Зависимые

Октябрь, 1994 год.

Рабочий день уже подходил к концу. Пчёлкина, сидя в своём кресле за рабочим столом, смотрела в окно и думала. В последнее время, она стала слишком много думать и анализировать — и то, к каким выводам она приходила, ей не нравилось. Старший брат слетал с катушек. После того, как на дне рождении Юли случилась ссора между братом и мужем, это спровоцировало разлад в общении Иры и Даши, который только усилился, стоило бывшей Старковой узнать, что её муж сидит на коксе. Когда выяснилось, что Ира знала об этом и долгое время скрывала данный факт, подруга не смогла с этим смириться. Конечно же, Даша посчитала виноватой Иру. Пчёлкина не пыталась оправдываться, по-прежнему считая, что Космос — её брат и она не могла его предать; она надеялась, что он сам завяжет с пагубной привычкой, но этот аргумент, конечно же, не стал весомым в глазах жены Космоса.

— Если бы ты сразу сказала мне, я бы предприняла меры и сейчас всё могло бы быть по-другому, — Даша, разговаривая с ней по телефону, не скрывала в голосе злых ноток. — А теперь… Теперь мне приходится разгребать всё то, что от меня скрывали!

— Если ты думаешь, что я была рада молчать в тряпочку, то ты ошибаешься, Даш. Мне тоже было нелегко, — тем не менее, у Иры создавалось такое ощущение, что её слова в одно ухо влетали, а в другое вылетали.

— Нелегко?! Конечно! Всем нелегко, когда приходится говорить правду! Знаешь, если бы я узнала, что твой муж от тебя скрывает что-то такое, что ты имеешь право знать, я бы молчать не стала…

— Послушай, это ваши с Космосом отношения, и мне влезать туда незачем. Хочешь сделать из меня крайнюю? Валяй, но я сильно сомневаюсь, что это как-то поможет решить проблему, потому что твой муж и мой брат — взрослый мужик, который сам принимает решения и несёт ответственность за свои поступки; и когда он решил принимать эту дурь, это было его решением, ясно?! — вместо ответа, Ире достались только короткие гудки.

Даша оборвала звонок резко, без прощаний, выбрав для себя стратегию дуться. Могла ли Ира винить её в таковой реакции? Нет. Это было сугубо её делом, а у самой Пчёлкиной и без того было, о ком думать: у неё есть муж и дочь, работа и отец. Юрий Ростиславович Холмогоров всегда был человеком крепким, не слишком сентиментальным, однако, когда он узнал, что его старший сын стал заложником такой зависимости, его собственное здоровье дало трещину. От госпитализации в соответствующее медучреждение академик отказался сразу, и как Ира ни пыталась его уговорить лечь на обследования, всё было без толку. Холмогоров-старший безустанно отвечал, что он никуда не поедет и останется дома. Тем не менее, ему не удалось отвертеться от посещения кардиолога, к которому дочь сопроводила его едва ли не за ручку. Врач, сделав кардиограмму, вынес вердикт: предынфарктное состояние. Когда тема о госпитализации поднялась уже непосредственно в кабинете специалиста, Юрий Ростиславович принялся отнекиваться, из-за чего между ним и дочерью вновь разгорелся жаркий спор. Отец говорил что-то о своих студентах, о том, что его ждут на кафедре, и о дипломниках, которых ему поручили подготовить к февральской защите. Пчёлкиной хотелось встряхнуть отца за плечи и сказать прямо, что ей плевать на его институт и на тех дипломников — это проблемы сугубо администрации, которая, при желании, сумеет найти кандидатуру на замену, а её, в первую очередь, волнует только её родной отец и его здоровье. По итогу, Холмогорову-старшему удалось убедить врача в том, что он берёт на себя всю ответственность за своё состояние и готов подписать любую бумажку, чем окончательно вывел из себя Иру. На прощание, кардиолог предупредил Пчёлкину, что старику в его возрасте следовало бы подумать о том, чтобы выйти на пенсию, а не заниматься преподавательской деятельностью, поскольку эта работа, своего рода, тоже стрессовая, а лишние нагрузки в сложившейся ситуации ни к чему хорошему не приведут. В тот самый момент, в её голову пришла мысль отправиться в институт и поговорить с начальством отца без его ведома, но Юрий Ростиславович, будто предчувствуя это, сказал Ире, что работа для него — почти вся его жизнь и без неё он не сможет. Что там, читая лекции, он чувствует себя нужным; что, делясь знаниями со своими студентами и видя отдачу от них, видя горящие наукой глаза, академик будто делает какой-то значимый вклад; что работа наполовину стала его смыслом после смерти жены. Ира слушала его, чувствовала подступающий к горлу ком и понимала, что не сможет его лишить этого. Он тоже, как и Космос, был взрослым человеком, который принимал своё решение, не взирая на то, что дочь умоляла его прислушаться к её мнению. Отец дал ей слово, что будет принимать все лекарства строго по предписаниям, а так же исключит нервы и постарается сохранять спокойствие, снизив на время нагрузку с занятиями — даже при ней хотел позвонить и договориться, чтобы его расписание слегка подкорректировали. Отношения между братом и сестрой накалились до невозможного. За последние несколько недель, они ни разу не виделись и не созванивались друг с другом. Ира, всякий раз, когда думала об этом, расстраивалась и не знала, как ей быть. Она осознавала, что их жизни катятся в какую-то бездну — причём, эта бездна была настолько глубокой, что не было видно ни конца, ни края. Единственным, кто пытался её поддержать и показать, что всё наладится, стал Витя. Пчёлкин то и дело говорил, что вместе они со всем справятся, что он, если понадобится, поднимет на уши все связи и обеспечит Юрию Ростиславовичу должное лечение, и что Ира не должна из-за всего этого так сильно расстраиваться. В те моменты, когда он был рядом, её немного попускало и все эти негативные эмоции снижались — она забывала о плохом, оказываясь в его объятьях и утыкаясь носом в изгиб ключицы. Они могли просто лежать вместе в тишине, обнявшись; могли и целоваться, переходя в горизонтальное положение со всеми вытекающими отсюда последствиями. Чувствуя его поддержку, Ира в который раз мысленно повторяла себе, насколько ей повезло, что у неё есть Витя, потому что если бы не он и не Юля, то, вероятно, она бы не вывезла всего этого кошмара. Резкий стук в дверь кабинета прервал её размышления и Ира, повернув голову, увидела патрульного. — Ирина Юрьевна, разрешите? — Да. Что-то случилось? — Вот, привёл к вам правонарушителя, по вашей части. Заходи давай, — патрульный кивнул кому-то из коридора, а в следующий момент в кабинет следом зашёл молодой парень. На вид и по документам ему было шестнадцать лет. Тёмно-русые коротко-стриженные волосы, торчащие на голове в разные стороны; в рваных джинсах и в рубашке, на которой виднелось несколько пятен крови; а рассеченная губа только дополняла этот образ. — Охранники в магазине увидели по камерам, что он продукты тырит. Ну, забили тревогу, естественно, а он дёру дал… за что, собственно, и получил от одного из них. — Ира вслушивалась в слова патрульного, глядя на мальчишку, а после кивнула ему на стул. Мальчишка, хмыкнув, сел. — Родителям уже сообщили, что он здесь. Мать должна приехать, забрать. — Хорошо, спасибо, можете идти, — патрульный кивнул и вышел, закрыв за собой дверь с той стороны. — Ну что, Андрей, ничего не хочешь мне рассказать? — Здрасьте, — хмуро отозвался он. — А чё говорить-то? Вам этот мус… коллега ваш уже всё сказал, — заметив взгляд Иры, приподнявшей брови, осёкся на полуслове и, в последний момент, поправил сам себя. — Всё, да не всё. Мне интересно услышать твою версию событий, причём, желательно, ту, где будет причина твоего поступка. Ира, сколько работала инспектором ПДН с мая месяца, столько и знала Андрея Корнеева. Это был сложный подросток: парень из неполной семьи. Отца у него не было, а мать, пытаясь обеспечить сына всем, вкалывала на двух работах. По сути, он был предоставлен самому себе и неудивительно, что связался с плохой компанией, а в школе закономерно последовали проблемы с учёбой. В свои неполные семнадцать, Андрей имел уже за плечами и приводы в милицию, будь то драка или кража, и постановку на учёт в ПДН, из-за чего его репутация на районе кричала о том, что он отбитый хулиган — причём, слава эта к нему пришла только за последний год. До этого, если верить характеристике учителей, парень был чуть ли не образцом для подражания, а теперь классная руководительница едва ли не хваталась за голову, мечтая отчислить Корнеева из школы. Ира, глядя на него, невольно вспоминала двенадцатилетнего Пашку Пронина. С тем лишь отличием, что её кум в свои трудные годы так не куролесил. Сам же Андрей ни с кем из взрослых не шёл на контакт и грубил при первой же возможности — никто в ПДН не хотел иметь с ним дела и сотни раз на его мать сваливались предупреждения о том, что ещё немного и органы опеки всерьёз задумаются над тем, чтобы лишить её родительских прав, Пчёлкиной же было жаль Корнееву. Вот и сейчас, сидя напротив неё, парень молчал. Секунды шли, а Ира смотрела на него и не собиралась двигаться с места. — Андрей, ну, ты же парень толковый. Раньше спортом занимался, мать радовал, а что сейчас-то вдруг изменилось? — Вы не поймёте. — Ты в этом так уверен? — с лёгкой, грустной улыбкой, возникшей на лице, поинтересовалась она. — Я тоже была подростком и, порой, показывала характер. — Дело не в этом, — парень смотрел перед собой в одну точку, и весь его вид был насупленным. — А в чём? — молчание. — Андрей, скажи мне честно, ты любишь свою маму? — Слушайте, давайте только без этих сопливых речей, ладно? По типу «она всё для тебя делает» и бла-бла-бла. Я это уже триста раз слышал, ничего нового вы мне не скажите. Вам меня не понять, потому что вы не были в моей шкуре. — В этом ты прав — я не была в твоей роли, но у меня была своя. Ты вырос без отца, а я росла без мамы. И, поверь мне, я знаю, каково это: чувствовать себя ребёнком, до которому практически никому нет дела, но тебе так только кажется сейчас. Ира ведь прекрасно помнит, как, в своё время, ей точно так же казалось, что отец забил на них с Космосом, уделяя каждую минуту работе или Надьке. Она злилась, порой хотела даже сбежать из дома, и ведь до этого всё дошло — ей не нужно сильно копаться в памяти, чтобы вспомнить, как они с Космосом и Витей жили в квартире Валеры Филатова, пока тот был на соревнованиях. Но, по итогу, после всего прошедшего времени и стольких случившихся событий, Ира поняла, что отец, на самом деле, всегда пытался сделать для них с Космосом всё, создать лучшие условия. Да, безусловно, где-то ему не удалось справиться, но идеальных родителей, так же, как и детей, не существует — всем людям свойственно делать ошибки. Главное — суметь вовремя их признать и остановиться до тех пор, пока ещё можно будет что-то спасти и исправить. И, если Андрей полагает, что ему спасать уже нечего, то он очень сильно ошибается. — Вы, типа, тоже были трудным подростком? — Можно сказать и так. Корнеев фыркнул. Не верил. — Да вы правильная вся, не вешайте лапшу на уши. — Поверь, Андрей, у каждого человека есть прошлое, заглянув в которое, можно понять, что он изменился до неузнаваемости. — в этот момент, Ира подумала о Космосе. О том Космосе, который в детстве играл с ней, защищал её от мальчишек; с которым они были не-разлей-вода, несмотря на моменты преткновений схожих характеров. Глядя на него тогда, могла ли она подумать, что в будущем он станет наркоманом? Нет же. Ира себе и предположить не смела, что её брата ждёт такая участь, и оттого было больней. Но бывает и так, что всё совсем наоборот. И у Андрея ещё есть шанс стать другим человеком — процесс этот не является необратимым, безвозвратно запущенным. Если он возьмётся за голову в ближайшее время, то ещё сможет нормально закончить школу и поступить в какой-нибудь институт. — Ну так как, ты не хочешь мне рассказать, что тебя потянуло воровать в этот раз? — Ничего такого. Просто с пацанами забились. — «с пацанами», значит. Принимается. — А пацанов твоих как зовут? — А это чё, допрос? Не имеете права без родителей. — Андрей-Андрей, вот ты, вроде, уже знающий, а всё равно делаешь вид, будто неосведомлённый. В присутствии родителей допросы проводятся до четырнадцати лет, а тебе уже почти что семнадцать. — Всё равно не скажу. — он оставался непреклонным, будто скала, которую никак не сдвинуть с места. Удивляло ли её это? Нет. — Кто бы сомневался. Как у вас там говорят: «я не крыса», да? — Ира знала, что, в большинстве своём, подростки молчат. Для них рассказать что-то в этих стенах о своих товарищах — равносильно тому, что настучать на них, а с такими, как говорится, «западло» потом общаться. — Дело твоё, конечно, но, согласись, странно получается. Ввязывались вы в это все вместе, а отдуваться придётся только тебе, потому что твои, как ты говоришь, «пацаны» — смылись. Или, может, я неправа сейчас? — Подумаешь, штраф заплатить… — парень продолжал сидеть, чуть сжав руки в кулачки, и медленно ковырял одним пальцем заусеницу, не глядя на Иру. — Не впервой. — Вот именно, что не впервой, Андрей. Ты парень неглупый, сам всё понимаешь. Ещё немного — и у тебя появится шанс загреметь в колонию, ты этого хочешь? — она говорила тихо, говорила спокойно, без повышенного тона. И этим, пожалуй, отличалась от тех педагогов, которые пытались ему втемяшить в голову, что он уже практически потерянный человек. — Подумай о маме и о том, что с ней будет, если тебя заберут. Ты своё личное дело видел? — видел. Он всё видел. Там уже столько отметок, что хватит на целую книжку с мемуарами о бунтарской молодости. Может, даже не на одну. — Как я вижу, не получается у нас с тобой беседа. Жаль. Тогда вставай и выворачивай карманы, — в данном случае, процедура была обязательной. Парень поднялся и стал доставать всё, выкладывая на стол: ключи от квартиры, жвачки, брелок в виде боксёрских перчаток… При этом, Ира заметила, что его рука, сунувшись в левый карман, на секунду замерла. Пчёлкина посмотрела ему прямо в глаза. — Что там у тебя? — Ничего. — Уверен? Спустя мгновение, на стол опустился перочинный нож. Ира открыла ящик стола и, достав оттуда зип-пакет, раскрыла его. — Давай его сюда. — Зачем он вам? Он просто у меня в кармане. — Андрей, ты несовершеннолетний и я обязана изъять у тебя колюще-режущие предметы, — истина: ни больше, ни меньше. Несколько секунд она смотрит на него, ожидая, и в конечном итоге он опускает нож в зип-пакет, разжимая пальцы. — Так уже лучше. Садись, остальное можешь забирать. В дверь кабинета снова постучали и, спустя мгновение, в проёме показалась голова его матери. — Здравствуйте, Анна Станиславовна, — услышав имя своей матери, Андрей даже не шелохнулся, сидя на стуле. — Здравствуйте. Что он натворил опять? — женщина, что было видно по её лицу, переживала и, видимо, очень торопилась в отделение. — Подрался с кем-то? — Нет. Попытался совершить кражу в магазине и был пойман. У Анны Станиславовны, судя по всему, слов уже никаких не находилось. Женщина устала пытаться исправить собственного сына, который, с каждым днём, всё больше напоминал ей её бывшего мужа. Тот загремел в колонию ещё когда Андрею было всего лишь три года, и с тех самых пор Корнеева сама воспитывала своего ребёнка, ни на кого не полагаясь. Надеялась, что он вырастет и выбьется в люди, но в какой-то момент, из-за своей работы, совершенно потеряла контакт и контроль над ним. Во многих его поступках, женщина винила себя и свою загруженность, но здесь и сейчас, стоя посреди кабинета инспектора ПДН, она осознавала, что больше так продолжаться не может. Если ей ещё раз позвонят и сообщат, что её сын что-то натворил, у неё, вероятнее всего, просто не хватит нервов и сил. — Андрей, подожди в коридоре, пожалуйста, нам с твоей мамой нужно поговорить. Корнеев, ничего не говоря, поднялся с места и вышел — выражение его лица было абсолютно безучастным к происходящему. Едва за парнем закрылась дверь с той стороны, Пчёлкина кивнула женщине на стул и поднялась со своего места, чтобы налить воды из кулера в небольшой пластмассовый стаканчик. Глаза Корнеевой наполнялись слезами и, казалось, из-за застрявшего при этом кома в горле, женщина не могла толком ничего произнести. — Выпейте, — тихо произнесла Ира, поднеся ей стаканчик с холодной водой.

