Зависимые

Январь, 1994 год.

Киев был её спасением; крепостью, в которой Даша сумела спрятаться ото всех проблем и остаться наедине с собой и своими мыслями. Испытанием, в котором она столкнулась с неимоверным желанием позвонить или вовсе — снова уехать к Космосу. Эта поездка вызывала внутри неё настолько противоречивые чувства, что порой она сама не понимала, чего хочет больше: чтобы всё это закончилось или чтобы это продолжалось дальше? Ходя по улицам и любуясь вечерним городом, усыпанным снегом, Холмогорова чувствовала, что дышится ей здесь значительно легче, чем в Москве. Здесь и люди были будто какими-то другими — никто не бросал на неё кривых взглядов, никто не знал, кто она и чья жена, хотя в том же детском саду зачастую Даша сталкивалась с отторжением от коллег, прекрасно осознававших, что мужчина, порой встречающий её в конце рабочего дня на личном автомобиле, зарабатывает себе на жизнь нечестным способом. Те, у кого родные отдавали свои жизни и здоровье в угоду заводу, предприятиям, тяжкому физическому труду едва не заливались пеной изо рта, когда понимали, что этот человек строит своё состояние кровавой дорожкой. Ещё и пальцем у виска крутили, когда Даша твёрдо отгораживалась от них в ответ, заявляя, что её личная жизнь — не их собачье дело. Она всё ещё уверена в этом: то, что творится в её сердце, не касается никого, кроме них с Космосом, но что делать с воспоминаниями, то и дело одолевающими её? Они нагло лезли в подсознание, приходили во снах, добивали её всякий раз, когда она слышала трель домашнего телефона в стенах квартиры, находившейся на Минском массиве. Она боялась поднять трубку и услышать там голос мужа; боялась, что их разговор в очередной раз вгонит её в тупик или, ещё хуже, она услышит о его решении развестись. Отец, наблюдая за ней, только поджимал губы, но вмешиваться и как-либо комментировать происходящее не спешил. Даша, ещё только приехав в Киев, попросила его об этом и всякий раз, когда она замечала, что Сергей Владимирович сдерживал себя от подобных разговоров, была ему искренне благодарна. А вот сводная сестра Маша будто всё время пыталась что-то подметить. К слову, общение с ней для Даши было одним из наисложнейших — глядя на счастливую родственницу, которая пребывала уже на пятом месяце беременности, и на её мужа — Диму, с трепетом ухаживающего за супругой, внутри у Холмогоровой всё разрывалось на части. Она хотела бы точно так же носить под сердцем их с Космосом малыша, выбирать имена для девочки или мальчика, присматриваться к красивой одёжке на витринах магазинов, предвкушать тот момент, когда возьмёт на руки свою маленькую копию… Как раз сейчас, Даша возвращалась домой от Маши — на улице уже было темно, сумерки рано накрыли город, но это не мешало многим людям так же слоняться по улицам. Влюблённые парочки, целующиеся в свете фонарей; детвора, лепящая в парке Кинь-Грусть снеговиков; хозяева собак, прогуливающиеся со своими питомцами с поводками — все они невольно приковывали к себе её взгляд, заставляя на несколько секунд остановиться, чтобы полюбоваться чужой беззаботностью, пока в голове проносились эхом голоса из недавнего разговора.

— Угощайся, я варенье сама делала, — Маша подвинула к ней баночку с вишнёвым, и Даша зачерпнула себе немного ложкой, тут же положив в рот. На вкус оно было сладким, даже приторным, но зато чай можно было смело пить без сахара — Холмогорова тут же запила несколькими тёплыми глотками.

— Очень вкусно.

— Димка за обе щёки всегда его уплетает и нахваливает, — с какой-то гордостью ответила сестра, а Даша только улыбнулась в ответ.

Они сидели на просторной кухне Машиного дома — они с Димой вот уж как года два отстроили свой собственный участок и жили в частном секторе неподалёку от родителей, рядом с Виноградарем. При этом, за то время, что Даша была в Киеве, Маша успела устроить ей экскурсию и Холмогорова не могла не признать, что места здесь, действительно, очень красивые. Кругом парки, водоёмы, свежий воздух — даже в сравнении с Минским массивом, где живёт отец с мачехой, чувствовалась колоссальная разница, хотя, казалось бы — всего в двадцати минутах ходьбы.

Здесь было тихо, никаких тебе машин, проезжающих ещё ни свет ни заря под окнами — только покой и уют.

Она как раз смотрела в окно, откуда открывался вид на другие дома частного сектора, когда Маша, сидящая напротив неё, помешивала ложкой сахар в чае — её организм, ввиду беременности, пока отказывался воспринимать любимое варенье, от которого ей тут же становилось плохо, но врачи уверяли, что перемены в питании и вкусовых предпочтениях — обычное дело.

Тишина, продержавшаяся между ними где-то с минуту, во время которой Маша наблюдала за ней, была нарушена её голосом:

— Ты не обидишься, если я у тебя спрошу кое-что?

— Что именно?

— Я, может, ошибаюсь… — Маша была не уверена, что ей стоит поднимать эту тему, но всё же волнение давало о себе знать. — Просто, пока ты здесь, я ни разу не слышала от тебя и слова о твоём муже. Вы поссорились?

