Зависимые

Ира сидела за столом, сцепив руки в замок и стараясь не смотреть на Витю, который сидел напротив неё и, казалось, всеми силами буквально прожигал её глазами насквозь. При этом выражение лица Пчёлкина приобретало настолько покаявшийся вид, что её тошнило от одного этого вида. Заседание длилось уже двадцать минут — за всё это время они, конечно же, не продвинулись ни на йоту к нужному ей результату. Женщина-судья, с тёмной короткой стрижкой и в чёрной мантии, наброшенной поверх гражданской одежды, в очередной раз остановила взор своих карих глаз на ней. — Ирина Юрьевна, если я правильно понимаю, у вас в браке есть дочь. — Да, — ответила Ира. — Неужели вы хотите лишить её отца? — судья, казалось, не понимала всей причины происходящего. — Без преувеличения, в каждой семье бывают непростые ситуации и конфликты, но ведь вы не можете исключать тот факт, что ваш развод пагубно отразится на ребёнке. И, прежде всего, мы с вами здесь должны учитывать её интересы. — Я ни в коей мере не выступаю против его общения с дочерью, ваша честь. Я всего лишь не хочу больше оставаться женой этого человека… — Все могут совершать ошибки, — Пчёлкин вклинился в разговор и в этот самый момент Ира всё же обратила на него взгляд, метавший холодные молнии. — Прошу учесть тот факт, что я искренне хочу сохранить нашу семью, — после этих слов, он вновь перевёл взгляд с судьи прямо на неё. — Мы с тобой женаты два года. Ты и наша дочка — это всё для меня. У нас замечательная семья, — судья улыбнулась на этих словах Вити и посмотрела на Иру, которая по-прежнему оставалась холодной, будто глыба льда. — Дай мне шанс исправить. Родная, — едва его ладонь коснулась её руки, она отвела руку назад, оборвав прикосновение. — Хватит, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Ради кого ты тут стараешься показаться белым и пушистым? Ты просто лицемер! — судья дважды постучала небольшим молоточком, но Ира всё же договорила до конца: — Тебе самому от себя не противно? — Ирина Юрьевна, я попрошу вас подбирать выражения и держать свои эмоции под контролем, — пригрозила судья. — Данное неуважительное отношение недопустимо во время заседания, мы здесь все с вами цивилизованные люди. Ей казалось, что она попала в какой-то параллельный сюрреалистичный мир, как только перешагнула порог зала заседания. Всё это время, Пчёлкин изворачивался, как уж на сковороде, пытаясь понравиться судье — и у него это, конечно же, получилось. Своими наигранными высказываниями о большой и светлой любви, о дружной семье, и о том, как сильно он любит и не может без них с дочкой, Витя явно запал в душу женщине, ведущей их бракоразводный процесс. Ира же, находясь под их взглядами, начинала невольно чувствовать себя эдакой истеричкой, которой её пытались выставить здесь и сейчас. Конечно, цивилизованные люди держат свои эмоции при себе, но хотелось бы ей посмотреть на эту судью, если бы они поменялись местами. — Прошу прощения, ваша честь. Пчёлкин, сидя напротив, смотрел на неё, довольствуясь происходящим — Ире хотелось от души любым способом стереть эту наглую и самодовольную усмешку. Однако, она понимала, что эмоции в данном случае мало помогут. — Ваша честь, я прошу вас, разведите нас как можно скорее. Со своей стороны я не претендую ни на какое имущество или деньги моего мужа. — Позвольте, Ирина Юрьевна, напомнить вам, что речь даже не в деньгах. Ваш супруг чётко даёт понять, что любит вас и хочет сохранить семью, и я не вижу серьёзных причин для расторжения брака. Я настоятельно рекомендую вам обдумать всё ещё раз. Развод — дело нешуточное, ребёнок должен расти в полноценной семье. Вы ведь, кажется, сами работаете с детьми из непростых семей? Должны понимать, что к чему… — Лучше не иметь никакого мужа, чем оставаться женой этого человека, — данные