Зависимые

Новый день постепенно разгорался. Солнце, уже выглянувшее из-за горизонта, с каждой минутой всё больше и больше освещало землю, пытаясь согреть её своими лучами. Жёлтый диск лениво освещал собой поле, выглядывая из-за кромки леса и целясь лучом на окна припаркованного у обочины «Мерседеса». Пчёлкин приехал сюда минут десять назад. Сначала — стоял возле машины и курил, пытаясь избавиться от жутких и навязчивых мыслей. Мыслей о том, что, если бы врачи не успели хотя бы на полчаса, сейчас бы он смело ехал заказывать гробик с венками и вообще рассыпался бы в пух и прах. «Извини, что не померла.» Его до сих пор передёргивает, потому что эта фраза звучит в голове, прокручиваясь снова и снова. Будто бы добивая его — можно подумать, ему и так мало того, что он пережил за последние месяцы. Сколько он пытался с ней поговорить по-человечески, сколько лелеял надежду на то, что что-то изменится? Она злилась, огрызалась, посылала — твердила, что он ей не нужен, а теперь… Теперь чуть не умерла и извинилась перед ним за то, что выжила. Будто тем самым хотела сказать: «Ты ж, наверное, расстроился, да?» А он ведь чуть с ума не сошёл. Реально. Пчёлкин не думал, что в нём может жить такой сильный страх — не просто потерять её как жену, а потерять вообще. И в тот момент, когда он узнал, что к этому всему приложила руку его бывшая любовница, Витю окутал жёсткий гнев. Он ехал на Берзарина, прокручивая в голове все те разы, когда Вика позволяла себе вмешиваться в его жизнь; все те разы, когда она выводила его из себя — каждый из тех случаев был будто маленькой каплей, которая складывалась в одну большую и глубокую чашу. Только вот теперь чаша переполнилась и Витино терпение лопнуло. Пчёла плохо помнил, как конкретно оказался у её подъезда, но зато очень хорошо запомнил страх, которым горели её глаза, и слёзы. Слёзы этой грёбаной твари, которая замахнулась на жизнь не просто его жены — на жизнь матери его ребёнка. Витя прекрасно знал, что он неидеален. Да, он не ангел — и он тоже виноват в том, что связался с ней. Да, он, блять, не принц из сказок, который будет благородно и честно жить, — его совесть хранит на себе немало пятен, в том числе и кровавых. Пчёла мог бы стерпеть многое: хамство, насмешку, истерику, даже — хер с ним — пощёчину, которую Вика влепила ему. Но не тот факт, что она замахнулась на святое для него. Даже если он это самое святое по своей грёбаной тупости предал. Никто не имеет права трогать близких ему людей. Родители, Ира и Юля — его семья, которую он будет защищать всегда. И плевать, что было в прошлом; плевать, что она настаивает на разводе — это вот вообще неважно. Если кто-то зацепляет их, то этот кто-то должен понимать, что он зацепляет Витю Пчёлкина, — а значит, становится для него врагом на всю оставшуюся жизнь. И Витя — право слово — при всех своих недостатках никогда не позволял себе реально ударить женщину, но сегодня в первый и единственный раз в своей жизни не сдержался. Он не пустил в неё пулю, не убил нахрен — нет. Но ударил, когда услышал, как эта сука, глядя ему прямо в глаза, сказала: «Да пускай бы и сдохла твоя Ира!» Жданова сама испугалась, когда получила оплеуху. Витя на секунду даже застыл, не ожидая — моргнул, глянув на неё. Жалел ли? Кто-то скажет, что это прозвучит страшно, но он не жалел. Ни грамма, блять. Жалел только о том, что она вообще появилась в их с Ирой жизни. Уже после, выйдя из её подъезда, Пчёлкин на долю секунды пересёкся глазами с охраной, ожидавшей его внизу. Без каких-либо слов. Два здоровенных амбала — Гоша и Гена — кивнули, двинувшись в подъезд, из которого он только что вышел. Не убивать — сопроводить. В последний путь из Москвы. Пчёлкину было кристаллически похрен, куда именно, главное — больше никогда не увидеть её; не подпустить даже на расстояние пушечного выстрела к его семье. А потом, в машине, сжимая руль и чувствуя, как ладонь на правой руке всё ещё жгло, Пчёла вдруг вспомнил, как они с Ирой отдыхали на даче его родителей летом девяностого года. Обычный июльский вечер — она потащила его прогуляться на ночь глядя, и они увидели на поле парня, срывающего цветы. Ира тогда сказала, что это мило, а Витя пошутил, что у пацана просто не хватило денег на качественный букет. Не со зла и даже не то чтоб всерьёз — просто само собой вырвалось. Она посмотрела на него тогда и ответила, вздохнув: «Ничего ты не понимаешь, Пчёлкин. Он сам старался, собирал своими руками, тратил время — значит, не всё равно. И вообще — полевые цветы лучше магазинных.» Эти слова вдруг врезались в его память — и теперь он стоял здесь, в пять утра, посреди поля, и собирал ромашки. Сам, своими руками — не приказал охране; не купил у какой-то бабули, а именно, блять, собирал — потому что на её языке это было «значит, не всё равно». Наклоняясь, Пчёла раз за разом срывал зелёные стебли, чувствуя на пальцах росу, и думал о том, что он, наверное, мог бы смотреться странно со стороны. Нет, серьёзно — взрослый мужик, который в состоянии купить любой, даже самый дорогой букет, не глядя на ценник, сейчас стоял и рвал обычные полевые ромашки, потому что понимал, что никакой магазинный веник, даже созданный самым талантливым флористом Москвы, не будет воспринят ею так, как эти простенькие цветы. И потому что Витя вдруг чётко осознал, что её действительно могло не стать — и от этого было гораздо страшнее. Может, отчасти он хотел, чтобы она тоже вспомнила, какой была когда-то? И, чтобы заглянув в это прошлое, не опустила руки, продолжив жить дальше… Витя наклонялся, снова и снова, стараясь аккуратно сорвать каждый цветок, чтобы не повредить зазря. А сам думал о том, что месяц назад не попёрся бы на это поле, посчитав, что это слишком по-детски, слишком наивно. Как, оказывается, многое меняется после того, когда человек понимает, что для него реально страшно и дорого потерять.