После этих слов, Даша поняла, что у неё нет даже малейших сил, чтобы отпираться. Маша никогда не была глупой — конечно же, она всё подмечала, но ни разу ещё не заговаривала с ней об этом. А теперь, видимо, решила, что поговорить всё-таки стоит — и Даша не собиралась отнекиваться, но и раскрывать всех карт не планировала.

— Скажем так, у нас не всё так гладко, как мне бы того хотелось. Но ведь у всех бывают разногласия, правда? — И, нацепив на лицо улыбку, посмотрела на Машу. Та в ответ кивнула.

— Не подумай, что я навязываюсь и хочу влезть к тебе в душу, просто переживаю за тебя. Как бы запутанно ни было у наших родителей, но ты всё равно мне как сестра. Пусть и сводная.

— Я знаю. — Даша и не думала обижаться на Машу. Она понимала, что та никогда не говорила ничего такого, чтобы специально её задеть. Для сводных сестёр у них были очень даже тёплые отношения, потому что бывает по-разному.

Кто-то, например, воспринимает их как врагов, завидуя тому, что ушедший из семьи родитель уделяет им внимание, которое могло бы достаться родному ребёнку, но Даша этим никогда не страдала. Она знает, что винить Машу в чём-то глупо, потому что когда-то ни она, ни её сводная сестра не выбирали, где им родиться. Главное, что её отец и мать Маши счастливы.

— Не бери в голову, это всё временно. Думай побольше о своём малыше. Вы, кстати, с Димкой уже имя выбрали для будущего наследника? — На последнем УЗИ, снимок с которого Маша накануне приносила домой к родителям, чтобы рассказать радостную новость, врач определил, что у молодого семейства будет сын.

— Андрюшкой назовём, — Маша, при одной мысли о своём ребёночке, вся засветилась изнутри, и это не могло не вызвать у Даши ответную улыбку.

— Ну, тогда предлагаю тост. За Андрея Дмитриевича, — приподняв чашки с чаем, женщины чокнулись ими и рассмеялись.

Уже завернув во двор на Полярной улице, Даша резко затормозила, увидев знакомую фигуру у подъезда. Даже несмотря на расстояние и темноту, ей было несложно узнать в человеке, кукующем у подножия ступенек, своего мужа — Космос стоял, скуривая уже вторую подряд сигарету, и дым, который он выпускал изо рта, вместе с паром поднимался вверх, растворяясь в воздухе при свете фонаря, падающего на его фигуру в чёрном пальто. Казалось, почувствовав её взгляд, он обернулся и встретился с Дашей глазами — она стояла в десяти метрах от него, сунув руки в карманы куртки и не зная, как реагировать на его внезапное появление. Первой мыслью, проскочившей в голове, было броситься ему на шею и обнять, но женщина остановила себя — она не могла этого сделать после того, что произошло между ними. Внутренний червячок, который донимал её всё это время, снова напомнил о себе. — Ну привет, беглянка, — Космос сам преодолел меж ними расстояние и выбросил бычок в ближайший сугроб. Даша успела заметить, как тлеющий огонёк потух, соприкоснувшись с холодным и влажным снегом. — Привет, — только проронила в ответ, а затем подняла взгляд на мужа, уловив от него стойкий запах табака. — А я в домофон позвонил, твой батя сказал, что ты не дома, решил подождать тебя здесь, — Космос последние сорок минут изображал из себя стойкого оловянного солдатика, только, заместо огня, его мог бы погубить мороз, но до него ему не было никакого дела. Как не было дела и до взглядов, которые посылали жители дома из своих окон или балконов, улавливая фигуру незнакомца под подъездом, чей внешний вид буквально кричал о том, что он далёк от простых рабочих. — Предупредить заранее было не судьба? — вскользь интересуется Даша, всё так же глядя в синие глаза Космоса, в которых утонуть можно, но сейчас никак нельзя. — Сюрприз хотел сделать, — он поёживается от холода, охватывающего его шею, которую ничто не прячет от мороза, а у Даши руки чешутся обхватить его и согреть. Сдерживает себя. — Зачем ты приехал, Кос? — прямой вопрос в лоб задаёт, и такой же прямой ответ получает: — За тобой, — повисает пауза на несколько добрых секунд, во время которых Даша губы сжимает в тонкую линию, всматриваясь в то, как в свете фонаря мелкие снежинки кружатся в воздухе от лёгкого порыва ветра, падая на землю. — Даш, поехали