***

На часах уже было начало седьмого, когда Ира принялась собираться, покончив с рабочими моментами — ей нужно за ближайшие полчаса добраться домой и отпустить няню, а потом, приготовив ужин, дождаться с работы Витю. Пчёлкина полагала, что этот вечер они проведут в семейной атмосфере, но телефон, зазвонивший в сумочке, был тем самым «звоночком», после которого все эти планы слетели коту под хвост. Витя сказал, что на сегодняшнюю ночь останется в офисе — и Пчёлкина хотела уже было возмутиться такой чёртовой закономерности, как услышала в трубке голос брата на заднем фоне, возмущавшегося, что кто-то чересчур громко разговаривает по телефону. Витя, ответив Космосу парочкой нецензурных слов, судя по всему, вышел в коридор, и уже там добавил, что на Саню сегодня было совершено покушение — его чуть не застрелили во дворе собственного дома. Только в последний момент, Валере удалось закрыть его собой, и пули угодили в бронежилет Филатова, но одна всё же зацепила в плечо. От этих новостей, у Иры всё похолодело внутри. Мысль о том, что кто-то целенаправленно пытался убить их, билась в её голове, а слова Вити о том, что он с удовольствием вырвался бы к ним с Юлькой, если бы не эти обстоятельства, из-за которых теперь приходится торчать в офисе с Космосом, вместе с охраной, бесследно растворились на телефонных проводах. — Послушай, я Егора отправил к тебе, он приедет и заберёт тебя с работы. Одна никуда ни ногой, ты меня поняла? — Ира смотрела перед собой, в пустоту коридора, где не было видно никого, кроме дежурного. Она уже была в нескольких шагах от крыльца. — Вить… Когда мы увидимся? — Родная, не знаю. Я завтра постараюсь приехать, ты дождись меня дома, хорошо? Я тебе всё завтра объясню, а пока, пожалуйста, будь с Егором и Юлей. Целую, — короткие гудки прозвучали спустя полсекунды после её ответной фразы «и я тебя», произнесённой потерянным голосом.

