрыться с его глаз долой до тех пор, пока внутри мужчины не рванёт чека, потому что тогда уж точно грянет взрыв гнева и заденет всех, кто так или иначе окажется поблизости. — Я, как твой всё ещё законный муж, могу хоть сейчас обратиться напрямую к лечащему врачу и он выдаст мне все твои справки и бланки, вплоть до каждого сданного тобой втихаря от меня анализа, — от этих слов, вернее, от его голоса, в котором отчётливо были слышны те самые нотки, которыми он оперировал обычно перед конкурентами, внутри неё что-то сжалось. Ира не подала виду, продолжая смотреть на него и слушать, впитывая в себя, как губка, каждое последующее слово, срывавшееся с его языка: — Я подниму юристов и адвокатов, подниму все свои связи и докажу, что ты, учитывая твоё состояние здоровья, не только сама нуждаешься в лечении и уходе, но и не можешь должным образом обеспечить всем необходимым нашу дочь. Ты же знаешь, что тогда будет? — Ира чувствовала, как от этих слов внутри неё всё начинает разрываться на части. Руки зачесались в желании ударить его, но она только сжала пальцы правой в кулачок, не сводя с него прямого взгляда. — Суд учтёт этот факт. Нет, может, разводу это не помешает, но, поверь мне, я уж точно постараюсь, чтобы процесс затянулся. А если каким-то образом тебе удастся всё провернуть, что, конечно, нонсенс, то как ты думаешь, с кем в итоге оставят нашу дочь? Учитывая твою копеечную зарплату, я могу себе представить, как долго тебе придётся выкраивать каждую ебаную копеечку на все те лекарства, которые тебе пропишут, не говоря уже о Юле… Пчёлкин, откровенно говоря, ожидал, что эти слова вселят в неё опасение и Ира задумается. Он, конечно же, не собирался действовать так радикально, но на войне ведь все средства хороши? И он готов воспользоваться любыми путями, чтобы отстрочить очередное слушание. В глубине души Витя понимал, что со стороны его слова кажутся не совсем джентльменскими, но этот факт абсолютно не волновал его в сравнении с тем, что он может потерять её и Юлю. Пчёла был готов к тому, что Ира будет его ненавидеть за эти слова, будет костерить его, на чём свет стоит — пусть. Он перетерпит, переждёт, в конце-концов, но не оставит её. И, конечно, Витя уже переговорил с врачом, заверив, что достанет все необходимые лекарства, как только тот предоставит ему список медикаментов. Может, потом, когда вся эта дурь в её голове уляжется, она посмотрит на всё по-другому и поймёт, что он хотел только одного — спасти их семью. Но Ира в этот момент смотрела на него так, будто он подошёл к ней в упор и выстрелил прямо в сердце. — Ты смеешь меня шантажировать нашей дочерью? Ты в своём уме, Вить? — тихий, не верящий смешок. — Пчёлкин, да ты… Ты просто… У меня даже слов нет, чтобы описать, кто ты, — в голове проносились одни нецензурные, но даже те не могли с лихвой покрыть всего значения этого поступка. Шумно втянув носом воздух, изрекла только одно-единственное слово: — Уходи. Ноль на массу. Он всё так же продолжал стоять на своём месте, глядя на неё. — Я сам буду решать, когда мне уйти, а когда остаться. И те молнии, что ещё совсем недавно полыхали в его взгляде, сейчас целиком и полностью передались ей. Ира взорвалась: — Ты всегда и всё за всех решаешь, а на самом деле думаешь только о себе, — слова вырывались из неё фонтаном, и она не пыталась остановить себя, выговаривая ему накипевшее: — Тебя, Вить, не волнуют ни чужие желания, ни просьбы — просто прёшь напролом, как танк, и не слышишь никого, и ничего. Ты хотя бы раз задумался о том, каково мне вообще видеть тебя и разговаривать с тобой? Хотя бы раз ты подумал о том, как мне плохо из-за наших встреч? Нет. Ты ни черта об этом не думал. Ты даже сейчас не думаешь, хотя стоишь и с видом упёртого барана пытаешься мне доказать, что ты весь такой благодетель, белый и пушистый, аж тошно! — он слушал, не