домой… Чё тебе здесь делать? — А там что делать? — парирует в ответ Холмогорова, переводя на него взгляд. — Снова смотреть на то, как ты пропадаешь чёрте где и выслушивать, что я помешанная? — Я загнусь без тебя, — эти слова, которые он озвучивает, глядя ей в глаза, кажутся для Даши одновременно и такими трепетными, и болезненными. Внутренности сковывает от ощущения его крепких рук на её плечах, от ладоней, которые следом опускаются ниже, обнимая её за талию и притягивая к себе так, чтоб их лбы соприкоснулись. — Правда, я… Я не могу без тебя, Даш. Космос никогда, никому в жизни, не говорил этих слов с такой надеждой. И то, что он озвучил их сейчас, должно было бы стать явным контраргументом в их разговоре, но Даша считает иначе. Как бы сильно ей ни хотелось сейчас поверить ему, она не может так просто взять и переменить своё решение. — По-моему, ты отлично смог, когда пошёл к Ире, вместо того, чтобы поговорить со мной. — Да, она обижена. Она не ревнует Космоса к его родной сестре, но тот факт, что муж, после их ссоры, просто-напросто ушёл к ней и не захотел прийти домой, чтобы поговорить и просто нормально разобраться со всем, как-то поддержать Дашу, именно это по ней ударило. — Я знаю, что я тебя обидел, просто всё навалилось кучей… Смерть Фары, все эти темы с Белым, с Пчёлой, который рвётся к власти — Дашк, меня тупо попаяло, потому что я вообще не чувствую себя нужным там, но с тобой всё иначе. Ты ж меня любишь, я знаю… Любишь? — Космос обхватывает её лицо ладонями, а у неё в уголках глаз медленно, но верно начинает жечь. Даша не хочет плакать, а не плакать совсем у неё не получается, поэтому солёная слезинка всё же катится по щеке, тут же стираясь его пальцем. — Просто вся эта тема с беременностью, она тоже давит и… Я просто ни с кем не мог об этом поговорить, даже с тобой, потому что я знаю, как много это для тебя значит, и я вижу, что ты пытаешься что-то сделать со всем этим, но каждый раз, когда это происходит и когда ни черта не получается, я думаю… Что, если это ни к чему не приведёт? Я сорвался, сел на стакан, но я не хочу потерять тебя, слышишь? Даша мотает головой из стороны в сторону, прикрывает глаза, не в силах терпеть обжигающие слёзы, а Космос продолжает шептать, будто наводя на неё какой-то гипноз, против которого она оказывается бессильной. — Я ж только за тебя и держусь. Если ты уйдёшь, у меня вообще смысла не останется, — слова пробираются под кожу и достигают сердца, обдавая грудную клетку теплом. Даша дрожит — не от холода, а от Космоса, который настолько близко сейчас, что кажется, ещё чуть-чуть и она не выдержит. — Я знаю, что у меня конченный характер и порой меня заносит, но у меня нет никого ближе, чем ты. Я ж тебя люблю, Дашк… так сильно, как я вообще умею любить. И вся выдержка летит к чертям. После этих слов, которые долетели до её ушей, она сама прижимается к нему ближе, обхватывая его шею руками и накрывая его губы своими. Космос весь холодный, но от его прикосновений по телу жар разносится, и даже этот вкус табака на губах до боли родной для неё. Дрожь по женскому телу пробегает — он чувствует её, поэтому прижимает ещё ближе к себе, отвечая на поцелуй. Несколько долгих секунд, растянувшихся в целую вечность, они стоят вот так под подъездом, целуясь, прежде чем она первой отстраняется от него и заглядывает снова в глаза. — Пообещай мне, что ты бросишь пить. Если мы хотим ребёнка, то должны… — Я брошу, — конечно, Космос бросит пить. — Поехали домой? — Что, прямо сейчас? — Можем подняться, помогу вещи собрать и с батей твоим пообщаемся. — Боюсь, сегодня нас просто не отпустят… — Не беда, можно и завтра. Даша улыбается и, глядя на Космоса, искренне хочет верить, что теперь всё точно будет хорошо. После его слов, которые растрогали её — он никогда не говорил ей о своих чувствах настолько проникновенно — на сердце стало как-то по-особенному трепетно и тепло. Потянув его за руку в сторону подъезда, Даша на секунду подняла взгляд вверх, на окна отцовской квартиры, и всё же заметила Сергея Владимировича, который, улыбнувшись, тут же отошёл вглубь комнаты, будто он ничего и не видел.

