Зависимые

Первое, что она увидела — белый потолок в комнате. Тотчас воспоминания ударили в голову: о том, как она всю ночь напролёт скиталась по улицам, и о том, как после, собрав свои вещи, приехала на Профсоюзную. Приподнявшись на локтях, Пчёлкина бросила взгляд на дочь — сквозь сон, Юля обнимала мягкую Пчелу. Эта картинка одновременно вызывала у Иры и умиление, и боль — при виде этой игрушки, в голову сразу полезли воспоминания о том самом утре, когда она проснулась в роддоме. Решив не будить дочь, женщина поднялась с кровати и вышла из комнаты. До неё тут же донеслись звуки из кухни — зайдя туда, Ира увидела отца, который стоял около плиты. На сковороде готовился свежий омлет, запах которого медленно распространялся по кухне. По всей видимости, услышав шаги, Юрий Ростиславович решил обернуться и сразу же увидел дочь. От одного взгляда на её опухшее лицо и красные глаза, мужчина почувствовал, что сердце его начинает не на шутку волноваться, обливаясь кровью. Мужчина был неглупым человеком, хорошо знающим своих детей и их характеры — за все годы, он не припоминал случая, когда дочь могла бы быть настолько раздавленной чем-то, как сейчас. Даже когда Ира была маленькой девочкой, лишившейся матери, она и то, казалось, лучше держалась — теперь же одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что она не спала практически всю ночь и плакала. — Доброе утро, — хрипловатым голосом произнесла она, первой нарушив молчание. Юрий Ростиславович полагал, что утро недоброе, тем не менее, переведя взгляд на уже румяный омлет, выключил огонь на плите. — Завтракать будешь? — Нет аппетита, — с этими словами, Ира подошла к мойке и, взяв с полки чашку, повернула ручку крана. — На одной воде ты долго не протянешь. И так худая, как берёзка… — нравоучительно подметил Юрий Ростиславович. Ира горько и едва заметно усмехнулась. Ей кусок в горло не лез — всё, что она смогла в себя запихнуть за последние двое суток, было яблоком и горсткой шоколадных конфет. Говорят, сладкое должно помогать бороться с депрессией, но ей почему-то не помогало. В груди будто зияла чёрная дыра, которая кровоточила. Ире казалось, что ещё чуть-чуть, и из глаз, вместо слёз, тоже пойдёт кровь — после двух бессонных ночей, проведённых в слезах, они и так неслабо болели. Отец, тем временем, разделив омлет на две части, положил их на две тарелки, переставив на стол. Ира уже хотела уйти, но он кивнул на стул: — Присядь. — Пап… — Присядь, я хочу с тобой поговорить. Удели отцу пять минут своего времени, — после этих слов и упрямого взгляда таких же карих, как у неё самой, глаз, Ира всё же опустилась на стул. Юрий Ростиславович подал дочери вилку, надеясь, что та всё же пожелает съесть приготовленный омлет, но толку как такового не было — Ира водила ею по тарелке, лишь размазывая еду. Есть не хотелось от слова «совсем». — Дочка, я же вижу, что с тобой что-то не то, — конечно, это было сложно не увидеть. Ира подумала о том, что с ней совершенно всё не то. Не так она представляла себе свой день рождения, не так она думала встретить свои двадцать четыре года. Праздник, действительно, запомнился ей так сильно, что Ира не сомневалась: она никогда не забудет случившегося. И, хуже всего было то, что Пчёлкина боялась в каждый из своих последующих дней рождений вспоминать об этом «подарке». — Пап, пожалуйста, я не хочу ничего обсуждать, — она не могла представить, что сказать. Признаться, что её муж ей изменил? Но тогда придётся рассказать и о том, что она столько времени так глупо верила, позволяя водить себя за нос — Ире казалось, что худшего позора в её жизни не предвидится. Меньше всего ей хотелось, чтобы кто-то перемывал косточки на эту тему, однако, она понимала, что вечно скрывать всё тоже не удастся. Тем не менее, для себя Ира решила молчать и ничего не говорить отцу хотя бы до тех пор, пока не примет окончательное решение для себя. Нужно было остыть, нужно было выдохнуть, нужно было как-то переключиться, а сделать это всё никак не получалось. — Хорошо, я не буду сейчас ни о чём тебя спрашивать. Просто поешь — тебе нужны силы. — Я не хочу, правда. — А ты через «не хочу». Ну, в самом-то деле, Ир, не кормить же мне тебя с ложечки, как в детстве? Ты вот мне недавно рассказывала, чтобы я бросал нервничать, а глядя на то, как ты себя голодом моришь, у меня не получается быть спокойным. Так что давай, ради моего спокойствия хотя бы, поешь, пожалуйста, — последнее уже прозвучало более убедительным аргументом. Ира всё же запихнула в себя несколько кусочков омлета, однако, как только отец после своего завтрака вышел из кухни, поставила тарелку в холодильник. Спустя ещё полчаса, Юрий Ростиславович забрал Юлю и сказал, что отправится вместе с внучкой на прогулку во дворе, а у неё будет время немного отдохнуть и побыть наедине. Наедине она побыла от силы с минуту, прежде чем раздался звонок в дверь. Женщина была уверена, что это отец что-то забыл и решил вернуться, поэтому тут же открыла, но на пороге, собственной персоной, стоял Виктор Пчёлкин. Едва она увидела его, тут же захотела захлопнуть двери перед его носом. Увы, попытка