перебивая её, и Ира, честно говоря, не собиралась останавливаться, даже не обращая внимание на то, как менялось его лицо. Уже не глядя на него, Пчёлкина продолжала выговаривать всё, что сидело внутри: — Ты думаешь, что в этом мире всё можно купить и продать, всё имеет свою цену, вот только я — не вещь, и я не продаюсь за дешёвые уловки, и мне не нужна ни твоя помощь, ни твои деньги, ни ты сам! — в палате повисла гнетущая тишина. А потом Ире показалось, что она услышала какой-то звон или хруст. Витя тоже его слышал и знал, в чём причина — этот хруст был у него внутри, под рёбрами. Пчёлкин никогда не думал, что услышит от неё такие слова. Получается, всё, что он делает, она воспринимает именно так? Дешёвые уловки. Подумать только… Он не спешил ничего отвечать, пока Ира восстанавливала дыхание. Вся эта эмоциональная речь, казалось, отняла у неё немало сил. — Ты закончила? — наконец, когда её шумное дыхание затихло, поинтересовался Пчёла. Взглядом он продолжал сверлить её фигуру, отвернувшуюся к окну. Что он испытывал в эту секунду? Однозначно, боль. Боль от тех слов, которые задели его за живое и, как бы ему того ни хотелось, Витя понимал, что её голос теперь ещё долго будет звенеть в его ушах, разнося эти жуткие слова, от которых хотелось зажать уши. Слово — не воробей, и поймать налету его нельзя, иначе Витя Пчёлкин точно поймал бы их все и отбросил куда подальше, не став воспринимать всерьёз. Но это было нереально. — Ты и Юля — самое дорогое, что есть у меня в этой жизни. Ближе никого не было, нет и быть не может, слышишь? — он говорил так, будто в самом деле сам в это верил, но она даже не обернулась, чтобы посмотреть на него. И Пчёла кивнул, принимая её молчание за ответ. — Можешь не верить, можешь обижаться на меня сколько влезет, но я готов поклясться чем угодно, что это так. И если ты думаешь, что в этой ситуации я буду спокойно оставаться в стороне, то ты ошибаешься, — с каждым словом, тон его голоса становился всё тверже и увереннее. — Я сделаю всё, чтобы ты поправилась, даже если тебе не хочется принимать мою помощь. Потому что я делаю это не только ради тебя, но и ради неё. Ты и сама знаешь, что я прав и поступаю правильно. Глядя сейчас ей в спину, Витя всё никак не мог поверить, что это правда. Она скрыла от него, она не пришла к нему за помощью. Неужели он настолько ей омерзителен, если она приняла такое решение? Ира промолчала и тогда он добавил, стараясь не выдавать собственного волнения, захлёстывающего изнутри в эту секунду: — Врач сказал, что тебя оставят здесь, обследуют и понаблюдают. Раз уж тебе нельзя нервничать, а я вызываю у тебя такую реакцию, то не буду больше надоедать своим присутствием, — то, как он произнёс эти слова, заставило её почувствовать внутренне едва ощутимый укол вины. Тем не менее, продолжая сохранять молчание, Пчёлкина смотрела в окно, отсчитывая про себя секунды до того момента, когда он уйдёт, оставив её, наконец, в покое. — О лекарствах не переживай, я всё достану. Если будет что-нибудь нужно, дай знать — передам через охрану, — не прощаясь и не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел из палаты, закрыв за собой дверь. Только тогда Ира обернулась, бросив взгляд на неё, и почувствовала себя в разы хуже. Когда, спустя пару минут, она увидела в окно его фигуру, вышедшую из здания больницы и направляющуюся к машине, Пчёлкина поняла, что же именно это было: совесть. Маленькая частичка её, едва ощутимая, стала давить изнутри так, что Ира невольно испытала чувство вины. Он привёз её сюда, в больницу, помог ей, но его слова о Юле просто окончательно вывели её из себя. «Кажется, в этот раз ты перегнула палку со своими словами» — произнёс внутренний голос. — «Он за тебя реально испугался…» Чёрный «Мерседес», заведясь, тронулся с места и Ира отошла от окна, больше не желая на это смотреть.