***

Апрель, 1994 год.

Первые солнечные лучи уже залили комнату мягким, приглушённым светом. Вика, перевернувшись на кровати на спину, наблюдала за тем, как Пчёлкин одевался, стоя спиной к ней. Это был своеобразный ритуал после каждой из их ночи, случавшейся по несколько раз в месяц — он не оставался надолго и практически никогда — не оставался на ночь, но накануне всё же согласился скоротать время в её приятной компании. Прижав край одеяла к груди, Жданова вслушивалась в цокот стрелки настенных часов и не сводила взгляда с его подтянутой фигуры. — Когда мы увидимся в следующий раз? — спросила она, нарушив тишину. — Не знаю, — ответил он, застёгивая пуговицы рубашки. — Жена не отпускает? — с губ сорвался тихий смешок, а рука подняла связку ключей на пальце. — «Я всегда буду на твоей стороне», — эти слова заставили его обернуться. — Боже, как это трогательно, — смех стал громче, но только до той поры, пока она не ощутила, как ключ неприятно поцарапал её палец. Пчёлкин выхватил связку из её рук и в его взгляде не было ничего, кроме холода. — Не смей прикасаться к моим вещам, ясно? — в этом вопросе сквозила такая сталь, что даже Станиславский бы поверил. Остатки улыбки на женском лице стали медленно угасать. — Вот уж не подумала бы, что ты настолько сентиментальный, — ответила Вика, глядя ему прямо в глаза. — Может, ты ещё дорожишь этой дешёвкой? — Дешёвка — это ты. — Просто ответил Пчёлкин. — И тобой, в отличие от своей семьи, я нисколько не дорожу. Эти слова резанули где-то глубоко внутри. То, с каким презрением он ей сказал об этом, было фактическим плевком в лицо, будто здесь и сейчас, на этом самом месте, смешивал её с грязью. «А ты ещё не поняла? Ты для него всегда будешь на последнем месте: просто секс, просто увлечение. Пока в один день ему это не надоест и тогда ты окончательно исчезнешь из его жизни.» Да, Вика это понимала. Она ни на что большее, кроме статуса любовницы, не претендовала — и всё же, это было неприятно: слышать от мужчины, с которым ты спишь, с каким рвением он ценит свою жену и её подарки. Будто этот серебряный жетон для него и вправду что-то значит — смешно, разве нет? «Да ты ревнуешь его.» А сам Пчёла уже жалел, что пришёл сюда. После Нового года, когда они с Ирой вернулись в Москву, она узнала от своего брата, что он получил в нос. Нет, они не поссорились, но вот на почве её пошатнувшихся отношений с Холмогоровым, она стала какой-то отстранённой и от самого Вити. Он будто снова вернулся в тот период, когда у них только-только родилась Юля: Ира ни с того, ни с сего говорила, что очень устала, уходила спать, одаривая его максимум коротким поцелуем. Сам Пчёла не понимал, почему она снова стала отдаляться, надеялся, что это временно, но вчера всё же не сдержался и поехал на Берзарина. Вика не задавала лишних вопросов, просто отдавалась ему и всё — до сегодняшнего утра, пока её чёрт не дёрнул сунуть свою клешню к его вещам и насмехаться над подарком его жены. «Вот именно, блять, что жены. Ты какого хрена тут сейчас забыл, Пчёл?» Витя и сам понимал, что ведёт себя как скотина по отношению к Ире, но и за себя ему тоже было обидно. Иногда, Пчёла ловил себя на мысли, что, если бы не вот эти её перепады настроения и резкие смены, от хорошего к плохому, то он бы и не пошёл налево. Тем не менее, в его голове не мелькало даже малейшей задумки того, чтобы когда-нибудь всерьёз уйти от Иры или отпустить её от себя — с Викой он снимал накопившийся стресс, с Викой он просто трахался: жёстко и без барьеров, а Иру продолжал любить и возвращаться к ней даже после того, как вылезал из этой постели от другой. И если бы кто-то спросил его, интересны ли ему чувства Ждановой, Пчёла, без малейшего зазрения совести, честно бы признался: похуй. Ему от души наплевать на то, что она себе думает, что её веселит, а что