не увенчалась успехом. — Давай поговорим. — Ногу убрал. — Выслушай сначала. — Считаю до трёх, если ты не уберёшь ногу, я вызову наряд. — Да? — Пчёлкин едко усмехнулся. — Интересно, что ты им скажешь? Что муж хочет поговорить с тобой, а ты против? Прекращай, мы не в детском саду, — Ира хмыкнула. — Ну да, тут ты прав. Твой профиль — это не детский сад, а дешёвый цирк. Вот только я больше не хочу видеть рядом с собой клоуна, — она попыталась вытолкнуть его ногу, но бесполезно. Пчёла только вцепился рукой сильнее, пытаясь зафиксироваться на одном месте, чтобы она точно не выставила его за порог раньше, чем он что-то объяснит ей. — Почему ты игнорируешь мои звонки? Я тебе звоню-звоню, всё время «занято». — А зачем ты мне звонишь? Лучше развлекайся дальше со своей подстилкой, а я мешать не стану, — право слово, он был смешон сейчас и она не понимала его. — Прекрати, — Вите не нравилось то, что она говорила так. — Я не хотел, чтобы всё так получилось. «Не хотел». Чёрт побери, как, оказывается, у некоторых всё просто: у тебя пять лет из жизни кто-то будто перечеркнул, проехавшись по сердцу катком, а у них всего-то «я не хотел». П-ф, подумаешь, преступление — изменил. Это ж почти что как на ногу в транспорте случайно наступил незнакомцу, там тоже говоришь: «простите, я не хотел». Если ты, конечно, воспитанный человек, а не хамло, но у Иры создавалось такое впечатление, что любое Витино слово после всего случившегося — это как отдельный вид хамства в её адрес. — Ну да, ты хотел, чтобы я до конца жизни ходила с рогами до потолка, а ты оставался белым и пушистым, — в тоне её голоса слышались неприязненные нотки. — Оставь меня в покое, меня тошнит от твоих бессмысленных попыток оправдаться. — Хочешь ты этого или нет, но нам придётся поговорить, рано или поздно, — в этих словах, к её большому сожалению, была толика правды. — Я твой муж и у нас общая дочь. В конце концов, хотя бы ради неё ты можешь меня выслушать? — с нажимом спросил он. — А когда ты со Ждановой в постель ложился, ты тоже думал о том, что ты — мой муж и у нас с тобой дочь? — глядя прямо ему в глаза, спросила Ира. И в этот момент там, на дне голубых зрачков, отпечаталась боль, но Пчёлкиной было плевать. Пусть ему будет больно, пусть он почувствует хотя бы маленькую крупицу того, что почувствовала она за эти последние дни! — Тебе же нравилось, что я верила, как идиотка, да? Ты думал, что у тебя всё под контролем, что я как марионетка, которую можно дёргать за ниточки и она даст нужный результат. Так всё было, да? А теперь, когда марионетка прозрела, тебе вдруг захотелось выговориться… Он выводил её из себя. Своим присутствием здесь и сейчас рядом, своими словами и своим возмущением по поводу того, что она не хочет слушать его оправданий. — Что ты хочешь объяснить? Что тебя, такого бедного и несчастного, она соблазнила и силком заставила лечь рядом с собой? Или, может, она под гипнозом заставляла тебя врать мне каждый раз? — это было бы даже смешно, если бы не было настолько грустно и больно, правда. Ира никогда прежде не испытывала таких эмоций, и сейчас ей было очень сложно держать себя в руках, чтобы не схватить чего-то покрепче и не разбить о его голову, прогоняя его прочь из этой квартиры. — Ответь мне только на один вопрос, Пчёлкин: почему ты молчал, когда я тебя спрашивала о ней? Ведь уже тогда между вами что-то было, я права? — Она лезла ко мне, — подтвердил Витя. — Я пытался её отвадить и от себя, и от тебя… — Почему ты мне не сказал? — она перебила его, взывая к истине. Ведь он мог это сделать. Одно его слово, и она бы сама разобралась со Ждановой, вынудив убраться из их жизни, но он этого не сделал. На несколько секунд, в прихожей повисла тишина. Пчёла смотрел на неё и сам не знал, что ему говорить. Сейчас он понимал, что, признайся он во всём с самого начала, и ему многого удалось бы избежать. Да, у них были сложные времена; да, он пытался отвлечься от всего этого, порой просто хотел забыться, но… — Я боялся, что ты уйдёшь, — от этих слов, у Иры создалось впечатление, будто он издевается над ней. Боялся, что она уйдёт? То есть, именно потому, что он боялся, что она уйдёт, если узнает правду, он продолжал ей врать и лёг в постель с другой? — Молодец, бойся дальше, — она оттолкнула его и уже собиралась закрыться в квартире, но, в этот самый момент, двери лифта открылись и оттуда вышел отец. Юрий Ростиславович, увидев зятя на лестничной клетке и дочь на пороге квартиры, быстро смекнул, что он невовремя здесь объявился. — Здравствуй, Вить, — Пчёла кивнул, пожав руку своему тестю. — Ир, мы воду забыли, вынесешь? Я там соседку попросил пока за Юлей глянуть, она свою внучку тоже вывела погулять… — Сейчас принесу, — Ира молила все высшие силы, чтобы за те несколько секунд, что она будет идти в гостиную за бутылочкой и обратно, отец ничего не выпытал у Вити. Отдав отцу бутылочку с водой, Ира дождалась, пока он сядет в лифт и они снова останутся наедине, и только после этого сказала: — Уходи, я не хочу тебя видеть, — и, не церемонясь, закрыла дверь, оставив его на лестничной площадке в одиночестве.