***

Первой мыслью, когда она проснулась утром, было осознание — жива. Взгляд скользнул по реанимационной палате, в которой она находилась одна. Серые стены. И большое окно напротив кровати, вид из которого был на всё тот же больничный сквер. Солнце, уже немного поднявшееся из-за горизонта, мягкими лучами освещало палату. Ира смотрела на то, как желтоватый блеск солнечного зайчика пробивался в глаза сквозь колыхающиеся ветки и зелёную листву берёзы за окном — и в голове её роем возникали мысли. Отрезки, воспоминания. Жгучая боль; выкрики врача; медсёстры, бегущие рядом с её каталкой; тот тёмный лес, привидевшийся ей, пока она была без сознания; и ощущение чьей-то тёплой руки, сжимающей её. Той руки, которая не отпустила, когда мама позвала её за собой. И взгляд Вити, который казался каким-то размытым пятном в то короткое мгновение, когда она пришла в себя. Ира поняла, что это был он — он сидел рядом с ней, он держал её за руку. Он находился в этой палате, будто между ними и не было последних полугода разочарования и боли.

— Ир, ты меня слышишь? — его голос, донёсшийся до неё, был сродни чему-то почти что забытому. Ира повернула голову, переведя на него расплывчатый взгляд, попытавшись сфокусировать зрение. Лицо Пчёлкина постепенно становилось всё более чётким. — Ты очнулась… Господи, — если бы могла, она бы обязательно оттолкнула сейчас его руку, которая держала её, сжимая пальцы. Но ей было слишком плохо, чтобы делать какие-то резкие движения.

Тёплые губы Вити коснулись тыльной стороны её ладони.