***

Минувшей ночью Ира не смогла сомкнуть глаз. Тревога, сжимающая сердце, ни на минуту не позволяла расслабиться, из-за чего Пчёлкина вздрагивала от каждого, даже самого малейшего, шороха. Егор, который приехал за ней на работу, выглядел молчаливым и задумчивым — в последние месяцы, Ира нередко замечала странности в его поведении, но списывала это на то, что он, в принципе, был человеком, который не любил болтать без умолку не по делу. Арефьев заверил её, что с Витей и Космосом всё в порядке, но каких-либо новостей о Саше или Валере у него не было. И снова эта чёртова неизвестность, с которой она сталкивалась уже не один раз — Ира ненавидела это чувство, когда она ни на что не могла повлиять и всё, что ей оставалось — это ждать. Ждать того момента, когда Витя переступит порог квартиры и всё ей объяснит. Рано утром, едва стрелка настенных часов указала на отметку семи, в дверь позвонили. Егор, подав ей знак оставаться в гостиной, сам пошёл смотреть, кто это, прихватив, на всякий случай, с собой ствол. От осознания того, что ей небезопасно даже подойти к двери собственной квартиры, Иру бросило в дрожь. Право слово, не о такой жизни Пчёлкина мечтала, когда была маленькой девочкой. Когда она услышала, что Егор повернул ключ в замке, а секундой спустя в прихожей раздался голос Вити, Ира, не дожидаясь, вышла к нему. Муж был бледным, а под глазами виднелись мешки — видимо, тоже последствия бессонной ночи. Витя и вправду был уставшим, ему хотелось завалиться и поспать хотя бы немного, но он понимал, что сейчас у него на это тупо нет времени. Действовать нужно было быстро. — Собирайся, — поцеловав жену в висок, он тут же дал эту команду, прозвучавшую, как приказ. — Куда? — В безопасное место, вас с Юлей туда отвезут. Возьми всё необходимое на первое время, потом, если понадобится, вам привезут остальное, — не останавливаясь, Пчёлкин направился в кабинет. Ира в недоумении перевела взгляд на Егора, который оставался таким же озадаченным, но не высказывал собственного мнения. Тогда Пчёлкина, развернувшись, поспешила следом за мужем, застав его за тем, как Витя, стоя возле шкафа, который с виду казался книжным, открыл замаскированный сейф, вынимая оттуда имевшиеся сбережения. Часть из них он планировал отдать своей жене прямо сейчас, поскольку не знал, когда они смогут увидеться в следующий раз и как долго им с Юлей придётся скрываться на эти деньги. Глядя на то, как его руки отсчитывают купюры из пачек, Ира не могла поверить, что всё это происходит взаправду. — Вить, ты можешь нормально объяснить, что происходит и почему мы должны уехать? — Ир, — муж посмотрел на неё, и в его голубых глазах отпечаталось явное недовольство, — ты же неглупая, не задавай тупых вопросов. На Саню было покушение, чё неясного? Ольгу с Ванькой уже Макс увёз, так что давай, в темпе, Егору ещё за Томой с Филиппычем заезжать придётся. Собирайся. — То есть, ты уже всё решил, да? За нас всех, — в её голосе прорезались те самые нотки упрямства, которые, порой, заводили Пчёлкина. Он знал, что его жена умеет показывать характер, но сейчас это было несвоевременно. — Слушай, давай без споров, ладно? Просто сделай так, как я сказал, и всем будет хорошо, — схватив две пачки, перемотанные резинками, мужчина закрыл сейф и, сократив разделяющее их расстояние, сунул Ире в руки деньги. Однако, Ира, вместо того, чтобы последовать его указке, отбросила пачки на диван. Взгляд Пчёлы зацепился за то, как они с глухим звуком выпали из её рук, и он стиснул зубы. Кажется, по-нормальному у них сейчас не получится, а он надеялся, что она не станет выносить ему мозг. — Я никуда не поеду, мы с Юлей останемся здесь, — просто не тон, а скала, которую с места не сдвинешь ни за какие коврижки. Витя посмотрел своей жене прямо в глаза, поймав себя на дежавю. Рано или поздно, в каждой паре, несомненно, случаются свои разногласия, и у них с Ирой они бывали не раз. Но здесь и сейчас Пчёла не собирался идти на уступки, потому что речь шла об их безопасности. — Не выводи меня, — в голосе мужа отчётливо слышалась угроза. Ира понимала, что, если они оба сейчас выйдут из себя, то случится что-то непоправимое. — Собирайся, пожалуйста, — с нажимом. — Я уже сказала: мы никуда не поедем, — голубые глаза врезались взглядом в карие, а те смотрели в ответ с не меньшим упрямством. — Я не собираюсь убегать от непонятно кого, и прятаться вместе с дочкой. Куда вы все влезли, скажи мне? Сколько это ещё будет продолжаться? — каждым своим вопросом, каждым словом, она сейчас выводила его из себя. По итогу, Витя сорвался, ухватив её за локоть — хватка была неслабой, из-за чего Ира почувствовала боль от того, как он надавил пальцами, сжав сильнее. Тем не менее, она акцентировала своё внимание сейчас не на этом, а на лице мужа, которое находилось вблизи от её, и на его словах, которые он произносил, глядя ей прямо в лицо: — Ты не понимаешь, что они могут убить?! Я забочусь о вашей безопасности, для меня это сейчас первостепенный вопрос! Я не могу находиться рядом с тобой постоянно, я должен быть уверен, что с вами всё хорошо, а ты стоишь тут и гнёшь свою линию из упрямства! — Очень удобно: сначала вляпаться в проблемы, создав нам опасность, а потом сказать, что ты хочешь нас спасти, — Ира не понимала, как у него так получается, ловко изворачиваться, стоя сейчас перед ней. Она не понимала ничего из происходящего, кроме того, что вся Бригада сейчас от кого-то прячется. — Сколько раз уже ты заставляешь меня подчиняться в этой чёртовой неизвестности? Год назад, когда вы попали в Бутырку, я об этом даже не знала, и вчера тоже ты толком ничего не объяснил, зато сейчас заявился и говоришь, чтобы я паковала свои вещи и уезжала с дочкой в какое-то защищённое место, а я не хочу ехать, слышишь? У меня тоже есть свои дела и я не собачка, чтобы срываться по первому зову или приказу! — выдернув руку из его хватки, Ира развернулась и направилась на выход из кабинета. Её изнутри просто разрывало от негодования происходящего: как у него всё удобно, оказывается, устроено! — Хватит кочевряжится, или ты хочешь, чтобы я тебя лично в машину затащил?! — он вышел из кабинета следом за ней, повышая голос, несмотря на присутствие Егора в гостиной. — Будь осторожен со своими словами и желаниями, — в её словах читался явный намёк на то, что она не позволит Вите так с собой обращаться. В карих глазах бессловесно читалось продолжение: «Иначе можешь пожалеть.» — Чё ты встал? К машине дуй, жди там! — Витю выводило из себя то, что Ира смела сейчас перечить ему, в особенности, в присутствии Арефьева, от которого он только что поспешил избавиться, отправив охранника вниз. Егор бросил на Иру взгляд, без слов спрашивая о том, не нужна ли ей помощь, но Ира только покачала головой и мужчина тут же ушёл. Пчёлкина отвернулась к окну, глядя на то, как рассвет постепенно окрашивает небо в лиловые оттенки, и в этот момент она почувствовала, как Витя, подойдя к ней, развернул её к себе за руку, но она вырвалась из его хватки. Тогда Пчёла, взбесившись окончательно, встряхнул её за плечи, заставив посмотреть себе в глаза. — Услышь меня, блять! Это не шутки. — Я тебя услышала, а ты меня услышать не хочешь? — Ира понизила голос, и её вопрос прозвучал с долей обречённости. Глядя сейчас своему мужу в глаза, Пчёлкина не признавала за ним однозначной правоты. — Я никогда ни от кого не скрывалась и скрываться не стану. Остальные могут делать, что хотят, а мы с Юлей останемся здесь и ты, Вить, даже силком не заставишь меня поехать. Несколько секунд они снова стояли, глядя друг на друга — немой спор прервался трелью мобильника в кармане Пчёлы. Он сунул руку, вынимая трубку и практически сразу нажимая «ответить». По мере того, как из динамика доносился чей-то голос, — Ира толком не разбирала, кто именно там был и что говорил — лицо Вити становилось мрачнее. — Чёрт… Когда это случилось? Я понял… Нет, не надо, я сам ему скажу, — её карие глаза неотрывно следили за каждой эмоцией на его лице, и на секунду сердце в груди сжалось в предчувствии чего-то дурного. — Организуем, о чём речь… Держись там, — сдержанно и, в то же время, надтреснуто бросил кому-то напоследок Витя, а затем нажал на кнопку, оборвав звонок. Несколько секунд Пчёлкин, казалось, пребывал в какой-то своей прострации, абсолютно не замечая того, что она всё ещё стояла рядом с ним. Позабыв о том, что ещё несколько минут назад они бурно спорили между собой, Ира подошла ближе, осторожно положив руку на плечо мужа. — Кто звонил? — в эту секунду она по-настоящему боялась его ответа. Боялась, чувствуя, что сейчас он может сказать что-то такое, после чего точно не будет точки возврата. Подняв на неё взгляд, Витя сглотнул ком, возникший в горле, и тихо ответил: — Звонила Катя, — и, прежде чем Ира успела спросить что-то ещё, муж добавил всего одну фразу, после которой вопросы сами собой отпали: — у Сани мать умерла.