***

Время будто остановилось — стало вязким и тянущимся сиропом, медленно сводящим её с ума своим течением. Ира не раз слышала, что время способно врачевать и залечить душевные раны, но если это и вправду так, то в её понимании время было сродни горькой пилюле, которую хотелось как можно скорее проглотить и запить стаканом воды, чтобы облегчить этот ужасный вкус, вызывающий тошноту. Её она испытывала теперь всякий раз, стоило ей подумать о случившемся — воображение невольно раскрашивало перед глазами яркие картинки с участием мужа и бывшей коллеги. Мерзкое ощущение игрушки, которой просто пользовались и над которой смеялись за спиной, наставляя рога, не покидало Иру — равно как и телефонные звонки, которые неимоверно раздражали. В первый день на неё сваливался целый фонтан этих звонков: от Вити, от Филатовых, от Макса Жарова, несколько даже от Саши Белова — по всей видимости, своим исчезновением с дня рождения, она здорово заставила всех понервничать. Сама же Пчёлкина вышла на связь лишь единожды, ответив на звонок подруги и изо всех сил попытавшись её убедить в том, что не нужно разводить панику. Ира отказалась говорить по телефону о причине своего поступка, заверив, что, когда она сможет, обязательно выйдет на связь и всё-всё объяснит Тамаре. И она была искренне благодарна Филатовой, что та, несмотря на свою обеспокоенность и непонимание происходящего, не стала у неё ничего выпытывать после этого, просто сказав, что всегда будет готова её выслушать. Бывают такие моменты, когда никому и ничего не хочется объяснять — и у Иры сейчас был как раз такой период. Ей хотелось закрыться ото всех и немножечко побыть наедине с самой собой, чтобы просто выпустить те эмоции, которые давили на неё изнутри, а после понять, как быть дальше. На работе она взяла несколько отгулов за свой счёт, потому что появляться в отделении с опухшим от слёз лицом ей не хотелось — после этого каждый ленивый перемывал бы ей косточки и, снова-таки, интересовался бы о причине такого внешнего вида. Самым сложным был первый вечер — отец вернулся с работы и, застав её в квартире, вполне объяснимо пришёл в удивление от происходящего. Когда он спросил, что случилось, Ира сказала, что она хотела бы пожить здесь некоторое время с дочкой, если он не против. Юрий Ростиславович и не думал возражать, но тот факт, что его дочь внезапно съехала от мужа, вызвал у академика закономерное волнение. Однако, едва он попытался заговорить об этом, Ира попросила его пока что не донимать её с этими разговорами и, поцеловав в щёку, молча удалилась к себе в комнату. Во вторник, примерно в обед, Пчёлкина набралась сил для того, чтобы забрать Юлю у свёкров, которые и без того провозились с ней почти на сутки дольше положенного. Было нелегко делать вид, что всё хорошо, перед Викторией Родионовной и Павлом Викторовичем — тем не менее, ей не хотелось втягивать стариков в их с Витей взаимоотношения. Когда Виктория Родионовна сказала, что утром сын звонил ей и обещался заехать в обеденный перерыв, Ира сделала вид, что она вспомнила о срочной просьбе отца и покинула их квартиру, надеясь не пересечься с мужем. И, хвала всем Богам, в этот раз удача была на её стороне. Впрочем, Витя не хотел униматься и из раза в раз продолжал её донимать своими звонками. Ира упорно сбрасывала каждый вызов, не желая с ним говорить — телефон умолкал на несколько часов или, максимум, полдня, а потом всё происходило по новой. Ира ставила телефон на беззвучный режим, однако, звонки мужа всё равно и там набили ей оскомину, поскольку вибрация, исходящая от аппарата, тоже здорово отвлекала. Терпение Пчёлкиной было небезграничным, поэтому каждый звонок постепенно становился испытанием: вместо того, чтобы нажать «ответить» и послать его глубоким лесом, она медленно отсчитывала до десяти, пытаясь восстановить спокойствие. Юля стала единственным для Иры спасением — несмотря на то, что девочка была копией мужа, глядя на неё, Ира не могла ощущать той злостной обиды, что царила в её душе по ночам. Когда отец и дочка засыпали, Пчёлкина щедро поливала свою подушку слезами, поражаясь тому, как её слёзные железы ещё способны выдавливать из себя эту жидкость. Если же она прикрывала глаза, пытаясь уснуть, то снова и снова видела перед собой те снимки, и всё шло к чертям. Она почти что превратилась призрака, чей внешний вид в зеркале отпугивал её саму, стоило взглянуть на своё отражение. А ещё она постоянно думала о том, что не поверила родному брату. Как бы там ни было, но Космос хотел открыть ей