***

На город уже опустились сумерки. Зажёгшиеся фонари на улицах создавали видимость маленьких светлячков, которые продолжали освещать улицы города. Глядя на них, Вика невольно бросала взгляд вниз — туда, где у подъезда были припаркованы вряд чьи-то машины, а рядом, на детской площадке, местные мамаши загоняли своих детей по домам после вечерней прогулки. Его машины во дворе не было и Вика понятия не имела, где сейчас находится Пчёлкин. По правде говоря, если бы кто-нибудь ей раньше сказал, что она сама приедет домой к мужчине, чтобы встретиться, Жданова бы не поверила. Это было ей несвойственно — обычно, во всех её прошлых отношениях, кавалеры сами добивались её внимания, но с ним эта устоявшаяся привычка рушилась на глазах. Он разительно отличался от каждого мужчины, с которым у неё когда-либо были отношения: успешнее, богаче, красивее, увереннее… С ним с самого начала всё было иначе. Лёгкий азарт, потом — интерес и желание потешить собственную самооценку, а после… с ней что-то случилось. Блондинка сама не поняла, как и в какой момент, но внезапно, где-то в глубине души, появилась ревность. Та самая ядовитая и жгучая, которая, подобно змее, медленно, но верно заползает в сердце, охватывая внутренности и скручивая их в узел, причиняя тем самым боль и вселяя страх. Страх того, что он уйдёт. Страх, что, после всего, что между ними было, он останется с другой. А ещё он игнорировал её — и это было унизительно. Делал вид, будто её не существует, а если же они сталкивались на улице или в офисе у него или у её начальника, Пчёлкин проходил мимо с каменным лицом. Вика невольно сравнивала его с натянутой струной, до которой, если дотронуться, то грянет взрыв — чека слетит с гранаты и тогда зацепит всех, кто окажется поблизости. Но её, кажется, и без того уже зацепило… Она ждала и думала, что, рано или поздно, он поймёт всё сам и придёт к ней. Вика ведь знала наверняка, что притягивала Пчёлкина — иначе их интрижка не зашла бы так далеко; а ещё она знала, что Ира его никогда не простит, потому что его жена не из тех людей, чья гордость способна перенести измену. Расчёт был точным, вот только создавалось ощущение, что в самом механизме что-то сломалось. И план воплотился с осечкой. Этой осечкой стали её чувства, которые дали о себе знать в самый неподходящий момент. Вика полагала, что, отомстив, ей станет легче, но легче почему-то не стало. Она сделала всё, чтобы Ира увидела те фотографии, а когда до неё долетели слухи о том, что жена Пчёлкина ушла от него, Вика даже порадовалась. Потому что он сам вынудил её на это. Он хотел поиграться ею и бросить, а Вика никому и никогда не позволяла так с собой поступать. Всех своих бывших бросала она, но её — никогда. Задетое самолюбие до последнего сомневалось, что он это всерьёз сказал тогда. Она ждала, но он не пришёл, и тогда Вика решила, что она сама поговорит с ним. Это была дурацкая затея — именно тогда её гордость стала тускнеть, превращаясь в жалкую тень. «Когда ж ты докатилась до того, чтобы так унижаться?» Чёрный «Мерседес» осветил фарами двор и остановился неподалёку от подъезда — среди других машин его собственная тоже выделялась, сразу бросаясь в глаза. Вика, стоя у окна на лестничной клетке, поймала себя на мысли, что волнуется, но отступать уже было поздно. И когда двери лифта открылись, Пчёлкин вышел на лестничную площадку, повернув к двери своей квартиры, и их взгляды столкнулись. От глаз Ждановой не укрылась усталость на его лице, а в правой руке — бутылка с коньяком, опустошённая на треть. Помотала его жизнь, однако… А самому Вите хочется глаза закатить, но он