печалит — они на берегу всё оговорили, просто секс, просто интрижка. «Тебе самому от себя не противно, не?» А ещё Витя мастерски научился игнорировать проповеди, которые ему читал его внутренний голос. Вот и сейчас, подцепив пиджак и накинув его на плечи, Пчёла обулся в коридоре и, не заботясь ни о чём, вышел вместе с портфелем за дверь, тут же направившись по лестнице вниз. Спустя несколько секунд, до него всё же долетел голос Ждановой: — Ну и катись к своей жёнушке! — однако, это не заставило его остановиться, хотя зря. Если бы Витя был более осмотрительным, то он бы заметил, что в тот момент, когда он выходил из квартиры, его совершенно случайно увидел собственный охранник, который в это раннее утро оказался на Берзарина, безо всякой задней мысли заехав в гости с ночёвкой к приятелю. Сам Арефьев, первые несколько секунд от шока даже не знал, как ему реагировать. Никаких двойных ассоциаций быть попросту не могло — сначала из квартиры выскочил Пчёлкин, а затем, спустя несколько секунд, из приоткрытой двери показалась девушка, замотанная в одно одеяло. Пожалуй, то, что босс при этом не заметил его присутствия, можно было считать везением, но мужчина быстро выбросил это из своей головы, подумав об Ире. До этого дня, Егор относился к Пчёлкину исключительно как к начальнику, считал его вполне себе нормальным мужиком, но здесь и сейчас, увидев, как он изменяет своей жене — жене, которая подобного абсолютно точно не заслуживает — внутри у него поднялась волна осуждения. Больше всего на свете, Арефьев ненавидел предательство и презирал тех, кто безо всякого зазрения совести мог вставить нож в спину человека, который безоговорочно доверяет. И хотя он понимал, что его это всё абсолютно никак не касается, чувствовать себя так, словно ничего не произошло, не мог. Может, потому, что он прекрасно знал жену и дочь Пчёлкина? Он вдруг представил себе, что сейчас, в квартире на Смоленской, они ждут его возвращения и ни о чём не догадываются. Представил — и ему стало мерзко. Арефьев совершенно не понимал, отчего это происходит: что Пчёлкина не устраивает в браке? У него хорошая жена, которая любит его — ни разу Егор не слышал, чтобы Ира как-то отрицательно отзывалась о своём муже или кому бы то ни было позволяла это делать; при этом она воспитывает их общую дочку и живёт в совершенном неведении, не подозревая об изменах своего супруга. Егор не мог помыслить себе: кем надо быть, чтобы, как ни в чём ни бывало, врать вот так в глаза, возвращаться домой и строить из себя примерного семьянина? Ответ лежал на поверхности — Пчёлкин просто не ценит то, что имеет. Просто не боится потерять, будучи уверенным, что то, что сейчас есть — это уже навсегда. Как правило, мужчины в браке уходят налево из-за желания ощутить какие-то эмоции, вновь почувствовать себя привлекательным, желанным. Неужели он не видит того, какая женщина рядом с ним? Неужели он всерьёз изменяет Ире с этой… Егор даже приличного слова не мог подобрать в адрес той, что спала с чужим женатым мужчиной, зная о его семейном статусе. — Навестил друга, называется… — пробубнил себе под нос Арефьев и, заметив в окно, что машина Пчёлкина уже выехала со двора, направился вниз. Проходя мимо квартиры Ждановой, Егор скользнул взглядом по двери и, не задерживаясь, удалился прочь. При этом, внутри него всё как-то разделилось на две части: одна уверяла забыть увиденное и просто работать дальше, получая деньги, а вторая — вспоминала разговоры с Ирой, вспоминала её искренность и просто требовала взять и рассказать правду. Вот только имеет ли он право так поступать? Вмешиваться в чужую жизнь, чужую семью, пускай даже и из благих намерений… И в этот момент ему отчего-то вспомнились слова Самюэля Джонсона, которого бывшая жена тоже цитировала порой. Благими намерениями дорожка вымощена в ад.