глаза, а Ира, будучи ослеплённой своим доверием к тому, кто этого, как оказалось, совершенно не заслуживал, обидела его. Поэтому, когда очередная порция её слёз высохла, Пчёлкина попыталась привести себя в порядок и отправилась к брату, чтобы поговорить с ним. Дверь ей открыла Даша и, наверное, поначалу она не хотела проявлять гостеприимство, но, увидев глаза Иры, что-то в ней надломилось. Она выглядела так, будто несколько дней не спала и очень много плакала. В каком-то смысле, всё так и было. — Привет, — Пчёлкина первая нарушила тишину, бросив взгляд вглубь коридора, ведущего из прихожей в комнату. — Можно я войду? С несколько секунд бывшая Старкова смотрела прямо ей в глаза, а затем всё же кивнула, отступив в сторону. Невольно, в памяти Даши всплыл момент, когда они с Космосом были вынуждены уехать из загородной дачи Пчёлкиных — после той ссоры, в их общении всё как-то пошло под откос. Она, можно сказать, за эти последние месяцы толком не общалась ни с Ирой, ни с Томой, а с Ольгой у них и без того какого-то контакта не было — Даше было всё ещё нелегко принять тот факт, что от неё скрывали правду. — Космос дома? — тихо спросила Ира. — Дома, — подтвердила Даша. — Подожди, сейчас я его позову, — после этих слов, невестка направилась к брату, по всей видимости, сообщить ему новость о прибытии Иры. Бросив короткий взгляд на зеркало, висевшее в прихожей, Ира невольно вздрогнула, наткнувшись на свой внешний вид: да уж, как она ни пыталась исправить его, ни черта не получалось убрать следы от слёз. Тем не менее, отступать уже было некуда — она пришла сюда и не собирается уходить, пока не поговорит с братом. Космос, по всей видимости, не ожидал её появления, но таки вышел из гостиной спустя несколько секунд. Увидев сестру, Холмогоров, как ни странно, не стал бросаться едкими фразами — от него не укрылось то, что у неё явно было что-то не так с лицом. Нехорошие предчувствия закрались в этот самый момент в его голове. Последние несколько дней, он не появлялся в офисе и не был на дне рождении сестры, посчитав, что не хочет идти на праздник, организованный Пчёлой, но сейчас, когда его взгляд натолкнулся на её лицо, что-то внутри Космоса Юрьевича дрогнуло. Как бы там ни было, а она — его сестра, и Космос не мог остаться безучастным к тому, что у неё явно что-то случилось. — Привет, — она поздоровалась первой, и он кивнул ей в ответ. — Простите, что я без предупреждения, просто… — Ира не знала, с чего ей начать. — Кос, мы можем поговорить с тобой? Наверное, он почувствовал, что что-то было не так в этих словах. Ира ещё никогда не обращалась к нему с такой интонацией — и это невольно пугало. Тот факт, что они были в ссоре, не имел такого сильного значения, чтобы выставить её за дверь сию секунду, поэтому Кос кивнул. Он посмотрел на Дашу, которая не больше него самого понимала, что происходит, но, тем не менее, невестка всё же удалилась на кухню, оставив их одних, а Космос вернулся в гостиную, где, подхватив пачку сигарет, удалился на балкон. Ира направилась следом за ним, чувствуя, что этот разговор дастся ей очень сложно. Наверное, сложнее, чем все те разговоры, что между ними когда-либо случались. Чем тот, почти год назад, когда она, стоя на этом самом месте, узнала, что он подсел на кокс. Старший брат открыл красно-белую пачку «Marlboro» и выудил оттуда одну сигарету. Уже спустя секунду, её кончик загорелся огоньком, и Ира почувствовала запах никотина. Ей вдруг страшно самой захотелось снова затянуться сигаретой. — Угостишь? — Ты ж бросила, — припомнил он, бросив на неё взгляд. Ира кивнула. Да, она бросила, как только узнала о своей беременности, и с тех пор ни разу не поддалась этой пагубной привычке. Космос протянул ей пачку с зажигалкой, и Ира, достав сигарету, подпалила, затянувшись. Никотин коснулся стенок горла, обжигая их и насыщая лёгкие, но она не закашлялась, пусть даже уже и успела отвыкнуть от этого ощущения. Выдохнув дым куда-то в сторону, Ира медленно наблюдала за тем, как он растворяется в воздухе и думала, какие слова подобрать, чтобы начать разговор. Старший брат не торопил, полагая, что, когда закончится первая сигарета, он с лёгкостью сможет перейти ко второй. Затянувшись во второй раз и снова выпустив дым из лёгких, Ира чётко произнесла: — Я хочу извиниться перед тобой, — слова прозвучали, как выстрел. Хлопок. Космос не ожидал, что он услышит именно это, хотя, конечно, её внешний вид говорил о том, что она пришла сюда не ради того, дабы опять возмущаться или как-то спорить — ему