— Живая… — прошептал он и вдруг улыбнулся, а затем хрипло рассмеялся. И опять поцеловал её руку, глянув в карие глаза. — Скажи что-нибудь…

Это было странно и… неожиданно, если честно. «А ты думала, он останется в стороне, зная, что ты на грани?» — спросило внутреннее «я». Глупо в это верить — она ведь знает его не первый день. Чёрт возьми, они были в отношениях почти пять лет, и половину из этого времени — со штампом в паспорте, но он не перестаёт её удивлять. Сначала клялся в любви и просил верить, но изменил; а теперь сидел рядом с ней так, будто ему в самом деле жизненно необходимо было знать и видеть, что с ней всё хорошо, что она жива. Перед глазами проносились воспоминания из прошлого. Снова. Она уже не пыталась их вытолкнуть, понимая, что бесполезно — всё равно будут донимать с удвоенной силой. Витя, хоть и обещал, что оставит её в покое, так и не смог дать ей этот самый «покой» в её голове, возвращаясь голосами в подсознании. Пожалуй, хуже всего было то, что она уже даже не знала, какому из этих голосов верить. Тому, который когда-то её предал; или тому, который был теперь рядом, пытаясь что-то склеить или исправить.

— Давай, посмотри мне в глаза и скажи, что это всё неправда. Неправда ведь?.. — Ира горько усмехнулась. В носу защипало, а в глазах начало жечь настолько сильно, что одному Богу известно, чего ей стоило сдержать слёзы, внезапно начавшие рваться наружу. Стоя сейчас перед ним, она вспомнила все те разы, когда он просил её верить ему и когда она говорила, что будет верить всегда. И она, действительно, очень сильно ему верила — больше, чем кому бы то ни было, потому что он был для неё всем. Но теперь, когда вскрылись его измены, это доверие оказалось для неё убийственным, добив всего одним словом, слетевшим с губ Пчёлкина:

— Правда.

— Прости, — это слово, внезапно долетевшее до её ушей, действительно, удивило. — Тогда, в квартире у твоего отца, перегнул палку. Не должен был руки распускать.

— Ты ли это? — Ира хмыкнула, глядя на него. — Зачем тебе моё прощение, Вить?

— Может, затем, что я не такой конченый урод, каким ты меня воспринимаешь? — спросил он в ответ, взглянув ей прямо в глаза.

— Ты почему мне ничего не сказала? — резкий вопрос прозвучал слишком громко в тишине, хотя Витя изо всех сил старался держать себя в руках. Видит Бог, это давалось ему с большим трудом.

Она не спешила отвечать, продолжая сверлить взглядом сирень в окне. Тогда, преодолев расстояние между ними в несколько шагов, он развернул её за локоть к себе, буквально заставив посмотреть ему прямо в глаза.

— Я задал вопрос, — едва ли не прорычал. Ира, однако, нисколько не менялась в лице, бросив взгляд вниз — в же секунду почувствовала, как его пальцы легли на её подбородок, вновь вернув в прежнее положение. — Отвечай…

— А должна была? — она говорила слишком безэмоционально и его это бесило. — Тебя это не касается, это мои проблемы и я сама разберусь с ними.

— Неужели я для тебя совсем чужой человек? — не выдержав, спросил наконец он. И в его голосе зазвенели нотки обиды. Пчёлкин как-то невесело усмехнулся, мотнув головой, а потом снова поднял на неё взгляд. — Или я настолько растоптал твою гордость, что ты даже на секунду не задумалась, чтобы обратиться ко мне за помощью?

Он сделал шаг к ней, и Ира хотела инстинктивно отступить назад, но почувствовала, что некуда. Её поясница упиралась в подоконник. Всем своим видом Пчёлкин давал понять, что он не собирается уходить, пока она не ответит.

— Если ты забыл, то я напомню: мы с тобой разводимся, — её голосу, наверное, не хватило решимости, потому что с губ его слетел дурацкий тихий смешок, который, в общем-то, не предвещал ни черта хорошего.