***

Едва они переступили порог квартиры на Смоленской площади, Ира сразу отправилась в ванную. Хотелось смыть с себя последние дни, в течении которых тревога и тоска сжимали её изнутри, не давая спокойно расслабиться. Вчера были похороны Татьяны Беловой — Ира, конечно же, пошла на них, потому что не могла по-другому. Если говорить начистоту, то там были все, включая и Дашу с Космосом, которые умудрялись держаться в стороне ото всех и друг от друга в частности. Бывшая Старкова явно ещё не приняла тот факт, что её муж медленно, но верно снюхивается, а Ира отчего-то и не пыталась завязать с ними разговор. Возможно, потому, что кладбище — это не то место, где хочется и где нужно выяснять отношения. В то время, как мужчины вокруг стояли со скорбными лицами, а некоторые женщины — в частности, Катерина и Ольга — стояли рядом с гробом и утирали платками бегущие наружу слёзы, Ира сжимала в руках небольшую горсть красных гвоздик и думала о том, что ей жаль. Горькая правда жизни состояла в том, что никому к чертям собачьим не нужны были её сожаления и они не принесли бы облегчения — Пчёлкина знала это как никто другой, поэтому, когда увидела Сашу, подошедшего к гробу, лишь едва тихо вздохнула. На улице накрапывал противный, моросящий дождь — октябрьская погода не радовала солнечными лучами, а, может, сама природа была солидарна с теми, кто сегодня собрался здесь, чтобы попрощаться с Беловой-старшей. Её сын, который был уже взрослым мужчиной и сам не так давно успел стать отцом для маленького Ивана, оставшегося сегодня у Елизаветы Андреевны, — Ира не знала, то ли взаправду бабка Ольги не хотела, то ли просто не было возможности прийти на похорон, потому что нужно было с кем-то оставить правнука — в одночасье сам будто превратился в маленького мальчика, потерявшего свою опору. Наблюдать за ним было больно — несмотря на то, что Ира уже давно перестала считать Сашу своим другом, в горле всё равно возник противный комок, который никак не получалось сглотнуть. Она ведь знала Татьяну Белову: это была чуткая женщина, с которой, в своё время, были связаны у Иры свои личные воспоминания. Ещё тогда, когда Саша был в армии, Ира иногда проведывала её, они могли вместе сидеть на кухне и пить чай, или же просто забегала, чтобы помочь по хозяйству. Мать Саши всегда приветливо к ней относилась и, должно быть, будто чувствовала что-то, но никогда не говорила с Ирой на тему их с Сашей отношений, избегая подобного — в этом была какая-то деликатность и по отношению к ней, и по отношению к её родному сыну. Теперь же, когда всё было в прошлом и давно перестало иметь значения, Ира практически никак не пересекалась и не контактировала с ней, но стоять здесь и осознавать, что женщина, которая всю свою жизнь положила на воспитание единственного сына, умерла из-за его же неправильного выбора, было больно. Об этом вслух никто не говорил, но, казалось, что все присутствующие и сами это понимали. В особенности, Ольга, которая была в момент покушения на Сашу рядом со свекровью и видела, как та перепугалась — скрипачка и сама едва не отдала Богу душу от осознания, что её муж был на волоске от смерти, ещё бы чуть-чуть и… Если бы не реакция Фила, которому следовало отдать должное, и не его бронежилет, то могли быть ещё одни похороны. Сегодня же были поминки. Собственно, именно с них она только что и вернулась в обществе Вити, который был не менее молчаливым и хмурым. Пока Ира принимала душ, пытаясь забыть о своих плохих мыслях, сам Витя, усевшись в гостиной, открыл бутылку коньяка и, налив в бокал, сделал несколько глотков. Алкоголь обжёг горло и спустился по пищеводу, принося за собой тепло, а сам он лишь слегка поморщился, прикрыв глаза. Когда из ванной, выпустив клубы пара, вышла его жена, уже переодетая в домашний халат, Витя заметил, что её взор зацепился за бутылку, находившуюся на столе. Не произнося ни слова, она забрала её и закрутила, после чего поставила в сервант, где она до этого и находилась. Затем, развернувшись, подошла к нему и, плюхнувшись рядом на диван, просто обняла, прижавшись ближе. И Витя не отказал себе в том, чтобы обнять её в ответ — сейчас ему ничего не хотелось сильнее, чем просто почувствовать её тепло рядом, вдыхая до боли родной запах её шампуня и геля для душа с кокосом. Он был настолько сладким, почти что приторным, но привычным для него, что Пчёла моментально успокаивался, ощущая его на её коже. Обхватив её со спины двумя руками за талию, Витя позволил Ире положить мокрую голову ему на грудь, а сам уткнулся губами в её макушку, пока она накрыла его холодные руки своими тёплыми после горячей воды ладонями. Они не задавались вопросом, кто и кого согревал в эти минуты — сквозь приоткрытую балконную дверь в комнату заходил октябрьский воздух, и Ира чувствовала, как холод проходит по щиколоткам, не прикрытым тканью халата, из-за чего она тут же подобрала ногу под себя, согнув её в колене — почти сразу же почувствовала, как его правая рука сместилась туда, медленно погладив самими кончиками пальцев до щиколотки. То ли от прохлады, то ли от его пальцев, Ира ощутила, как по ноге пробежали мурашки, но ничего не сказала — только прижалась к нему крепче и тихо выдохнула, размякнув в его руках. Юля уже спала в детской, видя десятый сон — Наталье Ивановне удивительным образом удалось справиться с их непоседой даже при таком вопросе. Они были вдвоём, были наедине и просто молчали, думая каждый о своём и не решаясь нарушить молчание. Им казалось, что, если они сейчас попытаются заговорить о случившемся, трактуя эту ситуацию каждый со своим мнением, то начнётся новый спор, а сил для этого у обоих попросту не было. И всё же, молчание не помогало избавиться от пугающих мыслей. После поминок, пока они ещё были у Беловых, мужчины удалились на балкон, чтобы перекурить, а женщины разместились на кухне, перемывая посуду. Катерина, впрочем, курила прямо там — её взгляд напряжённо и как-то грустно смотрел на Ольгу, терпение которой, по всей видимости, трещало по швам касательно лояльности к мужу. Бывшая скрипачка эмоционально заявляла о том, что хочет подать на развод. Катерина тут же попыталась утихомирить бойкую невестку, опасаясь, что что-то из их разговора может услышать Саша.

— …я подозреваю, что он убивал людей, — женский голос понизился практически до шёпота. Она уже сидела за столом, подперев лоб одной рукой и глядя на скатерть в свете лампы. Катерина сидела напротив неё, изредка затягиваясь сигаретой и не сводя с невестки взгляда. Ира, стоя рядом, занималась посудой, вытирая её насухо. В одной из комнат, Тамара приглядывала за малышнёй — трёхгодовалый Филиппыч и годовалый Иван тихо играли в детской, стараясь не тревожить взрослых.

Однако, услышав слова Ольги, Пчёлкина остановилась и обернулась, бросив взгляд.

Конечно же, она не могла однозначно принимать чью-либо сторону. По правде говоря, Иру в последнюю очередь волновало наличие штампа о браке в семье Беловых, но здесь и сейчас, оказавшись невольной свидетельницей сего разговора, оставаться в стороне было сложно.

Они с Олей никогда особо не ладили друг с другом — у них не было ни задушевных бесед, ни каких-то общих интересов. Единственной темой, на которой они могли сосредоточиться, пересекаясь, теперь были дети, но навряд ли хотя бы одна из них хотела бы спросить совета у другой, как ей растить своего собственного ребёнка.

Катерина пыталась что-то говорить о том, что сейчас сложное время, что они только-только похоронили мать Саши и он попросту не перенесёт очередного удара от своей жены, Ольга утирала катящиеся слёзы и отрицательно качала головой, пытаясь прервать заверения родственницы мужа.

— Ир, ну, хоть ты скажи что-то! — эта фраза, прозвучавшая внезапно от Катерины, заставила их обеих вздрогнуть.

Пчёлкиной искренне хотелось бросить полотенце, каким она закончила вытирать тарелки, и спросить: «Почему я вообще должна что-то говорить?», но, вместо этого, она таки опустилась на стул между ними двумя, бросив исподлобья взгляд на Белову.

Она подозревает, что он убивал людей.

Подозревает, мать её.

Ира, в отличие от Оли, уже давно раскрыла глаза на правду и знала прекрасно, что её муж — не ангел во плоти, и что все они, нравится им это или нет, носят на своих руках чью-то кровь. Тяжёлые девяностые, во времена которых они жили здесь и сейчас, не могли послужить явным оправданием подобному, но бесполезно было отрицать, что беспредел творился сейчас сплошь и рядом. И даже несмотря на то, что Ира, по своему роду деятельности, была той, кто должен подобное пресекать, она старалась не соотносить работу и личное.

И кто-то, подумав об этом, однозначно плюнул бы ей в спину, бросив проклятья в адрес жены Пчёлкина — и ей на это совершенно плевать. Мнений столько, сколько и людей, а Ира знает, что она любит Витю и, какие бы ссоры между ними не происходили, как бы трудно им ни было, она ни разу не задумывалась о разводе, потому что знает: её муж любит и её, и их дочь.

И судить о решении Ольги, переубеждать её или поддерживать — Ира попросту не хотела, потому что это её не касалось.

Тем не менее, здесь и сейчас, они обе смотрели на неё: и Катерина, с надеждой, и Ольга — с сомнением, что у неё возникнет желание прислушаться к словам Пчёлкиной.

— Я думаю, не стоит рубить сгоряча. Вам сейчас обоим нелегко, нужно успокоиться и попытаться обдумать всё ещё раз.

Катерина, внимая её словам, кивнула, переведя взгляд на Ольгу. И хоть это было не то, что тётка Белова хотела бы услышать, но всё же.