казалось, что у сестры просто нет на это сил. Стоя рядом с ней сейчас на этом балконе, Холмогоров слишком отчётливо расслышал каждое произнесённое ею слово, и теперь пытался понять, почему. Что такого могло случиться, что его упрямая сестра, которая обладает точно таким же характером, как и он сам, внезапно заявилась к нему и попросила прощения? Ответ был очевиден. Он напрашивался сам собой, но Космос не брался его озвучивать. Хотел, чтобы это сделала Ира. А она взяла и опередила его своими следующими словами: — Ты был прав насчёт Вити, — её голос дрогнул и Ира снова затянулась, пытаясь как-то сделать сей факт незаметным. — Ты был прав, а я тебя не послушала. Не поверила и… подумала, что это всё какой-то бред. Прости меня, Космос, — она повернула голову, посмотрела ему прямо в глаза и… Космос сам не понял, как, но простил. Простил, хотя до этого, представляя себе их разговор, думал, что, если однажды она это скажет, он обязательно припомнит ей, что он говорил. Он предупреждал её, а она, дурёха, взяла и не поверила. Космос думал, что будет бить себя в грудь и говорить сестре, что та совершила огромную ошибку, тем самым нанеся ему немалую обиду — ведь она подумала плохо о нём, о своём старшем, чёрт бы её побрал, брате. О том, кто был в её жизни с момента появления на этот свет. Она ему не поверила, хотя знала, что за её мужем всегда тянулся след бабника — легко можно вспомнить восьмидесятые, в течении которых Виктор Пчёлкин разбил не одно сердце. Увидев её красные от слёз глаза, он понял, что просто не сможет упрекнуть её — у него язык на это не повернётся. Это всё равно, что добить подыхающую собаку, у которой даже взгляд потух и она смотрит на тебя, едва слышно поскуливая. И, наверное, в тот же самый момент, Космос понял, что внутри него поднялась волна гнева по отношению к другу детства. Если бы он сейчас увидел Пчёлу, не отказал бы себе в удовольствии хорошенько заехать кулаком по его пчелиной роже — потому что этот упырь сделал больно его сестре. Несмотря на то, что они давно уже выросли; несмотря на то, что они не понимали друг друга в некоторых моментах — это было совсем неважно. Важным было то, что Ира оставалась частью его семьи. И тех, кто причинял боль его семье, Космос был готов закопать живьём. — Ладно уж, проехали, — ему не хотелось давить на неё ещё сильнее, а потому, затушив бычок, Холмогоров обнял младшую сестру и Ира обняла его в ответ одной рукой, на секунду почувствовав, что ей стало чуть легче. — Ты меня тоже прости, что я не настоял тогда, а ушёл. Кто знает, может, ты бы ещё тогда всё реально уз… — Не надо, — Ира покачала головой, отрицая. Ей не хотелось представлять, как могло бы быть по-другому. Всё равно все эти мысли сейчас не имели никакого значения: важно было лишь то, что она ошибалась. И за свою ошибку теперь платила немалую цену. — В том, что всё так случилось, ты уж точно не виноват. Не ты его в чужую постель толкал и… Давай больше не будем о нём, — ей было тяжело, Космос это видел и чувствовал. И он понимал, почему. Своей изменой Пчёла не просто растоптал Иру, он зацепил её гордость, которая, несмотря на её слепую веру своему мужу, всё же присутствовала. — Давай, — согласился Космос. — Ты просто знай, что всё равно ты мне сестра и я никогда ему не прощу это. — Я не хочу, чтобы из-за меня случался разлад в ваших делах. — А это и не из-за тебя. Из-за того, что один треклятый жук не может штаны на месте удержать… — в интонации Холмогорова отчётливо звучала злость, Ира почувствовала как брат сжал руки в кулаки и лишь тихо возразила: — Кос… — Что? Правда же, — брат и сестра пересеклись взглядами, после чего он всё же кивнул, признавая, что стоит оставить эту тему в покое. — Всё. Проехали, Ир. — Спасибо, — ей было важно, чтобы он правильно всё понял и сейчас, впервые за очень долгое время, Пчёлкиной показалось, что связь между ними никуда не делась. Что они по-прежнему могут поговорить начистоту, без упрёков, без криков и осуждений. Ей не хватало этого. А сам Космос, глядя на неё сейчас, только поджимал губы и не говорил больше ничего, но про себя думал о том, что не простит Витю Пчёлкина. Потому что Космос не понимал, как такое вообще можно простить. Потому что, случись подобное с ним, его эго не пережило бы такого унижения от осознания, что женщина, которую он любит, может предпочесть кого-то другого — любовные треугольники никогда не были нормой для Холмогорова. И если бы его спросили, то он бы ответил, что искренне надеется, что Ира тоже никогда не простит своего мужа.