только шумно выдыхает и спрашивает без предисловий: — Ты чё тут забыла? Вика от стенки рядом с его дверью отталкивается, делая полшага навстречу. Он смотрит на неё, как на назойливую муху, которая залетела в помещение и жужжит, жужжит без умолку, раздражая слух и нервную систему. Прихлопнуть хочется, да вот только не получается. Как муха сама окно не откроет, чтобы попасть в комнату, так и Вика Жданова не тащила его силком в постель. Это было его, Пчёлкина, ошибкой, за которую он платит по счетам уже не первый месяц. А сколько ещё будет платить? — Даже не поздороваешься? — изогнув уголок губ в едва заметной тени улыбки, в которой не было ни веселья, ни радости, поинтересовалась она. — А раньше у тебя были получше манеры… «Случайно, не тогда, когда он ворвался к тебе в квартиру и чуть не придушил? Вот это ты называешь «получше»?» — внутренний голос не умолкал, но Вика его игнорировала, продолжая смотреть на Пчёлу. — Забудь про то, что было раньше, — как отрезал. — А ты сам забыл? — не растерявшись, спросила в ответ. — Или опять хочешь выставить меня во всём крайней? Нет. Этого сделать Пчёла больше не пытался — понимал, что сам наломал дров. В конце-концов, если бы он просто сказал обо всём Ире с самого начала, то ничего этого бы сейчас не было. И его, конечно же, насильно в койку к Ждановой никто не тащил, он сам туда прыгнул. А почему — это уже не так важно. Ответ всё равно один: дурак. Дурак, который, по своей собственной тупости, проебал свою семью и теперь тщетно пытается вернуть всё назад. — Слушай, чего ты добиваешься? — сощурив глаза, он повернул к ней лицо, всматриваясь в черты напротив. — А ты? — вернула ему она, всматриваясь в ответ. В голубых глазах мужчины отчётливо виднелась пелена, вызванная наличием алкоголя в крови. — Чего ты, Вить, добиваешься всё это время? Только не говори, что ты надеешься на прощение… — Да, — это короткое слово, которое он отчеканил, на секунду вытеснило всё из её головы. Вика, которая в этот момент окинула взором лестничную площадку, вновь посмотрела прямо на него, чувствуя, как внутри натягивается какая-то невидимая стрела, целившаяся острием в сердце. И Пчёлкин беспощадно пустил эту стрелу, продолжив: — Я не просто надеюсь, но и сделаю всё, чтобы она меня простила, — увидев, как при этом плотно сомкнулись её губы, накрашенные ярко-красной помадой, Витя усмехнулся, но усмешка эта была злая. — А знаешь, почему? Не потому, что она моя жена, и даже не потому, что у нас есть дочь; а потому, что я люблю её. Связавшись с тобой, я сделал свою самую большую ошибку в жизни, — он говорил, и каждое слово, произнесённое им, приносило ему облегчение, позволяя выпустить эмоции. Тем самым он доставлял ей боль, но его это отнюдь не волновало. — Ты, Вик, по всей видимости, главного не поняла до сих пор. — Чего же? — ощущая, как в глазах против её воли начинает щипать, задала вопрос, стараясь сохранять тон голоса ровным. Но всё её нутро в эту самую секунду сжималось, прокручивая перед глазами все те разы, когда он позволял себе грубость или хамство в её адрес. И каждый тот случай был будто маленькой каплей, которые скапливались в чаше её терпения. — Того, что ты сам не можешь свой член в штанах удержать? — с её стороны это была попытка уколоть его в ответ. Посмотри, Пчёлкин, в кого ты превратился: бегаешь за своей женой, как тряпка, пока она ноги об тебя вытирает! Неужели он так до сих пор и не понял, что у него нет шансов? «Беда не в том, что он не понял. Беда в том, что до тебя никак не дойдёт то же самое.» Его колючий и хрипловатый смех растворился в тишине подъезда, ударяя по её