А сейчас, лёжа рядом с Витей на диване и опираясь спиной на его грудь, Ира думала о словах Ольги и невольно понимала, почему скрипачка хотела принять такое решение. Оля просто боялась за свою жизнь и за жизнь сына, и это неудивительно, учитывая обстоятельства смерти её свекрови. — Вить… — М-м-м? — едва слышно раздалось в ответ, когда она тихо позвала мужа. Приподнявшись, она обернулась, взглянув ему в глаза. И в карих омутах без труда улавливался страх. Такой ледяной и пронизывающий насквозь, охватывающий липкими щипцами всю душу, что он тут же передался и самому Пчёлкину. Она ещё не заговорила, но он уже понял, к чему это всё. Втянув носом воздух, Ира медленно выдохнула и, наконец, озвучила: — Скажи, ты никогда не думал о том, чтобы выйти из игры? — после чего сразу замерла, продолжая смотреть на него. Прежде, Ира никогда в жизни не заводила с Витей разговор на эту тему. Да, она могла быть недовольна тем, что он подолгу пропадает в офисе или в командировках, но ещё никогда она не думала о том, чтобы убедить его всё бросить. Однако, здесь и сейчас у неё внезапно появилась надежда на то, что, возможно, случившееся заставит его что-то поменять в своих взглядах на это. Ведь можно заниматься честным бизнесом и жить в относительном спокойствии — без страха, что тебя грохнут или всю твою семью пустят, как скотов, на убой. Сплошь и рядом… Без страха? Пчёла не спешил отвечать на этот вопрос, запустив руку в её волосы и пропуская мокрые пряди меж пальцев. И только когда стрелка настенных часов несколько раз очень громко цокнула в застывшей мёртвой тишине, честно ответил: — Думал о том, чтобы начать своё дело. Витя не говорил Ире раньше об этом, но ситуация, которая складывалась в последнее время, тоже тяготила его. По сути, вся чёрная работа, связанная с бухгалтерией, договорами и расчётами доставалась ему, но всем руководил Саша. Именно Белый был ключевой фигурой в принятии их решений, негласно заняв первенство среди Бригады. И если Космос ни черта не смыслил в этих сделках, зато смыслил в том, как набить ноздри порошком, а Филу, покоряющему кинематограф, это было попросту неинтересно, то Пчёла задавался вопросом, почему всё именно так. Он думал над тем, чтобы начать своё дело — только своё, в котором он сам будет всё контролировать, сам принимать решения и сам нести ответственность или получать прибыль. За последние почти пять лет, что они работали в одной связке, Витя научился разбираться в тонкостях и был, как говорят, «подкованным» во многих вопросах. Единственное, чего он пока не представлял себе — с чего именно можно было бы начать и как, собственно говоря, отойти от дел, связанных с «Курс-Инвест». Пчёле почему-то казалось, что этот поступок его друзья могут посчитать за предательство, хотя для него оно таковым не выглядело. Каждый ведь волен сам строить свою судьбу, как ему будет угодно. — И что ты думаешь теперь? — робко спросила Ира, всё так же глядя ему в глаза, вырвав его из кокона этих размышлений. — Время покажет, — ответил Витя, не желая вдаваться в подробности о том, чего сделать он ещё не успел. Не хотелось заранее накаркать на неудачу. — Всё будет хорошо, ты только верь мне, ладно? — зачем-то попросил он, сам до конца не понимая, отчего это сорвалось с языка, когда она положила голову обратно на его грудь. Вместо ответа, Ира просто переплела их пальцы, чуть сжав, и в этом жесте было гораздо больше, чем просто «верю».

***

Ноябрь, 1994 год.

Ира стояла в прихожей, поправляя макияж перед зеркалом. Сегодня у неё был двадцать четвёртый день рождения — по этому случаю, Витя решил устроить празднование в одном из самых роскошных ресторанов Москвы. Когда Пчёла сообщил супруге об этом, поначалу её реакция была неоднозначной. — Тебе не кажется, что это попахивает пиром во время чумы? — Ира до сих пор помнила, что у Саши не так давно умерла мать — помнила и похороны, и лицо Белова, который был раздавлен случившимся. Тем не менее, Витя заверил её, что он уже всех пригласил и ей обязательно понравится этот вечер, потому что веселье, как и аппетит, приходит во время процесса. Юлю на ночь отвезли к Пчёлкиным-старшим, которые любезно согласились оставить внучку у себя, пока родители будут отмечать. Сам Витя, в качестве подарка на сие событие, преподнёс супруге золотую цепочку с кулоном в виде её знака зодиака — Стрельца. Ире украшение сразу понравилось и она решила, что отправится в ресторан вместе с ним. — Ну что, пойдём? Мы уже опаздываем, — Пчёла поглядывал на наручные часы, которые показывали начало восьмого. Учитывая то, что в ресторане все должны были собраться к половине, а ехать им предстояло минут двадцать, следовало поторопиться. — Подожди, — Ира аккуратно проводила карандашом по контуру губ, завершая последние штрихи. — Ты и так красивая, без всей этой косметики, — его взгляд скользнул по её фигуре, остановившись на соблазнительных и округлых бёдрах. Совершенно бесцеремонно, мужчина устроил свою руку на одном из них, чуть поведя вверх, из-за чего Ира слегка вздрогнула. — Спасибо, конечно, но я почти закончила. Витя, ну… — почувствовав его губы на своей коже, Ира замерла с карандашом в руке, понимая, что провести линию ровно по контуру губ сейчас просто нереально. Вы когда-нибудь пытались накраситься в тот момент, когда вашу шею начинают осыпать поцелуями? Притом, до такой степени, что, по всему телу, от этих движений будто проносился разряд тока, заставляя возникнуть узел внизу живота. Пчёлкин же, абсолютно не обращая внимания на её возмущение, которое было больше шуточным, чем реальным, слегка отодвинул копну волос, которые Ира сегодня распустила и завила в кудри с помощью плойки, и поцеловал небольшую впадину возле ключиц, тем самым вызвав судорожный вздох, сорвавшийся с её губ. Его руки тут же разместились на её талии, чуть сжав ткань блестящего чёрного платья, доходившего до середины бедра с V-образным вырезом. Едва он увидел её в этом наряде, у него в голове проскочила мысль, что ей нельзя ехать в нём — Пчёла попросту не хотел, чтобы кто-то видел его жену в таком сексуальном виде. Навязчивая идея снять его с неё прямо здесь и сейчас была очень привлекательной, но Витя понимал, что ему стоит держать себя в руках — по крайней мере, до тех пор, пока они не вернутся домой, а там уж… Ира смотрела на их отражение в зеркале и ловила себя на мысли, что, если они задержатся здесь ещё на несколько минут, то посещение ресторана попадёт под большой вопрос. Честно говоря, она бы с удовольствием осталась сегодня дома, вместе с ним, но, раз уж Витя пообещал ей, что устроит праздник, который Ира стопроцентно запомнит надолго, то так тому и быть. О, ты и вправду запомнишь этот праздник — на всю оставшуюся жизнь. — Кажется, кто-то говорил, что мы опаздываем, — напомнила она, чем заставила его вздохнуть и отстраниться от шеи. — Понаставил мне меток, — Ира смотрела на следы, которые были едва заметными на её коже, но всё же чуть выделялись. — Это я ещё даже не старался, — многообещающе протянул Пчёла, опалив её ухо горячим дыханием. Ира только усмехнулась, отстранившись. — Так, змей-искуситель, нажми там у себя на предохранитель. Пойдём, — проведя последнюю линию на краю верхней губы, Ира спрятала карандаш в небольшую сумочку и двинулась к вешалке, где было пальто. Витя, включив режим джентльмена, помог ей, набросив его на плечи, после чего прихватил своё. Дорога до ресторана, как и предполагалось, заняла минут двадцать, не более — сегодня было воскресенье и на дорогах было не так много машин. Ира, сидя на переднем пассажирском сиденье, наблюдала за тем, как Витя ведёт машину — у неё создавалось ощущение, что Пчёла сроднился с рулём, будто с пелёнок гонял по околицам города. Тем не менее, когда пару раз он проехал на красный, она не сдержалась от замечания, на что Витя ответил, что он всегда максимально аккуратен и предельно осторожен, и что ей, мол, не о чем волноваться. — Правила есть правила. — Они созданы для того, чтобы их нарушать. — Жук ты, Витя… — Знаю. А ты, как истинная профессорская дочка, сыплешь поучениями, — их шуточная перепалка между собой быстро затихла, когда он притормозил неподалёку от входа в ресторан. Выйдя из машины, Ира бросила взгляд на вывеску ресторана. Витя взял её за руку и они вместе направились ко входу, даже не подозревая, чем именно закончится этот вечер. Вероятно, если бы Виктор Пчёлкин знал, что произойдёт в ближайшие несколько часов, он бы сто раз подумал, прежде чем затевать весь этот праздник, потому что очень скоро судьба заставит его пожалеть о своих грехах, которые не желали оставаться в прошлом — напротив, именно сегодня они намерены были вновь напомнить о себе, разрушив в пух и прах то, чем он так дорожил — доверие его супруги. А сама Ира, входя под руку с Витей в шикарный нарядный зал, даже не думала, что этот праздник станет для неё разрушительным. Видя лица друзей, собравшихся здесь, чтобы поздравить её, Пчёлкина искренне улыбалась каждому из них, принимая их пожелания и цветы. Единственное, что омрачало её настроение — отсутствие Космоса и Даши на этом празднике. Отношения с ними, увы, так и оставались натянутыми до сегодняшнего дня. В остальном, все наперебой говорили ей добрые слова и пожелания, поздравляя. Даже Беловы, у которых месяц назад случилось несчастье, сегодня присутствовали здесь и держались, надо сказать, достойно. Ира переглянулась с Сашей в тот момент, когда он вручил ей пышный букет хризантем — и по глазам Белова отчётливо видела ту боль, которая всё ещё продолжала сидеть в нём. Тем не менее, здесь и сейчас Саша улыбнулся ей, не желая наводить на мысли о плохом и как-то портить праздник, поэтому Ира улыбнулась в ответ, приняв цветы. Тамара с Валерой со светящимися радостью лицами расцеловали её в обе щёки и, вручив точно так же букет алых роз, отступили, давая возможность подойти следующим гостям, которыми оказались Макс Жаров и Гриша Прохоров. Увидев этих двоих, Пчёлкина удивилась, но удивление это было весьма радостным и искренним. Поэтому следующие несколько часов пролетели для Иры в атмосфере трепета и счастья. Она даже поймала себя на мысли, что муж был прав — вечер получался замечательным и ей всё нравилось. В какой-то момент, Вите позвонили на телефон и он, извинившись, удалился, чтобы переговорить, но пообещал, что скоро вернётся. Ира, тоже приподнявшись из-за стола, решила отправиться в уборную, чтобы подправить макияж. Остальные, в большинстве своём, отправились танцевать — Ольга и Тамара вытащили своих мужей из застолья, парировав, что им следует немного растрястись, а те, не имея альтернатив для отказа, двинулись за ними. Макс и Гриша, нисколько не смущаясь отсутствия дам, переговаривались между собой, оставшись за столом. Направляясь в сторону двери, Ира проходила мимо стола, где были подарки и цветы — Пчёлкина даже не представляла, как им с Витей удастся запихнуть это всё в машину и довезти до дома, потому что некоторые из букетов были слишком большими.