***

Весна была любимым временем года для Иры Пчёлкиной. Время, когда природа оживала и всё вокруг расцветало — сильных морозов уже нет, а изнурительной жары, от которой приходилось страдать летом, ещё нет. Воздух начинает пропитываться постепенно запахом свежескошенной травы, благоухающих в парках цветов с клумб и сирени. Последняя, к слову, в этом году расцвела раньше мая, подарив ей возможность любоваться этой красотой. Выходя на прогулки с Юлей, Ира наблюдала за тем, как дочка, уже не терпящая посиделок в коляске, рвалась бегать и прыгать, из-за чего ей самой приходилось носиться следом за ней, не упуская из виду любознательное дитя. Сегодня они с Юлей были вдвоём — без чьего-либо сопровождения. Егору понадобилось взять выходной, о чём он попросил накануне и Ира без лишних вопросов позволила ему это. Витя находился, как и всегда в будний день, в своём офисе, а Тома с Филей сегодня целенаправленно остались дома — встречать отца семейства, вернувшегося со съёмок. Последний месяц Валерка находился в дали от своей семьи, а Ира понимала, что подруга и крестник соскучились и Филатовым не помешает провести время наедине. Прогуливаясь с дочкой в парке, женщина не сразу заметила яркую красно-белую ленту, которой была ограждена небольшая территория слева от аллеи. А вот Юля безо всяких сомнений побежала туда, и едва не запнулась, споткнувшись о какой-то камешек на земле — ещё секунду и, кажется, упала бы, разодрав себе коленки. У Иры в этот момент внутри всё перевернулось, а в следующую секунду она увидела, что Юлю уже держит за руку мужская фигура. — Привет, малышка, — секунду спустя, поймав на себе взгляд Садовского, Пчёлкина почувствовала облегчение. — Твоя девчонка такая шустрая? — Моя, — Ира, присев на корточки, осмотрела Юлю. Никаких царапин или других повреждений, слава Богу, не было. — Ну, куда ты от мамы своей убегала? — Вся в маму, да? — спросил Иннокентий Степанович, намекая на то, что Юлю сейчас тянуло к месту преступления не зря. Ведь когда-то Ира точно так же, как он сейчас, работала в такой обстановке. — Не успеешь оглянуться, а уже вымахает и по стопам твоим пойдёт. — Даже не знаю, — Ира не представляла себе реакцию Вити, если однажды их единственная дочка скажет, что хочет работать следователем. — А вы… — Пчёлкина осеклась и, оглядевшись, только сейчас заметила, что на земле, среди кустов, были видны разметки. Сам Садовский до этого тщательно осматривал местность на предмет любых мелочей, будь то какая-то обёртка или что-то ещё, что могло быть оставлено преступником. — Здесь что-то случилось? — но на этот вопрос ответить ей не успели. — Мать честная, какие люди и без охраны, — голос, раздавшийся позади, Ира почти что успела забыть. Повернув голову в сторону, женщина столкнулась взглядом с бывшим начальством, и тут же выровнялась, не спеша выпускать руку Юли из хватки. Своим непоседливым характером дочь явно переняла себе коктейль их с Витей генов. — Ну, здравствуй, Холмогорова. Или, правильнее будет сказать, Пчёлкина? — Здравствуй, Стас. Я уже, почти два года как, Пчёлкина. — Да я вижу. И не ты одна. Как дочку зовут? — Карпов скользнул взглядом по маленькой девочке, которая, почувствовав на себе прицел глаз, прижалась к маме сильнее, будто испугалась его. Ира, почувствовав это, опустила руку на плечо Юли, приобняв её. С ней её дочка в безопасности, да и Карпов, при всём своём скотском характере, не был похож на человека, который посмеет обидеть ребёнка. — Юля. — Пчёлкина Юлия Викторовна, значит… Звучит, — Стас усмехнулся, а затем кивнул на ленту, которая осталась за спиной у Иры. — А мы вот новое дело расследуем. Ты, может, видела кого подозрительного в этом парке? — Нет, не видела, — Ира здесь, признаться честно, почти каждый день гуляет с Юлей, но ни разу не замечала ничего, что могло бы таить угрозу. — Что здесь произошло? — А ты уверена, что хочешь знать? Тайна следствия, всё-таки, — припомнил он и, когда Ира поджала губы, всё же добавил: — душитель завёлся. За последний месяц уже третий эпизод. Нападает на красивых женщин, вроде тебя, и убивает. Так что, на месте твоего мужа, я б не отпускал тебя одну с ребёнком бродить допоздна, мало ли. Пожалуй, впервые в жизни, Ира услышала в голосе Стаса предостережение без угрозы, но пропустила её мимо ушей. Тем более, что тишина, воцарившаяся на мгновение, тут же была прервана вопросом от внезапного собеседника: — Как жизнь-то вообще? — Тебя в самом деле это интересует? — с лёгкой иронией в голосе ответила вопросом на вопрос, взглянув на Стаса. — Ну, вдруг ты хочешь вернуться, декрет-то не вечный. Хотя с ребёнком ты смотришься гораздо лучше. Даже похорошела — видно, что изменилась. — А ты, Стас, не меняешься, да? — спросила Ира и губы сами дрогнули в лёгкой улыбке. Задевали ли её его высказывания? Нет. Прошло то время, когда она бесилась от его попыток вывести её из себя. Может, за эти несколько лет, что они не виделись, она поняла, что по-настоящему человек сам принимает решение, как ему реагировать на чьи бы то ни было слова или поступки. — Ну, это с какой стороны посмотреть, — в ухмылке Карпова больше не было яда, но Ира всё равно не чувствовала от него доброжелательности в свой адрес. Хотя, по большому счёту, её в принципе не волновало, что он думает. — Ладно, не воспринимай в штыки. Я рад, что у тебя всё хорошо. Дочка, кстати, на тебя похожа, — последние слова звучали сомнительно, потому что, если он говорил о внешности, то здесь явно лидировал Витя. Но Ира решила не уточнять, что именно подразумевалось им в этот момент, поэтому просто кивнула и вежливо улыбнулась. — Я тоже рада, что у тебя всё хорошо, — желала ли Ира ему зла? Нет. Просто понимала, что с такими людьми, как Карпов, очень сложно находить общий язык. Когда-то у неё это не вышло. Возможно, если бы их первое знакомство сложилось при других обстоятельствах, он бы и смог относится к ней иначе, но сейчас думать об этом не было никакого смысла. — Была рада увидеться, но