— Разводимся? — сунув руки в карманы брюк, он добавил: — Ты в самом деле думаешь, что, после сегодняшнего шоу, которое было в суде, и после всего того, что я узнал, нас с тобой разведут? — в его голосе появилась тень насмешки. — Я говорил это тебе раньше и готов повторить опять: я не дам тебе развод.

Из вихря воспоминаний её вырвала открывшаяся дверь — повернув голову, Пчёлкина увидела медсестру, пришедшую к ней с капельницей. — Доброе утро, — она улыбнулась ей, как ни в чём ни бывало. — Как себя чувствуете? — Доброе… — задумчиво ответила Ира. — Спасибо, уже получше, — медсестра кивнула и, подойдя к её кровати, склонилась, чтобы вставить иглу капельницы в вену. — А вы не знаете, что со мной случилось? — этот вопрос, казалось, слегка напряг её, но медсестра быстро выровнялась, наклеив поверх иглы пластырь, и покрутила колёсико капельницы. Спустя пару секунд Ира почувствовала, как по венке побежал холодок от раствора. — Об этом вам лучше поговорить с вашим лечащим врачом. Он придёт, как только начнётся утренний обход. Если вас ничего не беспокоит, то тогда просто полежите, пока действует капельница, а я к вам загляну попозже, — ещё раз улыбнувшись, медсестра вышла из палаты. Ира, проводив медсестру взглядом, испытала какое-то смешанное, непонятное ощущение. Ей отчего-то показалось, что она что-то знает, но не стала ей говорить. Тем не менее, оставшись снова наедине, Пчёлкина погрузилась в свои мысли. Ей хотелось позвонить отцу и спросить, как там Юля; хотелось, чтобы врач пришёл к ней в палату и объяснил случившееся; но больше всего хотелось покинуть стены этой больницы и просто вернуться домой, чтобы обнять дочку.