слова, безо всяких преувеличений, откликнулись в грудной клетке Вити болью. — Или вы считаете, что раз муж гуляет налево, то это от большой и искренней любви? — она не сдержала в себе этих слов. Ядовитых, но правдивых. — Я просто хочу получить свободу от этого человека, раз и навсегда. Пчёлкин, тем не менее, выглядел так, как больной на приёме с психологом, который невозмутимо бросил взгляд на судью и, словно извиняясь, пояснил: — Ваша честь, это всё эмоции. Вы же видите… — Зато ты, как я погляжу, слишком спокоен, — он хотел было и ей что-то ответить, но судья снова постучала молоточком, и в зале на миг воцарилась тишина. — Суд удаляется для принятия решения, — с этими словами, судья, поднявшись с места, удалилась в свой кабинет. На те несколько минут, что Ира осталась наедине с Пчёлкиным в присутствии секретаря, она даже не хотела смотреть в его сторону. Её изнутри всю пробивала дрожь. Каков он подлец и мерзавец! Нагло втёрся в доверие к судье, просто взял и сыграл роль примерного и любящего семьянина, хотя они оба знают, как всё было на самом деле. Сам же Витя, глядя на неё, испытывал сильное желание подойти и обнять, заставив сдать оборону. Заседание прошло для Пчёлкина, как по маслу: глядя на свою супругу, он не сомневался в том, что решение, которое примет судья, будет целиком и полностью соответствовать его интересам. Когда, спустя несколько минут, проведённых в напряжённой и колючей тишине, судья вновь появилась с готовым решением, они поднялись со своих мест, обратив на неё взгляды. После очередного удара молоточком, был оглашён первый приговор: — Заслушав обе стороны по делу о бракоразводном процессе истицы, Пчёлкиной Ирины Юрьевны, и ответчика, Пчёлкина Виктора Павловича, руководствуясь статьёй 22 Семейного Кодекса о Расторжении брака в судебном порядке, суд постановил: при отсутствии согласия ответчика, Пчёлкина Виктора Павловича, на расторжение брака, при наличии несовершеннолетнего ребёнка — копии свидетельства о рождении прилагаются к делу — отложить дальнейшее судебное разбирательство, назначив супругам строк примирения в пределах трёх месяцев. Данное решение вступает в силу на следующий день с момента его провозглашения.

***

Светло-голубые стены больничного кабинета рябили перед глазами нечётким, сплошным размытым пятном. Даша пыталась не акцентировать внимание на многочисленных фотографиях, развешанных на стенах — младенцы. Тут, там, здесь, даже на столе: в красивой рамке был, вероятнее всего, семейный снимок — муж, жена и маленький сынишка. Все со счастливыми улыбками. Глядя на эту идиллию, у Холмогоровой невольно внутри отзывалась пустота. За последние пять месяцев, как могло показаться Космосу, Даша отпустила идею забеременеть. После того, как она узнала, что её муж сидит на коксе, и поставила себе за цель помочь ему слезть с этой зависимости, они всего лишь раз поговорили о ребёнке. И тот разговор она до сих пор, несмотря на прошедшие несколько месяцев, может освежить в своей памяти так, словно он был вчера. Все сказанные слова; каждый, до последнего, промелькнувший взгляд; и прикосновения. Тёплые прикосновения его рук, которыми он сжимал её в своих объятьях и клялся, что у них всё будет хорошо, что он бросит; бросит, если она останется с ним рядом и оставит ему этот смысл. И Даша осталась, невзирая на то, что все её внутренности молили о том, что нужно уходить. Наверное, в тот момент, когда она узнала правду, она была близка к тому, чтобы уйти навсегда, но она осталась. Просто потому, что поняла: если не попытается сделать хоть что-то, то будет жалеть потом всю оставшуюся жизнь. Потому что она любит Космоса и хочет быть с ним, хочет детей от него, а не от какого-то другого мужчины. Тем не менее, факт наркозависимости пугал её: что, если теперь у них не получается, в