нам с дочкой уже пора. — Конечно. Детский режим — это святое. Попрощавшись с Карповым и поймав слегка сочувствующий взгляд Иннокентия Степановича, Ира кивнула ему и, всё так же держа Юлю за руку, повела её дальше по алее, не оборачиваясь. Она так и не заметила того взгляда, которым Карпов провожал её, стоя неподалёку от эксперта-криминалиста. Сам же Стас в эту секунду отчего-то испытывал неопределённое, двоякое чувство от этой внезапной встречи. Впрочем, ломать над этим голову и копаться в каких-то своих ощущениях Карпов не собирался — сейчас были более важные и насущные вопросы. Оторвав взгляд от Пчёлкиных, он вновь глянул на Садовского и, приблизившись, спросил будничным тоном: — Ну что, есть что-то интересное, товарищ эксперт? …Остаток прогулки Ира никак не могла отделаться от мыслей об этой внезапной встрече. На долю секунды, конечно же, она будто опять окунулась в то время, когда работала следователем — и снова мысли о работе, которые не покидали её, но утихали под воздействием договорённости с Витей, напомнили о себе. Пчёлкина почувствовала ностальгию и грусть. Ей не хватало работы — и нет, речь не о риске, ей просто не хватало общения с людьми. Даже с тем же Карповым, который, как ей казалось, ненавидел её, когда они работали вместе. Пусть он и относился к ней с колкостями, но всё же это тоже было частью её жизни. И сейчас Ира понимала, что скучает по тому времени, хотя, конечно, не жалеет ни капли о том, что у неё появилась Юля. О том, что она всё же решилась рожать, несмотря на тот страх, который был вначале беременности, когда она узнала о своём положении. Когда они вернулись домой и она уложила дочку на обеденный сон, эти мысли всё так же не покидали. Когда позже Юля проснулась и Ира её покормила, а затем стала играть с ней, строя башенки из кубиков, она невольно снова и снова возвращалась к желанию выйти на работу. Быть полезной. Заниматься тем, что ей нравится. Семья, ребёнок, муж и домашний уют — это, конечно, важная составляющая её жизни, но она прекрасно понимала, что не может провести вот так все последующие годы. Юля с каждым днём становилась взрослее, и уже сейчас была более самостоятельна — она бегала, прыгала, научилась уже выговаривать чётко некоторые слова, могла убирать за собой игрушки, как Ира её учила этому. Будь её воля, она бы уже сейчас подыскала ей какой-нибудь частный детский сад и отдала бы в ясли, но она понимала, что Витя против этого. Он неоднократно заявлял, что, при желании, недоброжелателям не составит труда узнать, где находится его ребёнок и причинить ему вред, а поэтому Юля всегда была рядом с Ирой, а рядом с ними — практически всегда была охрана. Внезапный звонок на домашний вытолкнул её из размышлений — Юля взяла её за руку и Ира, услышав трель телефона, подскочила с ковра, вмиг оказавшись у аппарата и нажав «ответить». — Алло? — Здравствуйте, могу я услышать Ирину Юрьевну? — строгие нотки на том конце провода показались Ире своеобразным знаком от Вселенной. Неужели её желание было настолько хорошо услышано? — Николай Николаич, это я. — Прости, не признал. Богатой будешь, — в голосе подполковника тут же прорезались более трепетные, схожие с родительскими, нотки. — Мне Макс Жаров дал твой номер домашнего, сказал, ты переехала уже. — Да, мы с мужем ещё до родов решили, что нужно расширяться. — Говорят, у тебя красавица-дочка подрастает? — Подрастает, Николай Николаич, — Ира не сдержала улыбки, взглянув на Юлю, которая продолжала сидеть на ковре и, что удивительно, не спешила срываться с места, внимательно глядя своими глазками на маму. — А вы как? — Да что я… Всё, как всегда, потихоньку справляюсь, — Ира грустно улыбнулась, услышав усталость в его голосе. Для Хрулёва, после смерти жены, работа стала единственным спасением. Ни для кого в отделении не было секретом, что его дочка уж давно выросла и уехала в другой город, обзавелась своими собственными детьми, а ему, старику, оставалось только мечтать о том, чтобы они почаще приезжали погостить. — Я чего звоню-то… Ты уж прости за беспокойство, помню, что у тебя декрет сейчас, но решил спросить — вдруг, согласишься. У нас в отделении, как ты помнишь, есть ПДН, оттуда инспектор уволился на днях, сейчас ищут человека на его должность. Ну, а ты в органах работала, пусть и не так долго, но всё же; юридическое образование у тебя есть, да и с графиком там гораздо получше всё обстоит, чем у следователя. Пятидневка, с девяти до шести, никаких ночных дежурств или риска — у тебя же ребёнок маленький, а это важно. Опять же, с детьми работа, — Ира вслушивалась в слова Николая Николаевича и не могла поверить, что это происходит на самом деле. Конечно, если сравнивать работу инспектора по делам несовершеннолетних и следователя, то это получается всё равно, что сравнивать небо и землю. И предложение, озвученное сейчас, было более чем заманчивым. — Как скоро мне нужно будет приступить к своим обязанностям? — Если сможешь, то со следующей недели. В понедельник я буду ждать тебя в отделении, познакомлю с начальником отдела, проблем с как таковым собеседованием не возникнет. — Спасибо вам, Николай Николаич. Я постараюсь успеть уладить все свои вопросы к понедельнику, — Ира буквально чувствовала, как внутри неё зарождается эта радость, которой хотелось поделиться. Конечно, проскочила мысль о Вите, который может не слишком-то и обрадоваться её внезапному выходу на работу, но ведь речь пойдёт о совершенно других условиях — разве он может быть против? Попрощавшись с подполковником, Пчёлкина оказалась подле дочки и подхватила её на руки, слегка закружив. Это предвкушение от того, что скоро она выйдет на работу, будто заставило весь мир заиграть другими красками — Юля весело засмеялась, уловив настроение мамы. — Ну что, принцесса, будем ждать папу? — Пчёлкина-младшая кивнула, захлопав в ладоши, а Ира снова улыбнулась, поцеловала дочку в лобик и отпустила дальше играть. — И надеяться, что он будет в хорошем настроении…