Я не боюсь измен.

Я боюсь о них не узнать,

И всецело идти за человеком.

Я и врагу не пожелаю знать,

Каково это:

Быть преданным

Собственным светом.

Взгляд Иры зацепился за один из конвертов в гуще подарков. Он выделялся — в таких обычно присылали письма, но уж никак не деньги. Пчёлкина, подойдя поближе, смогла заметить оставленную надпись на внешней стороне: «Предательство в подарок». Поначалу она подумала, что это какой-то глупый розыгрыш и вскрыла конверт, однако, уже спустя мгновение, пожалела об этом. Потому что то, что она увидела, не поддавалось никаким разумным объяснениям и оправданиям. Внутри были снимки — штук десять, не меньше. На каждом из них в углу были проставлены разные даты, и все эти снимки тоже были разными: в ресторане, в машине, в какой-то квартире. Зато объединяющим фактором, объяснявшим странную подпись, были люди, изображённые на каждом из них. Кажется, даже человек, страдающий проблемами со зрением, без особого труда узнал бы на них Пчёлкина и Жданову. Сердце ушло в пятки и с громким гулом рухнуло, пробив дно, а в данном случае — блестящие чистотой полы ресторана. Ира не помнила, как пробралась сквозь фигуры родственников и друзей, как искала взглядом Витю, но не нашла его — Пчёлкина нигде не было. Тогда она решила, что ей следует выйти, подышать немного воздухом и успокоиться. Но даже там, на воздухе, куда она выскочила, не позаботившись, чтобы накинуть на плечи пальто, легче не стало. Может, это всё — подделка, чья-то глупая и нелепая шутка? Может, кто-то специально захотел их поссорить? Кому это всё надо вообще?! «Ты себя со стороны слышишь?» — внутренний голос задавался вопросом, стуча по барабанным перепонкам и перебивая ритм сердца. — «Слишком много чести, заговор против Пчёлкина устраивать! На даты посмотри, открой глаза и посмотри сама!» И Ира посмотрела. Стоя на морозе, щипавшем щёки, просмотрела каждый снимок. Пчёлкина не знала, сколько именно пробыла в одиночку на крыльце ресторана, пока внутри все продолжали веселиться. Казалось, совершенно никто не замечал в этот момент, что вся её жизнь рушилась; что человек, которому она доверяла больше всех, вонзал в её сердце острый нож, проворачивая его безо всякого сожаления. Интересно, о чём он думал, когда ложился в постель с другой? Перед глазами, словно вспышки галлюцинации, проносились воспоминания. Галлюцинации — о счастливой семейной жизни, которые только что окончательно развеялись. И хотя здравый рассудок подсказывал, что стоило бы поговорить с Пчёлкиным напрямую, но снимки, обжигающие подушечки пальцев, были лучшим объяснением всего. К тому же, некоторые из этих дат удачно совпадали с теми днями, когда у Вити была огромная занятость на работе и он якобы торчал в офисе до полуночи, обложившись своими многочисленными договорами в купе с сигареткой и чашкой кофе. А она верила, как дура, и всякий раз ждала его дома.

— Знаешь, я уже стала бояться, что ты разлюбил и завёл себе кого-то, — крепкие мужские руки обхватывают за талию, прижимая к себе, и Ира обнимает в ответ, утыкаясь лицом в плечо Пчёлкина. — Я знаю всё, что ты мне скажешь, что это я себя накручиваю, что ничего нет, но я просто боюсь тебя потерять. Ближе тебя в моей жизни нет человека. — она отстраняется, заглядывая прямо в синие глаза напротив.

Пчёлкин улыбается одним уголком губ и целует её, а потом отвечает:

— Это всё просто загруженность. Обещаю, эти выходные мы проведём вместе.

— Правда? — надежда в её голосе, в её глазах. Ира так хочет, чтобы у неё оставалась эта надежда и земля не уходила из-под ног снова.

— Верь мне, — Пчёлкин целует её снова и шепчет на ухо: — Мне никто, кроме тебя, не нужен.

Только сейчас, прокручивая в голове этот момент, Ира понимала, что он не сказал ей «у меня никого нет». Он сказал «мне никто не нужен». Словно Витя был хищником, который раз за разом уходил на охоту, но всегда возвращался к своей первоначальной добыче, которая досконально знала его привычки, его характер, к которой он привык и с которой ему было удобно, а главное — ведь у них общая дочь, и это тоже даёт о себе знать. Он врал ей в глаза, он развлекался с другой в то время, как она его ждала и изо всех сил продолжала верить в его искренность и любовь! Внезапно из-за угла ресторана, в темноте фонарей, выскользнули два силуэта. Ира заметила их боковым зрением и поспешила спрятаться в тени под навесом за мгновение до того, как Витя посмотрел туда. Все сомнения отпали, потому что рядом с ним стояла Жданова, кутающаяся в свой полушубок и сверкающая улыбкой во все тридцать два. О чём именно они говорили, ей не было слышно, но она отчётливо увидела то, как Вика смотрела на него, и как её рука по-хозяйски легла на его щеку, накрыв своей ладонью. Это она ему позвонила — он сорвался к ней. У Иры внутри всё словно окаменело. Последние крохи сомнения, если и существовали, начисто стёрлись из головы — окончательно и бесповоротно. Вернувшись в ресторан, первым делом Ира направилась в уборную, чтобы как следует привести себя в порядок и выпить для храбрости коньяку, незаметно прихваченного со стола от взглядов гостей. Тёплая вода после холодной улицы немного отогрела озябшие руки и щёки, а от духоты помещения на щеках даже проступил румянец. И хотя внутри всё продолжало жечь, слёз сейчас почему-то не было. Ира посмотрела на своё отражение в зеркале и бросила взгляд на бутылку возле умывальника. Пила немного — нескольких глотков обжигающей, янтарной жидкости было достаточно. Боль, сидевшая внутри, прожигала настолько сильно, что хотелось кричать, крушить, рвать и метать. Прикрыв глаза, она попыталась понять, как ей действовать дальше. Подсознание живо нарисовало картинку в её голове. «…Изо всех сил она заставила себя улыбнуться, а затем вышла в зал, к гостям. Теперь уже там были и Пчёлкин, и Жданова — последняя, увидев Иру, улыбнулась и приподняла свой бокал с шампанским. «Да чтоб ты им поперхнулась, сука» — подумала Ира, а сама, так же мило улыбнувшись в ответ, подошла к небольшой сцене, прихватив бокал и для себя. — О, а я тебя уже обыскался, — Пчёлкин, словно чувствовал, оказался подле неё и его объятья подействовали на Иру как удушение. Она поспешила отстраниться, наблюдая за реакцией мужа, — ты чего? — Я тебя тоже искала, а ты где был? — Да я выскочил на улицу, там, по работе позвонили. — Понятно. Подожди секунду, я хочу сказать несколько слов для всех, — Ира взяла микрофон в свои руки, а Витя, сориентировавшись, кивнул и объявил, что именинница сегодняшнего вечера берёт слово. Пчёлкина на мгновение даже поразилась такой двуличности супруга, когда он, обернувшись к ней, подмигнул и улыбнулся. И, больше всего на свете желая стереть эту улыбку к чертям собачьим, Ира улыбнулась и, окинув гостей взглядом, начала: — Во-первых, я хочу сказать всем огромное спасибо за то, что вы сегодня пришли сюда. Честно, для меня очень ценно, что в моём окружении находятся такие замечательные друзья, — на последнем слове она бросила взгляд на Жданову. «Надо же, улыбается и не краснеет, прожжённая, тварь». — Но наибольшую благодарность я бы хотела высказать своему мужу. Вить, — Пчёлкин улыбнулся, стоя с бокалом, остальные тоже не сдержали своих трепетных улыбок, наблюдая за ним. Наверняка в их головах рисовалась одна и та же мысль: «какая же они замечательная пара!» и Ира представила себе, какой фурор произведёт её речь в конце. Это дало ей сил продолжить с улыбкой, сглотнув комок в горле, — Я восхищаюсь тобой и тем, каким ты можешь быть: добрым, весёлым, заботливым и любящим… — Пчёлкин кивал на каждое слово, не прекращая улыбаться, и Ира, глядя прямо ему в глаза, пыталась найти хотя бы малейший отклик совести Вити. Наверное, если бы сейчас он её уволок со сцены, отвёл куда-то в закуток и признался в своей измене, она бы почувствовала маленькую каплю уважения. Нет, это бы не перекрыло его чудовищное предательство, но это бы позволило ей понять, что хоть какое-то уважение у Вити в отношении неё осталось. Увы, Пчёлкин, развесив уши, слушал вместе со всеми. — …супругом, который удивительным образом умеет произвести впечатление на других. Что ж. Он сам выбрал это. — Я восхищаюсь тем, как все вокруг смотрят на тебя и верят в твою искренность! — громко. Ира внимательно проследила за тем, как эмоции на лице Пчёлкина стали меняться, и с каждой секундой этот коктейль удивления, шока и непонимания нравился ей всё больше и больше. Валера с Тамарой переглянулись, пытаясь понять, куда её несёт, но Ира только отсалютовала им ручкой со сцены. — Не каждому, знаете ли, дано иметь такой талант, чтобы с лёгкостью одурачивать окружающих людей и при этом мнить себя королём этого мира, который может направо и налево вешать лапшу на уши! Кстати, — Ира посмотрела на Жданову, которая, судя по её эмоциям на лице, тоже уже догадывалась или понимала, о чём идёт речь, — этим талантом обладает ещё и моя хорошая коллега, Виктория, которая, как подметил мой супруг на улице, пришла ко мне на день рождения, а затем, уединившись с ним, полезла к нему в штаны. Но, вы не волнуйтесь, господа, он и сам был не против неоднократно развлечься с ней! Пчёлкин уже не то, что покраснел — у него на лице печатными буквами было написано, судя по выражению, что это чистейшая правда. — Вы, наверное, сейчас думаете: «дурёха она, что на сцену попёрлась всем вещать о таком!» А признайтесь честно: сколько, вот сколько из вас терпят измену, сколько из вас прощают то, что нельзя прощать? Честные мужчины, — Фил, друг, кроме тебя, — Ира бросила взгляд на Валеру, который смотрел на неё с долей сожаления, — поднимите руку и скажите: «Я никогда не изменял своей любимой женщине, я её никогда не обманывал!» — Тишина. — Так я и думала. Но знаете, в чём разница? Он сделал больно мне за моей спиной, а я делаю это всё сейчас при всех вас, глядя ему в глаза. Ира поймала взгляд Вити, который замер, словно памятник, не в силах поверить в то, что это действительно происходит здесь и сейчас, а затем, снова улыбнувшись и осознав, что коньяк расслабил её тело окончательно, развела руками в стороны и, приблизив микрофон, закончила свою речь: — Ну, а теперь, я прошу меня простить, но те самые рога, которые мне наставил мой любимый муж, уже подпирают потолок. И я, на правах именинницы, желаю всем хорошего вечера, а своему любимому мужу Вите я желаю стальных яиц, потому что, если спать с кем попало, то потом можно подхватить целый букет болячек! — кажется, концовка её речи была настолько впечатляющей, что кто-то из гостей даже охнул.