том числе, и из-за этого? А если получится — есть ведь шансы, что это отразится на ребёнке, на его здоровье. Да, пусть и не стопроцентные, но это риски. Молодой врач, лет тридцати, сидел перед ней в кресле и держал в руках её последние анализы. Его взгляд сосредоточенно бегал по строчкам из стороны в сторону, время от времени он согласно кивал, сверяя что-то в показателях. Даша, сидя перед ним в полной тишине, чувствовала себя так, будто сейчас решается её судьба. Результаты последнего обследования, которые она проходила ещё год назад, могли отличаться от нынешнего — практически весь этот год, Холмогорова пила витамины, строго соблюдая все курсы, назначенные врачами; и Даша надеялась, что у неё появился хотя бы малейший, пусть даже самый призрачный, шанс. Всё зависело от слов, которые ей скажут сегодня в этих стенах. Молчание и тишина были невыносимыми, тянувшимися вечность. — Доктор, ну что там? Я смогу выносить и родить здорового ребёнка? — сходя с ума от нетерпения, спросила она. Врач, услышав этот вопрос, наконец, поднял на неё взгляд и ответил: — У вас в анализах есть некоторые изменения… Полагаю, что да, шанс есть — тем не менее, к сожалению, он невелик и гарантий я вам дать не могу, — плевать. Для неё эти слова уже были утешением, потому что год назад, сидя точно так же на приёме у врача, Даша услышала отказ. А сейчас, после всех этих убеждений и таблеток, этих бесконечных рекомендаций, которые она соблюдала с рьяным усердием и старанием, у неё появился шанс. Крохотный, но шанс — это гораздо лучше, чем холодное и пустое «не тратьте зря своё время». — Скажите, а как долго вы с вашим супругом уже целенаправленно пытаетесь завести ребёнка? — Уже почти три года. — А вы оба проходили обследования у специалистов? — Да, но… у врачей не было никаких претензий к его здоровью. — Вредные привычки у вас или у вашего супруга имеются? — после этого вопроса, Даша почувствовала, как её немного подбросило в жар. — Муж курит и… он сейчас проходит лечение. — От чего конкретно лечится? — было понятно, что он спрашивает не из праздного любопытства. Само собой, врач — существо бесполое и, вообще, врачу всё нужно рассказывать. Даша знает это, поэтому, стараясь сделать голос как можно более сдержанным, произнесла: — У него зависимость… наркотическая, — однако, судя по реакции врача, эти слова его не удивили. Он, в самом деле, видел и слышал всякое. — Давно? — Где-то чуть больше года. Повисшее молчание неприятно резало по ушам. Несколько секунд не было слышно ничего, кроме цоканья стрелки настенных часов — Даше показалось, что она даже забыла, как дышать, ожидая дальнейших слов специалиста. — Дарья Сергеевна, вы же понимаете, что, для исключения всех возможных рисков, связанных с беременностью и здоровьем малыша, оба родителя должны серьёзно подходить к своему здоровью, — да, она это понимает. Ей не хочется, чтобы зависимость Космоса в дальнейшем вылилась во что-то, что может навредить их ребёнку, и она пытается сделать всё, чтобы он бросил. Но, по сути, куда больше зависит от него самого. Нарколог сказал ей ещё осенью: чтобы она ни делала, все эти действия могут оказаться напрасными, если Космос сам не захочет порвать с коксом. А Даша верила, что он захочет — верила, что они оба хотят счастливую семью с ребёнком. — Давайте так: пусть ваш супруг сдаст ещё раз все необходимые анализы, я сейчас напишу их перечень, а потом я буду ждать вас уже вместе на приём и мы обсудим дальнейшие перспективы. Холмогорова кивнула. Врач, склонившись над бланком, написал несколько строчек, поставил подпись и печать, после чего передал ей направление. Приняв лист из его рук, Даша поднялась со своего места, собираясь уходить. — Спасибо вам, доктор. До свидания. — Пока не за что. Буду ждать вас на приёме с мужем, — снова повторил он.