***

Больничный коридор был залит солнечным светом. Витя шёл, сжимая в руках букет ромашек, направляясь прямиком в реанимационную палату. На его лице без особого труда читалась усталость и сонливость — за последние двое суток он поспал, наверное, всего пару часов от силы, и теперь был похож на сомнамбулу. Даже кофе, выпитый им перед тем, как переступить порог медучреждения, не очень-то помог. Однако, он не думал о себе в эти минуты. Ему просто хотелось приехать к ней — увидеть, снова убедиться, что с ней всё хорошо и, может, поговорить. Просто, по-человечески. Каждый шаг отдавался внутри волнением, но он шёл к ней, зная, что сейчас его не волнует более ничто. По дороге в больницу Пчёла думал о том, как начать непростой разговор, но слова всё никак не находились. И вот, теперь, стоя перед дверью её палаты, он понимал, что не приготовил никакой речи. Что, если она разозлится на него? Что, если опять вздумает прогнать? Плевать — он не уйдёт. Не после того, что случилось, потому что, чёрт побери, он мог её потерять раз и навсегда, и второго такого случая просто не имеет права допустить. Толкнув дверь в её палату, Витя вошёл внутрь и сразу же увидел её. Она лежала на кровати — уставшая, вымотанная, бледная, но живая. Без всяких трубочек, подключённых к ней, без той аппаратуры, которая пищала, пока она была без сознания. Под капельницей. Её взгляд был прикован к окну — будто она пыталась найти там, за стеклом, какую-то другую, позабытую жизнь. Брошенную ею на пороге этой больницы, когда Витя привёз её сюда из суда, испугавшись. — Привет, — он первым нарушил тишину, подойдя ближе. Она не сразу отреагировала на его появление. — Как ты себя чувствуешь? — Как Высоцкий, — она тихо усмехнулась, переведя взгляд спустя секунду. Глаза зацепились за его руки и брови удивлённо поползли вверх. Витя осторожно положил ромашки ей на живот, накрытый одеялом. Когда букет оказался в её руках, Ира не сдержала улыбки. На стеблях ещё чувствовалась утренняя роса, а каждый отдельный цветок был похож на маленькое солнышко. И пахли они совсем не так, как магазинные — природой. Свежестью. Свободой. — Ты когда-то сказала, что полевые лучше магазинных. Я запомнил, — тихо произнёс он, глядя на то, как она на мгновение вдохнула запах ромашек. И, когда она улыбнулась, ему показалось, что не всё так плохо. Он на секунду подумал, что, может, она оттаяла, но Ира, подняв на него взгляд, всё с той же улыбкой заключила: — Такую красоту как раз на могилку можно было бы, скажи? — удар. Не физический — моральный. Витя почувствовал, как внутри у него что-то щёлкнуло от этих её слов. — Да ладно, что ты так напрягся-то? — а Ира, будто чувствуя, что ему больно, продолжала улыбаться. — Ну, подумаешь, жива осталась. Ты, Вить, заведи себе ещё одну любовницу, только выбирай с медицинским образованием — чтоб уж навер… — она замерла на полуслове, почувствовав, как он с силой сжал её руку. Не потому, что хотел причинить боль — потому, что хотел, чтобы она посмотрела на него. И, когда Ира заглянула в его глаза, всё же не смогла договорить до конца эту фразу, потому что он смотрел на неё сейчас так, как тогда, несколько недель назад, когда узнал о её диагнозе. Только теперь в этом взгляде было гораздо больше собственной вины. За то, что его не было рядом. За то, что он допустил подобное. — Я знаю, что я конченный мудак, — Ира, если бы могла, присвистнула бы сейчас, проронив нечто вроде «самокритично», но она всё так же смотрела на него в ответ. — Но ты жива. И не смей шутить на темы того, что тебя не будет, иначе… — он замолчал, не договорив. — Я не позволю тебе умереть, понятно? Делай, что хочешь: отталкивай, кричи, осуждай, но не смей шутить про свою смерть. Чёрт возьми, он же видит, что ей страшно. Он чувствует, что она сжимается внутри, а вся эта улыбка и эти идиотские шутки — защитный барьер, маска. Но он не тот, от кого она должна закрываться, потому что даже после всего, что он сделал, он всё ещё рядом. И он останется — даже если она продолжит выводить его из себя этими разговорами нарочно, зная, что единственное, чего Пчёлкин по-настоящему когда-либо боялся в своей жизни — это смерть. — Отпусти мою руку, — тихо, но уверенно произносит в ответ. И не смотрит, отводя взгляд. Избегает. И Витя, выдохнув, заставляет себя отпустить, но не уйти. Подходит к окну, несколько минут просто глядя на то, как люди прогуливаются во внутреннем дворике. Ждёт, что она скажет что-то ещё, но Ира молчит. И это молчание тяготит его больнее, чем любые обвинения с её стороны. — Ты уже знаешь, — не спрашивает, констатирует. Оно и понятно — после брошенного в лицо намёка только тупой бы не догадался. — Ир, я… Я правда не хотел, чтобы всё так вышло, — он замирает, не поворачиваясь к ней. Прислушивается к тишине, которую она не спешит нарушать. — Ты хочешь, чтобы