***

Декабрь, 1994 год.

В квартире на Смоленской площади было слишком тихо — время от времени раздавался только звук вынимающейся пробки из бутылки. Виктор Пчёлкин пил. Пил по-чёрному, так, чтобы забыться, прямо из горла, большими глотками — не помогало. Казалось, будто кто-то там, наверху, специально колдует над ним, не давая ни на секунду расслабиться, несмотря на алкоголь в крови. Он выпил уже почти половину бутылки — и хоть бы хны. Вместо этого, перед глазами настойчиво возникали разные образы. Он вспомнил, с каким энтузиазмом Ира часто встречала его с работы: вела на кухню, где был приготовлен вкусный и сытный ужин; расспрашивала о том, как прошёл его день в офисе, что было интересного. Пчёла порой думал, что это какая-то скука и рутина — разговаривать с ней об этом, но сейчас, когда он вдруг вернулся в пустую квартиру, где его уже никто не ждал, то понял, что ему не хватает тех разговоров. Не хватает Иры: её запаха, её голоса, её смеха. Не хватает их дочки и той самой игрушки в виде Пчелы, которая ежедневно мелькала у него перед глазами, потому что Юля повсюду таскала её за собой. Он неоднократно пытался связаться с ней, но без толку. Супруга стойко игнорировала его звонки, а их единственная встреча за последние несколько дней, не дала ровным счётом никакого результата — Ира отказалась его выслушать и прогнала. Пчёлкин, откровенно говоря, искренне бесился с происходящего. С одной стороны, он, конечно, понимал, что в ней говорит обида, что нужно, чтобы прошло время, но такая модель её поведения выводила из себя — хотелось в одночасье сорваться, заявиться к ней на работу и потребовать, чтобы она, наконец, выслушала его. Вот только, он понимал, что ей к чертям собачьим не нужны слухи, которые могут появиться после его посещения отделения, поэтому действовать нужно было иначе. На календаре было второе декабря, пятница, и послезавтра у Пчёлкина день рождения. Если бы кто-то у него спросил, какой подарок ему хочется получить, мужчина, не задумываясь, ответил бы, что он хочет, чтобы его жена и дочь вернулись к нему, но, увы, всё было не так просто. После того, как правда о его изменах вскрылась, Ира собрала вещи и ушла, а Витя получил в челюсть от Космоса — Холмогоров прямо ему заявил, что этот мерзкий поступок по отношению к его сестре он никогда не простит. Пчёла не знал, как ему ещё к ней подступиться. Со слов Юрия Ростиславовича, он понял одно: Ира сейчас тяжело переживает случившееся, плачет по ночам. И от осознания, что именно он сам является причиной этих слёз, внутри у Вити поднималась волна отвращения к себе. Он не мог нормально делать вид, будто ничего не случилось и, конечно же, не мог забить хер на дела в офисе — разрывался между всем этим, ловя себя на мысли, что ему чертовски трудно. Однако, мужчина яро убеждал себя, что нужно потерпеть. Пройдёт время, Ира остынет, выслушает его и, возможно, найдёт в себе силы простить и вернуться — даже несмотря на то, что он прекрасно знал о её характере, Витя тешил себя мыслью, что она простит его. Они ведь семья. Она его любит, у них дочь. Неужели она будет готова всё вот так порвать и закончить, даже не дав ему шанса? На небольшом журнальном столике лежала связка ключей. Рука сама потянулась к ним, когда взгляд упал на небольшого размера серебряный жетон в виде брелока. Тот самый, который Ира подарила ему почти год назад в новогоднюю ночь — Пчёла до сих пор помнил то, с каким трепетом она смотрела на него тогда, и как его грудную клетку затопило теплом и виной от прочтённой надписи. Сейчас, когда его взгляд скользнул по выгравированным буквам, эти ощущения усилились в сто крат. «Я всегда буду на твоей стороне» — гласило послание из прошлого и Витя сжал жетон в ладони, чувствуя, как его край неприятно впился в руку. Тем не менее, Пчёлкин не отпускал его — не хотел отпускать. Память страдала от вспышек.

— Я просто хочу сказать тебе, что… Я очень рада, что мы с тобой оказались здесь. Эта поездка напомнила мне, как сильно я тебя люблю и чётко дала понять, что я боюсь потерять тебя… Подожди, не говори ничего, — выражение лица Пчёлкина, казалось, переходило к шоку, но Ира остановила его, собираясь с мыслями. — Я просто хочу, чтобы ты знал это. Ты мне очень дорог, правда. И, я понимаю, что там, в Москве, у нас всё на порядок сложнее, но я просто хочу, чтобы ты это знал и никогда не забывал об этом. Пчёлкин, я люблю тебя.

Витя сделал ещё один глоток, желая, чтобы память угомонилась. Горечь коньяка обожгла язык, заставив сморщиться — закуски при нём не имелось и, по всем возможным предположениям, он должен был уже быть достаточно пьян, но нет. И это, чёрт побери, тоже выводило его из себя. Её «я люблю тебя» звучало на повторе, эхом проносясь в голове, словно в издёвку. Витя слышал Ирин голос и захлёбывался коньяком, а где-то наверху над ним злобно смеялись, приговаривая, что ни черта у него не выйдет. Ни забыться, ни забыть.

— А кто-то говорил, что будет мальчик, — как бы невзначай, решила напомнить, не переставая сверкать улыбкой, — но она вас перехитрила, да? — подмигнув дочери, Ира осторожно поправила головку, чуть придерживая её, чтобы Витя успел подвинуть руку.

— От своих слов не отказываюсь, мальчик будет, но попозже.

Пчёла ведь боялся. Правда, боялся, когда узнал о её беременности — они оба не были к этому готовы, они планировали совсем другую жизнь. Тем не менее, Витя сделал Ире предложение и они поженились, у них родилась дочь — и Пчёлкин, к своему собственному удивлению, ни разу не пожалел об этом. Он до сих пор благодарен за то, что жена родила дочь, но сейчас, находясь в пустой квартире, он чувствует себя абсолютно ненужным никому. «А ты разве не виноват в этом, приятель?» — услужливо поинтересовался внутренний голос, добивая ещё больше, и подбрасывая новое звено воспоминаний.

— Хочешь, сделаю тебе массаж?

— Ты же почитать хотела.

— А теперь хочу сделать приятно своему мужу. Или ты будешь упрямиться? — поинтересовалась она с лёгкой улыбкой, проскользнувшей на лице.

Витя покачал головой — он никогда не будет против того, чтоб она ему сделала приятно. Он всегда «за»! Поэтому, присев на кровати, Пчёла отдал бразды правления в её руки.

Ещё один глоток — эхо чужого голоса на секунду затихает в черепной коробке, оставляя только одну-единственную фразу, от которой у него всё это время мурашки по коже, стоит только вспомнить её глаза, метающие молнии, и голос, который удивительно безразлично выговорил слова, которые теперь действовали на него, будто яд:

— А нечего больше обсуждать, Пчёлкин. Ты для меня умер.

***

31 декабря 1994 года.