самолюбию. В следующую секунду его понесло: — Ужалить пытаешься? На меня твой змеиный яд не подействует, — шёпотом произнёс он, почти что на самое ухо. — Знаешь… Ты, может, и красивая, но только снаружи, а внутри полно гнили. Обычная обёртка, фантик, на который ни один мужик не позариться всерьёз. Кукла. Из всего этого следует вывод, — ухмылка на его лице стала шире. Вика находилась в каком-то ступоре, продолжая слушать его, хотя становилось понятно, что с каждой секундой его формулировки становились всё омерзительнее. Пчёла же, будто прочитав её мысли, будничным тоном голоса заключил: — Таких, как ты, можно трахнуть, но не полюбить. А у меня нет желания трахаться с тобой, мне противно от твоей гнили, смекаешь? — ответом ему послужила короткая, но сильная пощёчина, из-за чего его голова чуть дёрнулась в сторону от неожиданности. Вика смотрела на то, как на его щеке остался след от её руки; на то, как его губы снова растянулись в ухмылке, настолько гадкой, что хотелось врезать ещё раз, лишь бы только стереть её с лица. Но в глазах его отчётливо промелькнули молнии. — Проваливай к херам собачьим, — ухватив её за локоть, он оттолкнул в сторону, от двери своей квартиры. Не для того, чтобы причинить боль, а чтобы показать свою брезгливость в отношении неё. Провернув ключ в замке, Пчёла скрылся в своём жилище, оставив её одну на лестничной клетке. Едва за ним громко захлопнулась дверь, Жданова вцепилась рукой в стену позади себя, надеясь отыскать в ней опору, но бесполезно. Она сползла вниз, глядя перед собой на пол, чистота которого мелькала в свете лампы, но не видела ни плитки, ничего. В голове продолжали звенеть его слова, а глаза, в которых только что неимоверно жгло, пустили наружу слёзы. Вика Жданова в своей жизни очень редко плакала. И ни разу — из-за мужчины. Если бы кто-то сказал ей, что однажды она будет сидеть вот так, чувствуя, как слёзы подкатывают, а горло сдавливает болезненный ком, она бы не поверила. Тем не менее, здесь и сейчас она была уязвима, чувствуя себя той куклой, которую выбросили за ненадобностью. Грязной и ненужной. Пчёлкин сполна сейчас отплатил ей за то, что она раскрыла его измену. Их отношения были похожи на какую-то шахматную партию, в которой они играли друг с другом, не заботясь о правилах, но он перешёл черту. Посчитал, что имеет право поступать так с ней. Кто он такой, чтобы бросать ей эти слова в лицо?! Считает себя победителем? Ничего, это до поры до времени. Она не собирается ему просто спускать с рук всё, что он наговорил ей. Следующий ход будет за ней — и Вика продумает его до мелочей, чтобы разгромить всю партию в клочья. Если бы он знал, какая идея осенит Вику на пути к мести, то сто раз подумал бы, прежде чем вообще что-либо ей говорить. Но Витя не мог этого знать, как и сама Жданова ещё не знала, чем именно это всё закончится. Подорвавшись с места, блондинка направилась к лифту, нажимая на кнопку с такой силой, будто молила, чтобы как можно скорее он снова приехал на этаж — не хотелось, чтобы сейчас кто-нибудь из жильцов этого дома увидел её в таком состоянии. Как только дверь отъехала в сторону, она вошла внутрь и нажала на кнопку первого этажа. Уже после, оказавшись на улице, Жданова, не сбавляя шагу, направилась прочь от дома на Смоленской площади, не обращая внимания на людей, встречавшихся ей в сумерках. Некоторые из них, заметив слёзы на щеках блондинки, оборачивались ей вслед, но никто ничего не спрашивал и не пытался с ней заговорить. Вряд ли бы она вообще сейчас услышала их — потому что даже там, среди шума улиц, она всё ещё слышала в голове голос Виктора Пчёлкина.