***

Сразу после оглашения приговора, Ира покинула здание суда — внутри неё уже не кипела буря эмоций, было просто оцепенение. Даже несмотря на то, что она догадывалась о таком раскладе дел, ей было неприятно осознавать, что, спустя три месяца, придётся снова повторить заседание. В случае бракоразводных процессов пар с маленькими детьми это была обычная практика, учитывая несогласие со стороны одного из супругов, но неужели сам Пчёлкин до сих пор так и не понял, что она не шутит с ним в своём намерении развестись? Неужели он всё ещё надеется на примирение? Да. Он надеется и пытается что-то ей доказать, пытается как-то объяснить, но у Иры абсолютно нет желания его слушать и слышать, потому что это ничего не изменит — никакие слова не сотрут его измену, никакие извинения не помогут ей забыть о том, что она видела своими собственными глазами на тех чёртовых снимках. Доставая телефон из кармана пальто, она уже хотела было вызвать себе «такси», когда чёрный «Мерседес» остановился прямо рядом с ней и сквозь приоткрытое окно на переднем пассажирском сидении она увидела лицо Вити. — Тебя подвезти? — Сама доберусь, — сказала как отрезала. На том конце провода не ответили и Ира, оборвав звонок, вновь принялась набирать. Гудки тянулись, казалось, целую вечность. И всё это время, пока она стояла, стараясь смотреть куда угодно, но только не на машину, Пчёлкин, не сдвинувшись с места ни на йоту, продолжал смотреть на неё. Это неимоверно раздражало — тогда Ира, развернувшись, направилась в сторону выхода из территории, прилегающей к суду. «Мерседес» стал следовать за ней, очень быстро нагнав. — Уверена? Дороги замело, такси сейчас просто так не вызовешь. А даже если и вызовешь, задерёт космическую цену, — как бы ей того ни хотелось, но в его словах была доля правды. Она и так утром едва дождалась машину, а рисковать сейчас не хотелось, учитывая тот факт, что уже порядком опаздывала на работу. И снова вызов оборвался — да что ж это такое-то? — Ну правда, чё ты, боишься меня? — Пчёлкин, казалось, не собирался помалкивать и проваливать, продолжая проявлять настойчивую «заботу». — Садись, просто довезу до работы. Проклиная непогоду, она всё же решила рискнуть. — Довезёшь до работы молча. — С музыкой. Спорить дальше у неё не было времени — открыв дверцу машины, она всё же села на переднее пассажирское сидение и сразу же закрыла окно, потому что на улице был настоящий февральский мороз. Пчёлкин нажал на кнопку магнитолы и спустя пару секунд по салону стала разноситься композиция Modern Talking «You're My Heart, You're My Soul». Сам он, не теряя времени, нажал педаль газа и плавно поехал к выезду с территории, прилегающей к зданию суда. Ира пыталась не заострять внимание на том, где и с кем она сейчас находится, абстрагироваться в собственные мысли, но буквально всё: начиная от запаха его одеколона и заканчивая тем, что Пчёлкин принялся тихо подпевать себе под нос, не позволяло ей расслабиться. — Песня наша, помнишь, как мы на море в 91-м под неё танцевали? — он бросил на неё взгляд, чуть усмехнувшись, но она, в отличие от него, не выглядела готовой предаваться ностальгией. — Ты специально именно её включил? — Да нет, она у меня до этого играла. Просто одна из любимых, — Пчёла повернул руль направо и прибавил газу, оказавшись на проезжей части. Ира почувствовала, как от скорости автомобиля её на секунду прижало к креслу. — Сразу вспоминаю, как мы тогда с тобой веселились в Одессе: на экскурсии ездили или просто гуляли по городу… — Останови, — Ира резко перебила его. Витя не подчинился, продолжив ехать дальше. Он расслабленно держал руль одной рукой, искоса бросив на неё взгляд. — Не