Этот Новый год отличался многим. Во-первых, не было никакой ёлки — у Иры совершенно не было настроения, чтобы украшать её. Во-вторых, Юля, которая носилась по квартире, совершенно не хотела засыпать. Сколько бы Ира ни пыталась уложить её — всё без толку. Юрий Ростиславович, наблюдая за ними, только поджимал губы и говорил, что никуда не деться от очевидного факта: девчушка пошла характером в своих родителей и совершенно не терпит, когда кто-то навязывает ей свои желания. Женщина пыталась объяснить, что это не просто желания, а воспитание, но все её попытки сводились к очевидному нулю. Когда же в дверь раздался звонок и на пороге оказался муж, всё стало понятно само собой. Ира не хотела ни разговаривать с ним, ни видеть его — единственная причина, по которой она впустила Пчёлкина на порог квартиры, заключалась в двухлетней дочке, что, завидев отца, тут же выбежала из комнаты, раскинув ручки в разные стороны. С громким возгласом: «Папка!», Юля Пчёлкина влетела в объятья Виктора, который, ни на секунду не замешкавшись, поднял её на руки, улыбнувшись дочке. — Соскучилась по мне, принцесса? — Да! — Юля улыбнулась, обхватив отца за шею, и у Пчёлы в этот момент неосознанно в горле возник ком. Он чертовски скучал по ней. Скучал по своим девчонкам. — Ты не уйдёшь? — тихо спросила маленькая Пчёлка, и в её голосе было столько надежды, что у Иры, стоящей рядом, сердце стало обливаться кровью. Витя предал её, но для их дочери он по-прежнему оставался тем самым папкой, которого Юля обожала и, как бы Ире ни было трудно, она не имела права запрещать им видеться, но для неё самой этот момент стал тем ещё испытанием. Отвернув голову, чтобы не смотреть в глаза Пчёлкину, она пыталась прочистить горло — сердце в груди бешено колотилось. Юля хотела, чтобы папа остался, а Ира хотела, чтобы Витя ушёл. — А ты хочешь, чтобы я остался с вами? — так же тихо спросил Пчёла и Ира, ещё до того, как дочь ответила, уже знала, что в ответ прозвучит согласие. — Хорошо, беги пока в гостиную, мы с мамой сейчас придём. Юля убежала, оставив их наедине, и Ира отвернулась. Перед глазами, словно наяву, возникло воспоминание почти что месячной давности.

Глядя в окно, Ира изо всех сил пыталась сдержаться и не разрыдаться прямо сейчас, на этом самом месте. Неужели у неё всё ещё остались эти чёртовы слёзы после нескольких бессонных ночей, в течении которых она заливала ими подушку? Никогда в жизни она не плакала столько, сколько за последние дни, из-за чего собственное отражение уже пугало её, стоило подойти к зеркалу. Она только-только начала успокаиваться и попыталась собрать себя по кусочкам, как он заявился сюда, будто желая этим окончательно её растоптать. Ещё и отец их увидел! Меньше всего хотелось, чтобы кто-то знал о том, что случилось — Ире было противно, она чувствовала себя какой-то грязной в этом подлом спектакле, который он умело разыгрывал перед ней всё это время. Увидев в окно, что Пчёлкин вышел из подъезда и поднял голову, Ира тут же отвернулась, отдёрнув занавеску.

Когда, спустя примерно час, отец и Юля вернулись с прогулки, она надеялась, что он не станет заводить разговор с ней о том, что видел. Ей в принципе было стыдно за то, что он стал свидетелем их выяснения отношений. Тем не менее, Юрий Ростиславович не смог промолчать:

— Дочка, не дело так поступать… Он же приезжал поговорить с тобой, — ей хотелось зажать уши, чтобы не слышать этого.

— Мне с ним разговаривать не о чем, — решительно ответила Ира, и в её голосе профессор услышал обиду.

Холмогоров-старший прожил на этом свете уже много лет и многое видел, но в его голове никак не укладывался тот факт, что дочка в одночасье решила уйти от своего мужа. Мужчина до сих пор не мог понять причины этого поступка, ведь она отказывалась разговаривать об этом, а сам Витя сейчас тоже ничего толком ему не объяснил, кроме того, что он «обидел её и очень сожалеет об этом».

— Как это «не о чем»? Ир, вы же семья: муж и жена. И потом, у вас дочь — неужели ты не думаешь о ней? Да, согласен, между людьми бывают ссоры, но он же, сразу, как я ему позвонил, согласился приехать, а значит… — Юрий Ростиславович умолк, осознав, что ляпнул лишнего, но было поздно. Эти слова уже подействовали на Иру подобно красной тряпке, брошенной в лицо быку.

— Так это ты его позвал? — Ира чувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева и изо всех сил пыталась себя сдерживать.

Отпираться было бессмысленно.

— А что мне прикажешь делать? Ты сама не своя: ничего не ешь, не говоришь, что случилось, глаза, вон, на мокром месте… — он же просто волновался за свою дочь. Тем самым, правда, влез туда, куда не следовало.

— Папа, ну кто тебя просил?! — Ира повысила голос, глядя на него. И пусть в эту секунду часть её отчаянно пыталась остановить её запал, сдержаться было нереально. — Не нужно ему ни звонить, ни просить сюда приезжать, я не хочу его видеть! И я не хочу ничего объяснять, просто не лезь в это, пожалуйста!