Она же, осушив свой бокал вина, отставила его в сторону и спустилась со сцены. Прошла мимо Пчёлкина с самым, что ни на есть, спокойным выражением лица, а затем, обернувшись, подняла указательный палец вверх. — Да, чуть не забыла, — в гробовой тишине все эти лица выглядели чертовски смешно. Ира достала конверт и, не особо заботясь о репутации Пчёлкина, устроила салют фотографий, запустив их ему прямо в лицо. Снимки разлетелись по залу, рассыпавшись по полу. Пчёлкин зажмурился на секунду, а затем, открыв глаза, увидел уже уходящий силуэт своей жены…» Вырвавшись из лап своего внутреннего мирка, который сейчас предоставлял ей возможный сценарий дальнейших событий, Ира поняла, что не сможет. Она не сможет заявить об этом вот так, открыто, при всех — не станет себя унижать ещё больше, показывая собственную боль другим. Она не хочет, чтобы половина из собравшихся гостей перемывали ей косточки потом, говоря о том, что она подло вынесла ссор из избы, а вторая жалела её. Господи, она хочет провалиться сквозь землю, но только не находиться здесь, изображая из себя счастливую именинницу — на это не было никаких сил. Выйдя из уборной, Ира, стараясь особо не привлекать к себе внимание болтающих гостей, направилась к выходу из ресторана. Взгляд зацепился за Витю — он стоял в компании с Филом и Тамарой, ведя с ними какую-то беседу, и при этом улыбался так, точно ничего не произошло. Будто и не было никакой Ждановой, которая ещё совсем недавно, стояла с ним на улице и… нет. Нет, она не хочет снова думать о них. Но, к её собственному ужасу, не думать об этом не получалось. Не задерживаясь, Пчёлкина вновь направилась к выходу из ресторана, оставшись, вроде как, незамеченной. И хотя она понимала, что её скоро спохватятся, — это лишь вопрос времени — но данный факт, как ни странно, волновал в последнюю очередь. Пускай Витя сам решает проблему — у него явно получится, в его талантах веселить и одурачивать, вводя в заблуждение, она больше не сомневалась.

OST Александр Айвазов — Опера

Город утопал в сумерках. Ира шла вдоль Бережковской набережной, не замечая перед собой ни лиц тех, кто шёл навстречу, не слыша шума голосов или проезжающих неподалёку машин. Казалось, она попала в какой-то кокон, сквозь который нельзя было прорваться, чтобы снова что-то почувствовать — та боль, которую она испытывала, оглушила её до такой степени, что слёз не было. Возможно, если бы она захлёбывалась в истерике, было бы легче, а так — холодное равнодушие, не пойми откуда взявшееся, и жжение слева, в районе сердца. Неужели всё происходящее сейчас с ней — правда? Он в самом деле её предал. Сейчас, прокручивая воспоминания, словно на киноплёнке памяти, Ире хотелось смеяться до слёз — сколько раз она видела эти знаки и игнорировала их, наивно полагая, что этого не может быть. Господи, какая же она доверчивая дура! Идиотка… Подумать только — она ведь даже брату родному не поверила, хотя Космос, скатившись на самое дно с наркотиками, всё равно во всём разобрался гораздо раньше неё! Сейчас, вспоминая все те случаи, Ира чувствовала себя так, будто её облепили грязью с ног до головы, против её воли толкнули в какую-то яму с помоями, из которой жутко хотелось выбраться. Она же прощения у него просила тогда, а он, прекрасно зная правду, сделал вид, что простил. Наверное, в тот момент Витя решил, что ситуация полностью под его контролем, он почувствовал, что она ему верит, и… неужели у него внутри при этом ничего не дрогнуло? Ведь он сам знал правду, он понимал, что Космос не из воздуха взял свои обвинения! Он врал ей, глядя прямо в глаза, а Ира чувствовала себя же ещё виноватой; он ложился с ней в одну постель после того, как возвращался от Ждановой — уму не постижимо… А Вика? Чёрт возьми, той ещё сукой оказалась: прямо под носом у неё крутила с её мужем, и не краснела. Они оба — просто подлые, лживые и двуличные актёришки. Прогадали с профессией, нужно было поступать в театральное, блистали бы на сцене! Она, во всяком случае, им верила… В какой-то момент Ира забрела в сквер и присела на одну из лавочек. Несмотря на то, что был уже конец осени, она практически не чувствовала холода снаружи, но отчётливо ощущала его внутри. Это состояние было как никогда раньше схоже с болевым шоком, будто в детстве, когда она разбивала коленки и первые несколько секунд не могла ни плакать, ни смеяться, ни что-то говорить. Только сейчас всё гораздо сильнее и глубже ощущалось, потому что заместо коленок было разбито её сердце, на которое нельзя наклеить пластырь или помазать его зелёнкой и сказать, что оно заживёт, что всё будет хорошо. Когда-то мама так делала, успокаивая её, а теперь мамы не было рядом — не было никого и Ира почувствовала себя одинокой в этом огромном городе и во всём мире. Память не желала униматься, подбрасывая в сознание отрывки прошлого, которые всплывали перед глазами, прокручивая в голове голоса на повторе.

— На самом деле, я понял, что я хочу этого: хочу просыпаться с тобой каждый день, хочу, чтобы всё было, как у людей. И я хочу, чтобы ты родила мне ребёнка. Я постараюсь стать ему хорошим отцом, хоть и, признаюсь честно, боюсь, потому что это для меня первый опыт моего отцовства. Ир, — Ира в шоке смотрела на то, как Витя опускается на одно колено перед ней, сжимая в руке бархатную коробочку.

— Вить…? — она, всё ещё отказываясь верить своим глазам, не могла осознать, что всё происходящее, действительно, не сон.

Может, она сейчас откроет глаза и снова проснётся в постели одна?

Но его следующие слова окончательно разубедили её в этом:

— Выходи за меня замуж.

Рука сама потянулась в карман пальто, где всё ещё лежал тот конверт и снимки. Ира перебирала их, глядя на него с другой, и всё ещё боялась верить тому, что это реальность. Внутри всё разрывалось на две части: одна уже проклинала его за измену, а вторая всё ещё пыталась найти какое-то оправдание, не веря до конца. Но разве можно не поверить собственным глазам, когда у тебя имеются такие доказательства?

Снимки сменялись в руках один за другим, и в конце концов она сунула их обратно в карман. Свет уличного фонаря падал прямо на её скамейку, и Ира смотрела на свою тень, отображавшуюся на асфальте, чувствуя, как её понемногу начинает трясти изнутри. Кожа покрылась мурашками — она всё же почувствовала холод, когда очередной порыв ветра коснулся волос, слегка загородив ими обзор для глаз. С неба упало несколько капель.

— А знаешь, о чём я думаю?

— О чём?

— Я хочу, чтобы мы оставались такими же, как сейчас, — Ира не хочет, чтобы в их с Витей жизнь приходили ненужные, порой, пугающие перемены, — что бы с нами ни случилось…

С каждой секундой, их становилось больше — резко начавшийся дождь никак не вырвал её из этого состояния: она всё так же продолжала сидеть на лавочке, пока капли падали на одежду, волосы и лицо. В какой-то момент, Пчёлкина даже задрала голову вверх, зажмурившись и подумав, что сейчас, вместе с этим дождём, по щекам покатятся собственные слёзы, но нет.

— Ты больше на меня не злишься?