дури. Я всего лишь хотел, чтобы ты вспомнила, как нам было хорошо вместе, что в этом такого? — серьёзно? Эти слова, казалось, только подливали масла в огонь. — А может, лучше ты вспомнишь, как врал мне, глядя в глаза? Вспомнишь, сколько раз я пыталась с тобой поговорить откровенно, а ты делал вид, что никакой проблемы не существует? Чего ты хмуришься — такие воспоминания тебя не прельщают, да? — в салоне повисла пауза. Песня продолжала играть, чем только сильнее распаляла внутри Иры бурю эмоций, и она прокрутила колёсико до минимума, выключив её. — Останови машину, — снова повторила, уже гораздо спокойнее, но, тем не менее, тон её был непоколебимым. И он остановился. Чуть резче, чем следовало бы, нажал на педаль тормоза, припарковавшись на какой-то улице рядом с жилым домом — Ира хотела сразу покинуть салон, но не успела: раздался щелчок и двери оказались надёжно заблокированы. Вот и всё. Ловушка. Пчёлкин, поймав её взгляд, выглядел совершенно невозмутимо, хотя на дне его зрачков она уловила раздражённость. — Перестань вести себя, как маленькая девочка. — Кто бы говорил. Ты сейчас ведёшь себя не лучше — маленький мальчик, который манипулирует на общем прошлом и удерживает против воли рядом, как игрушку. — Ты сама села ко мне в машину, я тебя силком не затаскивал. — Открой дверь, — в её голосе снова прорезались требовательные, жёсткие нотки. Такие, какие были и у него, но их он демонстрировал чаще в офисе на Цветном. Сидя сейчас в машине с ней, Витя задумался: когда всё так лихо перевернулось? Когда они так испортили отношения друг с другом? Сначала, камнем преткновения была её работа, которую Пчёла искренне ненавидел, а потом, в какой-то момент, их начал съедать быт и её недовольство его работой. Ссоры, размолвки, всё это вылилось, по итогу, в его измену. Да, он не гордится тем фактом, что он её обманывал — он сам себя за это проклинает, но она даже выслушать его по-человечески не может, всё время твердит одно: он предатель и точка! А ведь, за всё это время, что они не живут вместе, он ни разу не сорвался, как бы сильно ему того ни хотелось. Пчёла разве что на коленях перед ней в прямом смысле ещё не ползал, чтобы вымолить прощение, а она продолжает вести себя с ним, даже сейчас, как с грязью. Он был готов стерпеть любые её слова в свой адрес после того, как она всё узнала, но сейчас чувствовал, что его терпение уже на исходе — неровен час, чаша терпения переполнится и тогда он сделает что-то, что ей, однозначно, не понравится. Что-то, о чём он сам потом, возможно, пожалеет. — Ты слышишь вообще, что я тебе говорю? — она повернула голову в его сторону и, когда он никак не отреагировал, психанула и сама потянулась к кнопке с его стороны, чтобы разблокировать дверь. Но Пчёлкин, в эту самую секунду, будто ожив, ухватил её за руки, не позволив дотянуться, и попытался усадить её обратно на пассажирское сиденье. Ира восприняла эти действия как посягательство на её личную свободу и, подобно дикой кошке, принялась отбиваться от его рук с таким усердием, что Витя невольно удивился тому, откуда в ней столько силы. С виду ведь хрупкая и нежная, — он знает, что она может быть такой — но сейчас она словно олицетворяла собой настоящего воина, готового сражаться до последнего. Тем не менее, его физическая сила всё же превосходила её — с трудом, но Вите таки удалось зажать её в кресле, сжав запястья так, что она была лишена возможности спокойно ими шевелить. Ира пыхтела, дёргалась, пытаясь вырваться, и от неё так сладко пахло духами, что от этой близости у него будто по телу прошёл разряд тока, сконцентрировавшийся в точке внизу живота. — Успокойся, блять, — прошипел он, не отпустив