Конечно, отец уже извинился перед ней за то, что влез — и Ира простила его. Вот только раскрывать причину случившегося между ней и Витей всё равно не хотела, а потому попросила молчать всех тех, кто об этом уже знал, включая Космоса. Старший брат, хоть и не понимал, почему она так себя ведёт, тем не менее, дал слово, что ничего говорить не станет. — А ты: прогонишь или разрешишь остаться? — этот вопрос вывел её из размышлений, заставив снова обратить внимание на Пчёлкина. Будь её воля, она бы сию секунду выставила его за дверь, но не хотелось, чтобы дочка расстраивалась. — Ты пришёл к Юле — иди и общайся, — тем более, что она понятия не имела, как скоро эта возможность сойдёт на «нет», потому что к ним должны прийти Космос и Даша, и в посиделках за одним столом с Витей Пчёлкиным старший брат, однозначно, не возжелает принять участия. Ира рассчитывала, что Витя, действительно, уйдёт к дочери, но нет. Вместо этого, Пчёлкин сделал шаг в её сторону и сунул руку в карман. Спустя долю секунды, она заметила, что он вытащил оттуда коробку с часами — ту самую, которую она спрятала ещё почти два месяца назад от него в шкафу. Это был подарок ему на день рождения — в начале декабря Вите Пчёлкину исполнилось двадцать пять лет. Юбилей, как-никак. И к этой коробке с часами прилагалась записка, в которой её почерком были написаны всего несколько строк: «Говорят, дарить часы — плохая примета, но я верю, что эти часы будут отсчитывать только самое счастливое время. Наше с тобой время, которое будет длиться ещё много-много лет.» Сейчас, когда случилось слишком много всего с того дня, когда она писала эти слова, искренне веря в них, было странно осознавать их смысл. Казалось, будто эту запись оставила не она, а другая Ира: та, которая безоговорочно доверяла своему мужу и была уверена, что он никогда её не предаст. Как оказалось, она ошибалась — и теперь нужно было расплачиваться по счетам за свою наивность. Сам Витя, глядя на неё в этот момент, думал о том, что у него внутри всё перевернулось, когда он нашёл эти часы. На какую-то долю секунды Пчёлкин даже решил, будто она специально приехала и оставила их для него, что, конечно же, было глупым предположением. Но всё это время он совершенно не замечал эту коробочку на верхней полке, и лишь сегодня, наткнувшись на неё, прочитал это послание и почувствовал страх. Страх того, что это счастливое время так и не наступит снова — и эти часы, которые она собиралась ему подарить, станут свидетелем самых горьких минут без его профессорской дочки. — Даже приговорённым к казни дают право на последнее слово. Неужели я не заслуживаю того, чтобы ты хотя бы раз попыталась меня услышать? — она хотела его обойти и отправиться в гостиную, но он преградил путь. — Я знаю, что я поступил как подонок, но у меня нет никого ближе тебя и Юли. Дай мне шанс всё исправить, — при этих словах, на губах сама собой появилась усмешка. Исправить? Что он хочет исправить? Свой обман? Может, он вернётся обратно в прошлое и отвадит себя от Ждановой ради Иры и дочери? — Это всё, что ты хотел сказать? — Не делай вид, будто тебе плевать на это. Я же знаю, что ты на меня злишься и поэтому так ведёшь себя, — он был прав. Она злилась. Злилась весь этот чёртов месяц, но почему-то сейчас, в преддверии Нового года, Ира чётко поняла для себя одну вещь. Она устала. Устала плакать по ночам; устала думать об его измене; устала снова и снова представлять себе те самые фотографии или, чего хуже, его поцелуи со Ждановой, переходящие в секс. Устала. Она никогда ещё не чувствовала себя настолько мерзко, как за последний месяц. — Если это всё, то я тоже хочу сказать, — она подняла на него взгляд и немедля продолжила, глядя прямо в голубые глаза напротив: — Ты прав, мне не плевать. Я не знаю, кому вообще было бы плевать на моём месте, потому что меня с тобой связывает слишком многое. Я говорю не только о Юле и о том, что мы поженились. Знаешь, я поняла, что никогда и никого по-настоящему не любила, кроме тебя, — каждое её слово сейчас впечатывалось в его подсознание, явно собираясь остаться в памяти навечно. Витя Пчёлкин слушал и не представлял, что будет дальше, а Ира, не останавливаясь, продолжила, сглотнув ком в горле: — И я верила тебе больше, чем кому бы то ни было, но ты прекрасно показал мне, чего стоит то моё отношение к тебе. И у меня для тебя есть ещё один подарок, — повисла пауза. Витя молчал, отсчитывая про себя секунды и глядя на жену. А Ира, глядя на него в ответ, подумала о том, что эти слова нужно было сказать ему ещё тогда, когда она узнала обо всём. Но в тот момент принимать какие-либо решения казалось глупо — она не хотела действовать на эмоциях. Сейчас, когда прошёл месяц, её эмоции уже улеглись, и теперь, в сравнении с тем состоянием, она была спокойна. — Я подаю на развод. Выстрел — и битые осколки со звоном посыпались вниз. Те самые осколки, оставшиеся от некогда их счастливого семейства. — С Наступающим, Пчёлкин. Мой подарок – свобода. Ему показалось, что он ослышался. Пчёла был готов к чему угодно, но не к тому, что она скажет именно это, именно сейчас, после того, что он ей сказал… Витя был в таком шоке, что упустил тот момент, когда она всё же обошла его и направилась в гостиную, оставив в коридоре одного — мужчина ещё с минуту находился в какой-то своей прострации, пытаясь осознать, что сказанное ею — правда. Не верилось.