— Злюсь, — признался он, глядя ей прямо в глаза. И, прежде чем она успела сказать что-то ещё, повалил её на кровать, снова нависнув сверху, принявшись при этом щекотать, — ещё как злюсь, дурёха ты моя!

Она ходила по улицам, но не видела перед собой ничего, кроме вспышек воспоминаний — как счастливых, так и тех, где её съедали сомнения изнутри. В голове стали появляться вопросы: чего ему не хватало? Она ведь жила только по его указке долгое время, занималась дочкой и хозяйством, пока действительно он не согласился, чтобы она снова начала работать, и даже здесь Ира поставила его интересы выше своих собственных, окончательно оставив мысли о должности следователя — может, в этом и заключалась ошибка? Может, он просто расслабился и решил, что он её не потеряет, потому что она жертвовала своими интересами и желаниями в угоду ему. Она доверяла ему так, как никому и никогда, а что сделал он с этой верой? Растоптал. Он перешагнул через неё, перечеркнул всё, что их связывало — и ради кого? Ради Ждановой?!.. Внутри не было ничего, кроме пустоты, словно сердце разом вырвали из груди, с корнем — осталась только зияющая и кровоточащая рана. Шок был настолько сильным, что сейчас она не чувствовала ту боль, но можно было не сомневаться — пройдёт немного времени и она её ощутит в полной мере. Боль прорвётся из неё вместе со слезами, а пока что в горле стоял просто ком, который не было сил сглотнуть. Она пыталась, но ничего не получалось. Ей было плевать на всё: на то, что что-то может случиться, кто-то может докопаться до неё или попытаться причинить вред. Собственная безопасность не волновала от слова совсем — какая разница? Неужели кто-то в этой жизни ещё способен обидеть её сильнее, чем тот, кто её предал, прекрасно зная, что она искренне верит ему? Он не то чтобы унизил её, нет… он её убил. Ира шла по улице с таким ощущением, будто ей выстрелили в сердце, всадили в спину тысячу острых клинков и плюнули прямо в лоб. Дождь, тем временем, усилился — капли забарабанили по асфальтной дорожке с громким стуком, превратившись в одну нескончаемую стену, сквозь которую Ира продолжала идти, глядя прямо перед собой. В сумочке начал разрываться мобильный телефон — Пчёлкина слышала его сквозь шум капель, но даже не полезла за тем, чтобы ответить на звонок. Догадывалась, что это Витя. Говорить с ним не хотелось — хотелось исчезнуть.

***

❝ Предательство — это копьё, заострённое с обеих сторон. Оно ранит не только жертву, но и самого предателя❞

Возвращаться в квартиру было больно. Ира, стараясь не задерживаться, прошла в комнату и остановилась у шкафа с одеждой на секунду, чтобы вытащить стоящий между ним и стеной чемодан. Раскрыв его, Пчёлкина принялась спешно бросать туда свои вещи — ей казалось, что в любую минуту дверь квартиры может открыться и она увидит его, а этого никак нельзя было допустить. Только не сейчас, нет… Она не была морально готова к этой встрече, она была разбита и раздавлена, и ей не хотелось, чтобы он видел её в таком виде. Не после того, что он сделал. Когда Ира, наконец, захлопнула крышку чемодана, туда каким-то неведомым чудом уместились не только её, но и Юлины вещи. Чтобы больше не возвращаться. Если ей понадобится ещё раз вот так переступить порог этой квартиры, она не выдержит. За окном, тем временем, забрезжил рассвет — Ира всего лишь на секунду глянула на то, как оранжевый диск выглянул из-за горизонта. Начало нового дня. Сколько людей видело в каждом новом дне возможность начать жизнь с чистого листа? Кто-то начинал с рассвета понедельника, кто-то с первого календарного месяца, и лишь единицы, действительно, начинали новую жизнь с восходом следующего дня. Если бы ей кто-то сказал, что она когда-то начнёт свою жизнь, в которой больше не будет места Вите Пчёлкину, Ира бы не поверила. Но здесь и сейчас, стоя посреди этой кухни, женщина чётко осознала, что именно с этого дня у неё начнётся новая жизнь. Даже несмотря на то, что сейчас она не чувствовала себя живой — скорее, наоборот. Боль: горячая и острая боль пронизывала каждую клеточку её тела, выворачивая наизнанку и достигая сердца. Кромсала и разрывала на части, едва ли не заставляя завыть подобно раненому зверю, но она не могла. Ни завыть, ни заплакать — будто кто-то внутри по-прежнему не позволял ей этого сделать. По всей видимости, шок. Одёрнув себя, Пчёлкина развернулась и, подхватив чемодан, уже стоявший в прихожей, покинула квартиру. Спустившись вниз по лестнице, Ира вышла из подъезда на свежий воздух, который, после прошедшего ливня, теперь пах сыростью. Опавшие листья под её ногами усыпали собой асфальт, а те немногие, что ещё оставались на ветках деревьев, один за другим срывались с порывом ветра, кружась в воздухе. Как только она подумала, что какие-то высшие силы решили ей помочь, не столкнув её с мужем лбами, как эти надежды обрушились — чёрный Мерседес затормозил прямо перед ней и Витя молниеносно вылез из машины, оказываясь подле неё. Ира, казалось, пропустила половину его речи, не вслушиваясь в неё, а просто глядя на него — ту половину, в которой мужчина вычитывал её, спрашивая, какого чёрта она пропала и не отвечала на звонки; в которой он твердил о том, что волновался и переживал, места себе не находил вместе с остальными, всю Москву уже собираясь ставить на уши. Ира стояла и смотрела на него, не узнавая, точно видела впервые. Ира смотрела на него и не видела перед собой человека, которого любила. Его присутствие рядом было сродни какой-то заразе, от которой хотелось отмахнуться, а каждое прикосновение или взгляд были противны. — Я поражаюсь тебе, Пчёлкин, — собственный голос прозвучал внезапно таким надтреснутым, что Ира его не узнала. Это, в самом деле, сейчас сказала она, а не кто-то другой? — Как ты вообще… — она осеклась, чувствуя, что ком в горле начинает давить на всю глотку, а в глазах, против собственной воли, стали скапливаться слёзы. Чёрт возьми, почему именно сейчас и при нём? Нет. Плакать при нём больше нельзя. Нельзя!.. — Как ты можешь смотреть мне в глаза? Как у тебя хватает на это наглости? — в его взгляде что-то изменилось, хотя он по-прежнему её не отпускал, держа за руку, и Ира сама вырвалась из хватки, оглушив двор выкриком: — Сколько же в тебе лицемерия! — Ир, что ты… — Вот только не надо притворяться, хватит, — она разрывалась от желания и рассмеяться, и разрыдаться одновременно. Сунув руку в карман, Ира достала те самые треклятые снимки, от созерцания которых её уже тошнило. — Что это? Что это, я тебя спрашиваю?! — и, глядя на то, как голубые глаза Вити расширились от неверия происходящего, Ира поняла, что попала в точку. Когда Пчёла снова поднял взгляд, чтобы посмотреть ей прямо в глаза, Ира всё ещё почему-то стояла напротив, глядя на него в ответ, хотя уже всё и так было ясно. И он уже понимал, что в этот раз у него не получится никак отвертеться. Его жена держала в руке стопроцентные доказательства его измен. — Давай, посмотри мне в глаза и скажи, что это всё неправда. Неправда ведь?.. — Ира горько усмехнулась. В носу защипало, а в глазах начало жечь настолько сильно, что одному Богу известно, чего ей стоило сдержать слёзы, внезапно начавшие рваться наружу. Стоя сейчас перед ним, она вспомнила все те разы, когда он просил её верить ему и когда она говорила, что будет верить всегда. И она, действительно, очень сильно ему верила — больше, чем кому бы то ни было, потому что он был для неё всем. Но теперь, когда вскрылись его измены, это доверие оказалось для неё убийственным, добив всего одним словом, слетевшим с губ Пчёлкина: — Правда, — этим словом он окончательно подвёл черту, выстрелив ей прямо в сердце. Ира больше не слушала его, хотя он, увидев, что она попыталась обойти машину, предпринял попытку остановить её. — Ир, давай поговорим спокойно… Однако, вместо ответа, она просто запустила снимки ему прямо в лицо. Те разлетелись по асфальту в разные стороны — Пчёлкин даже не глянул на них, продолжая смотреть в упор на свою жену, которая, спустя секунду, выдала: — А нечего больше обсуждать, Пчёлкин. Ты для меня умер, — в голубых глазах напротив отпечаталась боль от услышанного, но едва ли ему сейчас было так же больно, как ей. Ей было в тысячу раз больней. …Когда, спустя примерно минут сорок, Ира переступила порог квартиры на Профсоюзной, отца не оказалось дома. Юрий Ростиславович ушёл всего на пятнадцать минут раньше прибытия дочери, не подозревая о том, что она собирается приехать к нему с вещами. Возможно, так было даже лучше — Пчёлкина сейчас попросту не выдержала бы тех вопросов, которые на неё неизменно посыплются, когда отец узнает, что ей больше негде жить. Пройдя в свою комнату, Ира, оставив чемодан у двери, обессиленно рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку — и только после этого позволила себе разрыдаться, не сдерживаясь. Слёзы градом хлынули из глаз, размазывая тушь по лицу, но ей было плевать. Сжимая ткань покрывала до побелевших костяшек, она продолжала плакать, вздрагивая, а в голове её, точно в насмешку, снова проносилось то самое счастливое прошлое, к которому больше не было возврата. Ира надеялась, что сумеет вдосталь наплакаться сейчас, чтобы потом ни отец, ни дочка не увидели её слёз, но зияющая дыра в душе, оставшаяся после разговора с Витей, кровоточила, обжигая колючей болью, будто бы намекала, что так быстро точно не заживёт — если заживёт вообще когда-нибудь.