её рук. В этот самый момент, в его голове проскочило желание поцеловать её. Она была слишком близко — так, как уже давно не была за последнее время. И, если бы он сократил расстояние между их лицами, не вырвалась бы. Однако, Пчёла заставил себя устоять перед этим соблазном — прежде всего, он хотел поговорить. И он хотел, чтобы она воспринимала его слова серьёзно. — Отпусти меня, — глядя на него с таким гневом, от которого всё внутри должно было перевернуться, приходя в ужас, прорычала она в ответ. — Ага, чтоб ты мне по морде съездила? Остынь и давай поговорим спокойно, ты всё равно не выйдешь из этой машины, пока я этого сам не захочу. Ты меня знаешь — я от своего не отступлюсь. В этот момент, пожалуй, если бы её спросили, она бы честно ответила, что готова прибить его. Тем не менее, силы как-то разом иссякли, покинув Иру — представив, как нелепо они сейчас выглядят со стороны, она всё же затихла и, восстановив сбившееся дыхание, отчётливо произнесла: — Хорошо, давай поговорим, — Витя, казалось, не поверил своим ушам. Неужели сейчас она действительно нормально с ним поговорит, без своих подколов, ругани и всего того, с чем он сталкивался последние месяцы? — Отпусти меня. — Ты точно успокоилась? — ему, по правде говоря, мало верилось. Вдруг это её какой-то хитрый план? Он её сейчас отпустит, а она из него потом всю душу вытрясет. Поймав её взгляд, он всё же разжал пальцы и откинулся обратно на своё сидение. На несколько секунд в салоне запала тишина — Витя смотрел в зеркало, подмечая машины, которые проезжали мимо, а Ира потирала запястья, которые начали побаливать после его хватки. И хотя Пчёлкин не пытался особо причинить ей боль сейчас, но у неё создавалось впечатление, будто руки были зажаты стальными тисками и кости едва не раздробило в этой хватке. — Скажи честно — тебе нравится издеваться надо мной? — этот вопрос прозвучал так резко, что он не ожидал. Ира смотрела на него сейчас без гнева или злости, в её глазах была только усталость. — Ты получаешь от этого моральное удовлетворение, да? — Нет, — честно ответил он, взглянув на неё. Понизив голос, Витя добавил: — Я не идеал, да, — то, как на этих словах она фыркнула, будто хотела возразить, что это ещё мягко сказано, заставило его на мгновение выдержать паузу. — Неужели ты не видишь, что я всё делаю, чтобы заслужить твоё прощение? — Прощение? То есть, чтобы заслужить моё прощение, ты набухиваешься, приходишь в дом моего отца, обвиняешь меня чёрт знает в чём и выставляешь в плохом свете перед другим человеком, втаптывая в грязь и его самого при этом, — она говорила, не останавливаясь, глядя прямо ему в глаза, а он смотрел на неё в ответ и впитывал каждое её слово: — чтобы заслужить моё прощение, ты устраиваешь из заседания цирк и втираешься к судье в доверие… — голос сорвался всего на миг, но она не кричала, хоть и говорила эмоционально. — Неужели ты не понимаешь, что мне противны твои поступки? Или ты совсем никого и ничего, кроме себя и своих «хочу», не видишь и не слышишь? Что он мог ей сказать? Да. Да, чёрт побери, она права — он действительно делал это, он опустился до таких поступков. И он пожалел о том, что наговорил ей того дерьма, но в суде он был искренен и, как бы она ни воспринимала его слова за цирк, Пчёлкин думает в точности так, как сказал в присутствии судьи. С десяток секунд они сидели в тишине — она смотрела вперёд, а он смотрел на неё. Наконец, вздохнув, Витя решил озвучить последнее, что оставалось ему сказать в этой ситуации: — Я люблю тебя. — как выстрел. Как чёртов гром среди ясного неба, заставивший Иру вздрогнуть. Не внешне — внутренне. Повернув голову в его сторону, Ира почувствовала, будто