***

— Ну, как ты себя чувствуешь? — сев на стул около её кровати, сразу же поинтересовалась Тамара. «Как будто я выблевала все внутренности» — подумалось ей, но ответила совершенно другое: — Всё хорошо, терпимо, — и даже попыталась выдавить из себя улыбку, что, с трудом, но получилось. — Ты как? Как Филя с Валеркой? — Да всё, как обычно, — она тоже улыбнулась. — Устроили себе сегодня мальчишеский день, Валерка его развлекает, а я к тебе решила прийти. Вкусностей принесла, — она поставила пакет на тумбочку. — Тут апельсины и компот домашний, сама варила. Доктор сказал, что тебе можно… — она огляделась по сторонам в поисках чашки и, наткнувшись взглядом на неё, предложила: — Хочешь, сейчас налью? — Спасибо, я сейчас не хочу, но потом обязательно попробую, — Ира боялась, что, если она сейчас запихнёт в себя какую-то еду или жидкость, содержимое желудка опять начнёт выворачивать наизнанку. Тома возражать не стала, кивнув. Утром к ней в палату заглянул Яков Моисеевич — хотел убедиться, что Ира настроилась морально и физически на первый полноценный сеанс химиотерапии. Если честно, теперь, лёжа на кровати после двухчасового вливания в неё препарата, ничего хуже припомнить Ира не могла. Когда она была беременна Юлей, то полагала, что у неё был ужаснейший токсикоз в первый триместр, но сейчас она поняла, что, в сравнении с нынешним состоянием, весьма неплохо себя тогда чувствовала. От тошноты во рту скапливалась слюна, которая казалась горькой — пока к её руке была подсоединена капельница со специальным раствором, она несколько раз выблевала свои внутренности. Приветливая медсестра, навещавшая её каждые полчаса для наблюдения за её состоянием, носилась с тем тазиком до туалета и обратно, а Пчёлкина чувствовала обжигающий щёки стыд. По всей видимости, нечто схожее чувствуют пациенты, из-под которых санитары выносят утки.

— Вы не переживайте, это абсолютно нормальная реакция организма, — успокоила она её. — У вас голова не кружится?

— Нет… Простите, — Ира прикрыла рот ладошкой.

— Если тошнит, то не сдерживайтесь.

— Неловко…

— Здесь больница, так что все всё понимают. Не волнуйтесь, пока вы будете под капельницей, к вам никого не впустят из посетителей, если вы сами не захотите, — Ира благодарно кивнула.

Последнее, чего ей бы хотелось в этой ситуации — чтобы кто-то находился рядом и видел её в таком состоянии.

По лицу Филатовой было видно, что она всё хочет заговорить о чём-то, но никак не может собраться то ли со словами, то ли с мыслями. В карих глазах блондинки без труда отслеживались беспокойство, смешанное с тревогой и сожалением — за последние два дня Ира видела уже немало таких взглядов, направленных в её сторону, и это, признаться честно, напрягало. Как и все эти разговоры о том, почему молчала или что теперь будет… — Как Юля, кстати? — Дома, с дедом и няней, — Ира безумно скучала по дочке, но не хотела, чтобы та видела её в таком состоянии. Поэтому она попросила отца не говорить ничего хотя бы ей и была благодарна, что он с этим согласился. — Ей пока сказали, что я уехала на пару дней по делам, так что ты там не пали контору. — Договорились, не буду. Только… — Тома выдержала паузу, прежде чем озвучить очевидное: — это ведь всё не на пару дней… Рано или поздно она точно начнёт задавать вопросы и спрашивать, где ты. — Ну, я надеюсь, меня скоро выпишут и я буду просто приходить сюда на процедуры. — Да, я говорила с врачом, но он не настроен так оптимистично… — в разговоре снова повисла пауза. Вздохнув, Филатова спросила напрямую: — Скажи, ты… Ты правда никому не собиралась рассказывать? В палате повисла тишина. Ира, не в силах смотреть Тамаре в глаза, перевела взгляд на потолок. За последние несколько дней, эти стены услышали уже не один непростой разговор. Когда Витя сообщил её отцу о том, что Ира