я не шутила про смерть? — наконец подала голос Ира, всё ещё не глядя на него. Голос её был тихим, почти отрешённым. — Ладно. Давай я просто закажу себе надгробие. Чтобы больше не смешно было, да? Он сжал челюсти. Молчит. Пусть выговорится. — Можно с гравировкой, знаешь? Что-то трогательное. Типа: «Тут покоится та, кого ты не спас, потому что трахался с другой.» Или: «Любила ромашки. Умерла красиво, как в кино.» Слишком. — Хочешь, я ещё эпитафию сочиню? — она наконец перевела взгляд на него, её глаза сверкали, как лезвие ножа. — «Отбросив гордость, она простила, но сердце не выдержало.» Подойдёт? Он всё ещё молчал. Только ноздри подрагивали, как у зверя, перед тем как он пойдёт в бой. А потом — голос, низкий, хриплый, но спокойный: — Я принял решение, — он выдержал паузу. И, на выдохе, обрубил: — Я перевезу ваши с Юлей вещи в квартиру на Смоленской. Пауза. Ира как будто не сразу поняла, что он сказал. У неё слуховые галлюцинации?.. — Что ты сказал? — сощурившись, переспросила она. С губ даже сорвался смешок. — Ты всё правильно услышала, — в тоне его голоса была сплошная твёрдость. Такая, которую хочется разбить к чертям. Ира напряглась — теперь уже всерьёз. — Ты сам сказал, что оставишь меня в покое, а теперь с такой лёгкостью нарушаешь своё же обещание? — в её голосе мелькнуло настоящее отчаяние. Он медленно обернулся к ней. Лицо жёсткое, подбородок напряжён, взгляд — решительнее некуда. Будто издевается над ней, честное слово. — Ты чуть не умерла и я не могу смотреть, как ты пытаешься выживать в одиночку с этим выражением на лице, с этими шуточками, с этой ненавистью ко мне, — её глаза округлились от нарастающих внутри эмоций. Она смотрела на него, пытаясь понять, какого чёрта происходит, а он смотрел на неё в ответ и, казалось, совсем не слышал, ставя перед ультиматумом: — Я не могу так больше рисковать. — Ты не можешь? — теперь уже в её голосе прорезался не сарказм, а самая настоящая злость. — А я, значит, могу, да? Это, по-твоему, нормально — чуть не умереть из-за твоей любовницы? — ещё один удар. Его будто подбросило. Он не двинулся с места, но взгляд стал ледяным. — Я не знал, — тихо. — Я правда не знал, что она способна на это… — Не знал, — перебила она, всё так же глядя на него. — А если бы я умерла, Вить? Тоже бы не знал? — с нажимом. Он прикрыл глаза и потёр виски. Боль, ярость, вина — в этот момент всё боролось внутри него. Пчёлкин, по большому счёту, понимал, что его решение вызовет у неё бурю, но на первом месте для него прежде всего сейчас стояла её безопасность. Её и их дочери. — Я даю тебе слово: я не буду тебя трогать, не буду лезть, но ты и Юля будете под моей защитой, — он смотрел ей прямо в глаза, ожидая, что хоть что-то дрогнет в её взгляде. Хотя бы малейшая нить, давшая ему понять, что не всё потеряно. И… ничего. Ира будто смотрела теперь сквозь него. Вздохнув, он добавил: — Я не могу доверить это никому постороннему. — У меня есть отец, — резко отбросила она. — И, если ты забыл, Космос — мой брат. — Брат? — переспросил Витя. — Хорош брат: ты в больнице, а он наркоту нюхает и даже не навещает. Я ведь прав? — в тоне его голоса появилась тень язвительности. — Он ни разу к тебе не приехал за всё то время, что ты здесь. Не потому, что у него времени нет, а просто потому, что ему, по всей видимости, глубоко поебать на то, что ты и как ты. А твоему отцу, думаешь, легко? — Ира молчала, не отвечая, но что-то в её глазах при этом дрогнуло. То ли пелена из слёз, то ли просто… Витя почувствовал, как в горле появился ком и мысленно дал себе оплеуху за то, что так резко разговаривал с ней. — Послушай, я не хочу, чтобы ты оставалась одна. Юля — наша дочь, и я имею полное право решать, где ей быть, в особенности — пока ты здесь. — То есть теперь ты ещё и закон вспоминаешь? — её губы дрогнули в нервной усмешке. — Серьёзно? — Серьёзно, — спокойно. — Я перевезу вещи завтра. Ты можешь злиться, можешь ненавидеть, можешь даже не разговаривать со мной. Но я больше не дам тебе умереть. Он подошёл ближе и, остановившись у самой кровати, чуть наклонился, заглянув ей прямо в глаза. — Всё остальное — потом. Главное — ты должна быть жива. Ира не отвечает, отводя взгляд к окну. Витя понимает, что давить — бессмысленно. Он и не хочет, потому что уже всё сказал. Пускай потерял право говорить «я люблю тебя» так, чтобы это значило хоть что-то, но он всё равно здесь, потому что не может иначе. Она злится и имеет на это полное право. Но он… Пчёлкин просто хочет, чтобы она была жива. Всё остальное — потом. Даже если она его ненавидит. Иногда любовь — это не цветы. Иногда — это остаться, когда тебя проклинают. Не уйти, даже когда молят оставить в покое. Потому что ты знаешь: если уйдёшь — её не станет. И Витя не уйдёт. Даже если она больше никогда не посмотрит на него так, как раньше.