её полоснули ножом по сердцу, всадив клинок по самую рукоятку, а теперь собирались медленно и долго проворачивать его. Лучше уж быстрая смерть, чем это. — Больше никогда… — воздуха почему-то стало предательски не хватать то ли от возмущения, то ли от волнения. Она заметила, как он замер, глядя на неё и ожидая ответа. Неужели надеялся на то, что она скажет ему что-то, чему он обрадуется? — …никогда не говори мне этих слов. В салоне снова воцарилась тишина. Ира не знала, что ещё он может ей сказать — всё происходящее здесь и сейчас казалось ей бессмысленным. Память живо подбрасывала отрывки прошлого — все те разы, когда она пыталась с ним поговорить. Все те разы, когда он ей врал, убеждая, что она делает проблему на пустом месте. И сейчас этот человек говорит ей, что любит её? Нет. Он не может любить, он может искусно притворяться, чтобы добиться своей цели, вот только зачем? Зачем ему сохранять их брак? Ведь она хочет дать ему свободу — пускай он идёт и развлекается с кем пожелает. У него по-прежнему останется дочь, он всё так же будет отцом Юли, но Ира-то ему зачем? Чтобы и дальше создавать видимость того, что он что-то ценит? Если бы по-настоящему ценил их семью, то не стал бы размениваться на дешёвок по типу Вики. Хотя кто она такая, чтобы бросать камень в его огород? А, может, то, что у него к Ждановой — это и была любовь? Может, он в самом деле женился на ней только потому, что она забеременела? Ну, так сказать, проявил «мужество», понёс ответственность. Да и, если учесть тот факт, что Иру знает его семья и вся их компания, половине из которой она практически приходится роднёй, то куда ему было деваться? — Открой дверь, я пойду пешком, — в её просьбе не было ни капли желчи или яда. Пчёлкин молчал, обдумывая что-то своё. А потом, в одну секунду, снова завёл машину и, тронувшись с места, сухо обронил: — Я сказал, что довезу тебя — значит, довезу. Всю оставшуюся дорогу они молчали. Ира чувствовала себя так, будто силы из неё разом выкачали, словно она стала опустошённой. Даже такой небольшой разговор дался ей с большим трудом. Музыка больше не играла в салоне — они ехали, стараясь не смотреть друг на друга. Только когда чёрный «Мерседес», наконец, остановился возле отделения и Пчёлкин заглушил мотор, она протянула ему купюру. — Надеюсь, этого хватит за твоё потраченное время. — Ко всему прочему, ещё и унизить меня хочешь? — горькая усмешка появилась на его лице. Лучше бы она дала ему пощёчину, чем вот так. — Просто не хочу быть в долгу перед тобой, — может, для кого-то это прозвучит смешно, но не для неё. Бросив на Пчёлкина ещё один взгляд, она всё же решилась произнести вслух: — Если хотя бы малая часть из того, что ты сказал — правда, и если ты действительно хочешь, чтобы я когда-нибудь простила тебя или хотя бы чуточку начала уважать… — на долю секунды повисла пауза. Ира сглотнула ком в горле и добавила: — Дай своё согласие на развод и подпиши бумаги. Не превращай всё это в балаган — нас и так разведут через три месяца, когда истечёт строк примирения. — Ты, кажется, волновалась, что опоздаешь. Иди, — он будто пропустил мимо ушей её последние слова. — Хорошего дня, — уныло произнёс Пчёлкин напоследок. Не говоря более ни слова, Ира вышла из машины, оставив купюру на передней панели. Едва она покинула салон, Витя схватил её и сжал в кулаке, после чего, приоткрыв окно, выбросил смятый шарик на заснеженную землю. Провожая глазами женскую фигуру, Пчёла вновь и вновь прокрутил в голове слова — несмотря на то, что ему самому было неприятно и больно от них, отступать он не собирался. — Не разведут, — тихо проговорил он себе под нос. — Ты всё равно останешься моей.