в больнице, то Юрий Ростиславович вполне себе естественно и объяснимо заволновался. Узнав про рак, Холмогоров-старший явился к ней в палату и с долей укора сидел рядом с ней, пытаясь подобрать какие-то слова для разговора. Ира видела, что отец волновался, что эта новость напугала его, и ещё больше начинала чувствовать себя виноватой. Когда новость долетела до Космоса, он не приехал, позвонив по телефону. Ира отчасти была даже рада, что брат не стал тащиться в больницу — ей не хотелось видеть и его глаза, как у побитой собаки, которые будут глядеть на неё с жалостью. Она боялась этой жалости, боялась чувствовать себя обузой, но окружающие, будто сговорившись, решили дать ей это понять. Ира не хотела этого признавать, но даже Тома, находившаяся сейчас рядом с ней в палате, смотрела на неё уже как-то иначе — и от этого становилось в разы тяжелее. — Ты думаешь, это так просто? — Нет, я не то имела ввиду… — Том, пожалуйста, давай не будем об этом. Мне, правда, за последние несколько дней уже все, кто только мог, задали этот вопрос, и нет никакого желания повторять одно и то же по кругу. — Прости, — Филатова, поджав губы, кивнула. — Не будем тогда об этом… Главное, что сейчас тебе помогут. — Всё будет хорошо, — Ира улыбнулась, искренне надеясь, что подруга ей поверит. Тома, даже если не очень верила в это, всё равно улыбнулась в ответ, чуть кивнув. Когда они проговорили друг с другом ещё около получаса, Филатова, попрощавшись, пообещала ещё навестить её — Ира не сомневалась, что так и будет, и совсем не обиделась, что подруга не стала задерживаться на подольше. В её случае, пожалуй, это был даже плюс: ей хотелось побыть наедине со своими мыслями и эмоциями. Но, к сожалению, надолго это уединение не затянулось — в дверь постучали. Ира повернула голову и в ту же секунду оторопела, лишившись дара речи. Даже приподнялась слегка, чувствуя себя теперь неуютно в лежачем положении. В дверях стояла Жданова. Может, у неё галлюцинации на фоне приёма химии? Новый побочный эффект. — Здравствуй, — широкая улыбка была обманчива, будто замаскированный оскал. — Ты неплохо устроилась здесь, — обведя взглядом палату, едко подметила. От её взора не укрылись цветы в вазе, фрукты. Её явно навещали, проявляя заботу. — Удивлена моему приходу? Я, если честно, тоже не ожидала такого поворота событий. Представляешь, случайно узнала, что ты здесь, вот и решила проведать, — она будто разговаривала сама с собой. — Думаешь, я поверю в эту сказку? — Кто знает. Ты же верила в сказки своего муженька о том, что он тебя любит, когда он целый год развлекался со мной? — Жданова усмехнулась. Ира поймала себя на мысли, что ей очень хочется выкинуть её из палаты вон. Только, в нынешнем состоянии, у неё навряд ли найдутся силы на то, чтобы противостоять ей физически. На секунду она подумала, что, будь здесь и сейчас кто-нибудь, Вику точно вытолкали бы из палаты. — Ты пришла сюда, чтобы рассказать мне о ваших с ним развлечениях? Меня это не интересует, — Ира бросила взгляд на дверь. — Я пришла сюда, чтобы поговорить с тобой, — с этими словами, Жданова опустилась на стул рядом с её кроватью, где совсем недавно ещё сидела Тамара. Вика специально ждала, пока Филатова скроется, чтобы их разговор произошёл без лишних ушей. — Вернее, кое-что прояснить. Ира, по-прежнему оставаясь напряжённой из-за её присутствия, ответила: — Говори, — от неё не укрылось то, как взгляд Вики упал на дверь палаты, но в следующую секунду Жданова снова посмотрела на неё, и в её голубых глазах был такой холод, что Ире невольно стало не по себе. Она почему-то вспомнила Литвинова, который смотрел на неё похожим взглядом, пока держал в своём подвале. От собственных мыслей захотелось и рассмеяться, и испугаться. Бред. В конце-концов, Жданова же не собирается здесь и сейчас её убить?