***

В комнате было тихо. За окном — лишь приглушённое гудение машин. Сквозь штору пробивался мягкий уличный свет, ложась на пол с золотистым ореолом. Тамара сидела на краю кровати, поглаживая сына по тёмным вихрастым волосам. Филипп лежал, свернувшись под одеяльцем и прижимая к груди своего ушастого плюшевого зайца по имени Морковкин. — Мама, — вдруг тихо сказал он, не открывая глаз, — я скучаю. Тамара улыбнулась, продолжая гладить его по голове. — По кому, зайчонок? — По Юле… — и замолчал, будто не решаясь говорить дальше. — Я хочу, чтобы она пришла ко мне играть. Или я к ней. Можно? Сердце Тамары чуть сжалось. Малыш говорил это таким тоном, будто речь шла о чём-то священном, хрупком. Как о потерянной игрушке, без которой никак нельзя заснуть. Их дружба с Юлей с первых сознательных дней была чем-то особенным и трепетным. Порой, наблюдая за сыном и дочкой Пчёлкиных, блондинка могла неустанно улыбаться. Было видно, что они по-настоящему привязаны друг к дружке, будто родные. — Я знаю, милый, — прошептала она. — Обещаю, мы обязательно сходим к ним в гости. Как только всё будет хорошо. — А сейчас плохо? — он приоткрыл глаза, глядя на неё снизу вверх, с такой детской прямотой, от которой не уйти. Она знала наверняка, что он унаследовал её от Валерки. Женщина ненадолго замялась, подбирая слова. — Сейчас… просто тётя Ира немного заболела. Ей нужно время, чтобы поправиться, — на её лице промелькнула тень грусти. — Тётя Ира хорошая, — ответил Филя, потянувшись носом к маминой руке. — У неё добрые глаза. И она всегда разрезает яблоко на восемь кусочков, а не на шесть, как ты. Тамара мягко улыбнулась, чуть склонившись и поцеловав его в макушку. — Ну да, конечно. Она у нас мастер яблочного перфекционизма. — Я бы ей принёс мёда, — вдруг сказал он. — Из банки. Чтобы выздоровела. — Думаю, она была бы очень рада, малыш, — её голос чуть дрогнул. — Ты у меня самый заботливый. Филипп помолчал, уткнувшись лбом в подушку, потом прошептал: — А у Юли теперь кто завязывает шнурки? — Наверное… папа, — с трудом выговорила Тамара. — Или дедушка. — А она плачет? — Не знаю. Может быть. Иногда, когда грустно — это нормально. Он притих. Долго молчал. Потом снова: — Я могу ей подарить своего Морковкина. Только если она очень-очень грустит. — Филь… — Тамара вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает горячая волна. Она снова поцеловала его, обняв крепче. — Ты у меня такой… настоящий. Он уже почти дремал, щекой к одеялу, сжимая пальцами зайца за ухо. — Пообещай, что она не уйдёт навсегда, — прошептал он сквозь сон. Тамара замерла. На секунду. А потом, как будто шепча это себе — с надеждой, молитвой, верой — наклонилась к самому уху сына и сказала: — Обещаю. Она вернётся. Филипп выдохнул, почти сразу провалившись в сон. А Тамара ещё долго сидела на краю его кровати, глядя в темноту, где за детским покоем пряталась взрослая тревога. Внутри всё щемило. Она думала об Ире — той, что когда-то весело и задорно смеялась, и о той, что сейчас лежит в палате, пряча боль за усмешкой. «Ты только выберись, Ира» — подумала она. — «А всё остальное мы как-нибудь выдержим.»