***

Как только вечером Витя переступил порог квартиры, Ира оказалась в прихожей, встречая его с улыбкой, что не укрылось от глаз Пчёлкина. В последнее время, он редко мог заметить её в таком хорошем расположении духа, весь её вид прямо-таки говорил, что случилось что-то явно хорошее. Во время ужина, Витя то и дело ловил себя на мысли, что ему нравится видеть Иру такой — лёгкой, чем-то окрылённой, напевающей что-то тихонько себе под нос. Казалось, ещё чуть-чуть и она в пляс пойдёт по квартире. Такое хорошее настроение, учитывая последние месяцы, было редкостью, поскольку Ира всё ещё частенько расстраивалась, думая о Космосе, общение с которым оставляло желать лучшего. И хоть старший брат никак не выказывал на людях, но всё же, наедине, между ними проскакивали резкие фразочки, зачастую — со стороны астронавта. Ира по-прежнему ничего не рассказывала Даше, которая одним январским утром просто вернулась из Киева и, казалось, совершенно не желала возвращаться к теме своего стремительного отъезда. В стенах их квартиры Холмогоровы были редкими гостями — у самого Вити, после того разговора и разбитого Космосу носа, тоже подпортились отношения с другом детства, а в стенах офиса между ними постоянно возникали словесные стычки. Даже Саша и Фил успели подметить, что что-то не так — хотя последний, ввиду своих съёмок, редко появлялся в Курс-Инвест, а вот Белов, хоть и был более частым свидетелем сих происшествий, вмешиваться не собирался, полагая, что друзья сами способны разобраться между собой. Пчёлу же изнутри банально давила злость всякий раз, когда он вспоминал тот разговор с Ирой и её состояние, близкое к отчаянью. — Ты прям вся светишься, — подметил он, проходя в гостиную после того, как они вместе уложили Юлю спать. — Есть причина? — Весна, — заговорщически ответила она. — А ещё? — Пчёла, задержав на ней лукавый взгляд своих голубых глаз, чувствовал, что есть ещё что-то, о чём она пока ему не сообщила. Здесь и сейчас у Иры не только улыбка была на лице от уха до уха, у неё прям глаза горели как-то иначе. Его, откровенно говоря, интересовало, почему — быть может, если она поделится, то у самого Вити появится повод для радости, потому что с рабочей рутиной этой радости ему сыскать не особо удаётся. — А ещё я очень сильно соскучилась, — произнеся это, она зарылась пальцами в его волосы, взъерошивая их. Эти действия, несмотря на ежедневные Витины старания уложить их перед офисом, всегда ему нравились. Проходя подушечками пальцев по коже головы, Пчёлкина массировала их, принося своему мужу наслаждение. Ей и самой нравилось делать ему массаж — просто потому, что ей было приятно видеть, как он полностью расслабляется под воздействием её рук, и как лицо разглаживается, становясь спокойным и умиротворённым — ни единой складки на лбу или морщинки, когда он чем-то озадачен. Не прекращая массировать его голову, Ира чуть наклонилась и поцеловала Витю в губы — он мгновенно ответил, перехватив на себя инициативу. Пчёлкин никогда не мог удержаться от её ласк, чем она сейчас умело и пользовалась. Почувствовав его руку, ухватившую её за правую ногу и перетащившую к себе на колени, тихо рассмеялась сквозь поцелуй. Витя, впрочем, на этом и не подумал останавливаться — вторая его рука тут же перекочевала на узелок её халата, потянув на себя один край, чтобы развязать его, не встретив с её стороны ни малейшего сопротивления. — Может, лучше продолжим в спальне? — Чуть отстранившись, предложила она, и он, не говоря ничего, подхватил её на руки, отправившись прямо по маршруту. Едва он уложил её на кровать, нависнув сверху, принялся посыпать шею поцелуями, параллельно оголяя её кожу, стаскивая ткань халатика. Ира поддавалась всем его ласкам, отвечая тем же — её пальцы расстёгивали пуговицы его рубашки, а губы то и дело касались лица, раззадоривая и заставляя его втянуть её в ещё один поцелуй, во время которого она окончательно избавила его от рубашки, отбросив ту в сторону, и скользнула рукой к ремню его брюк, специально коснувшись ладонью уже заметного сквозь ткань бугорка, свидетельствующего о сильном возбуждении с его стороны. Пчёлкину казалось, что она будто нарочно медлит с этим долбанным ремнём, который сейчас был совершенно лишним, однако, в следующую секунду, когда Ира приподнялась на кровати и поцеловала его в губы, он уже собирался сам раздеться, но она остановила его, положив на его руку свою ладонь. — Сегодня я хочу попробовать кое-что новое, — поделилась она и Пчёла, едва его голова коснулась подушки, понял, о чём идёт речь. Ира принялась расстёгивать ремень его брюк, после чего стянула их вниз с боксерами. Когда её ладошка обхватила налитый кровью член, в его голове что-то щёлкнуло и на секунду мужчина замешкался. Он никогда не требовал от неё в постели чего-то подобного, полагая, что каждый сам должен на это решиться, но здесь и сейчас точно не ожидал, что она захочет именно этого. Как заворожённый, Витя наблюдал за тем, как её ладошка скользит по длине ствола вверх и вниз, распределяя его естественную смазку, а когда кончик её языка коснулся головки, мир Пчёлы перевернулся. У него в жизни было много женщин, но ещё ни разу не было таких эмоций, как сейчас. Каждое движение Иры приносило ему неимоверную волну удовольствия, заставляя по коже пробегать мурашки. И от того, как она скользила языком по его члену, заглатывая его, — не так умело, как те, с кем он, бывало, спал в молодости, но это не имело сейчас никакого значения, — при этом глядя ему прямо в глаза, Пчёла чувствовал себя девственником, готовым кончить в ближайшие минуты. Сама же Ира даже не понимала, что на неё нашло — ей просто хотелось сделать ему приятно. Хотелось, чтобы в эту секунду он не смог думать ни о ком и ни о чём, кроме неё. И, глядя на Витину реакцию, она ловила себя на мысли, что, похоже, справляется с этой задачей. Помогая себе рукой, Пчёлкина скользила языком по длине, обхватывала головку губами, не отводя взгляда от мужа. Раньше, воображая себе это, она думала, что не сможет перебороть себя, но сейчас не чувствовала ни капли отвращения или отторжения. Наверное, всё дело в том, что рядом с ней — человек, которого она любит, и это главное. В какой-то момент она почувствовала его руку, которая легла ей на затылок — несильно, но ощутимо, Витя чуть ускорил её действия и она поддалась, позволяя ему это. Она чувствовала, как он касается стенок её горла, чувствовала, как её собственное дыхание всё больше сбивается по мере того, как темп ускорялся. В конце концов, не выдержав, Пчёлкин потянул её на себя и, перевернув на спину, одним движением раздвинул её ноги в стороны, входя на полную длину и заполняя собой изнутри. Спустя некоторое время, когда они лежали на кровати — Витя перебирал её волосы, пропуская длинные тёмные пряди меж пальцев, а Ира удобно устроила подбородок у него на груди, он вдруг сказал: — Если ты всегда будешь так встречать меня с работы, я даже готов приезжать пораньше. — Тебе понравилось? — её рука скользнула выше, переместившись к нему на грудь. Указательный палец принялся плавно выводить линии. — Я теперь чувствую себя должным, — признался он, из-за чего Ира тихонько рассмеялась, но почти что сразу затихла. — У меня для тебя есть одна новость, — осторожно начала Пчёлкина, глядя на мужа. — Какая? — расслабленно поинтересовался Витя. Она медленно вдохнула и выдохнула. Была не была. — Помнишь Хрулёва? — Это начальника твоего, что ли? — Витя потянулся к тумбочке, где лежала пачка сигарет с зажигалкой. — Да, — она кивнула. — В общем, он предложил мне выйти с понедельника на работу в ПДН… и я согласилась.