***

Дни стремительно последовали дальше, сменяясь на календаре. Ира, стараясь не думать о плохом, пережила почти весь февраль. В один из последних зимних дней, Пчёлкина отправилась вместе с дочкой гулять на улицу. Несмотря на погоду, которая становилась неустойчивой к началу марта, и грязь на улицах, в парке было немало детворы и родителей, прогуливающихся со своими чадами. Наблюдая за тем, как некоторые мужчины составляют компанию своим жёнам и так же возятся с детками, Пчёлкина невольно вспоминала то время, когда они вместе с Витей так же гуляли с Юлей. Правда, это было настолько давно, что она уже и забыла, когда в последний раз у них была настоящая семейная прогулка… Разве что в те времена, когда их малышка была совсем маленькой и ещё даже ходить толком не умела. Зато сейчас, Юля Пчёлкина резво могла носиться по аллеям на велосипеде или самокате, даже просто вприпрыжку бежать, громко и весело смеясь — Ире ничего не оставалось, кроме как стараться поспевать за своей непоседой. Усадить Юлю на одном месте было занятием проблематичным, и то, это удавалось сделать лишь в те минуты, когда Пчёлкина-младшая оказывалась на качелях. Глядя перед тем на то, как детишки повзрослее резво раскачиваются, набирая высоту, она начинала просить Иру тоже раскачивать её как можно сильнее, но она не спешила, заверяя Юлю, что так высоко раскачиваться ей ещё нельзя. Когда дочке наскучило на качелях, они двинулись дальше вглубь парка. В какой-то момент Юля, остановившись на аллее, засмотрелась куда-то в сторону деревьев. Ира, оказавшись подле дочки спустя пару секунд, заметила, куда именно та так увлечённо смотрела. — Что там, Юляш? Белочка? — у подножия ближайшего дерева, действительно, сидела белка, которая, по всей видимости, так же замерла, ожидая, что будет дальше. И как только Юля сделала шаг в её сторону, белка тут же спохватилась и, запрыгнув на ствол дерева, полезла выше и выше, стряхивая с веток небольшие крупинки снега, осыпавшиеся вниз серебристой пыльцой. — Убежала к деткам своим. И мы с тобой пойдём, принцесса. Пойдём? Нас уже бабуля с дедулей заждались. — Падём, — согласилась Юля, подав Ире маленькую ладошку. Уже спустя десять минут они пересекли парк и вышли к дому Пчёлкиных-старших. Ира, направляясь к свёкрам, старалась не подавать виду, что что-то не так — те до сих пор не были в курсе происходящего между ним и Витей. Честно сказать, Виктория Родионовна и Павел Викторович оставались единственными, кто ещё не был осведомлён о том, что они с мужем больше не живут вместе — и Пчёлкин, в один из первых дней после переезда, сам попросил Иру не говорить им об этом. Поначалу она подумала, что с его стороны это обыкновенная трусость и нежелание отвечать за свои поступки, но потом поняла, что таким образом Витя пытался уберечь их здоровье, которому категорически противопоказаны стрессы. Узнав о том, что их единственный сын разводится со своей женой, а их внучка будет расти в неполной семье, старики вполне обоснованно могли бы оказаться где-нибудь на больничной койке. Поэтому, посчитав, что так, пожалуй, будет и вправду лучше, Ира согласилась молчать — для них они с Витей по-прежнему оставались одной семьёй. Тем не менее, она стала реже бывать у них в гостях. Было непросто делать вид, что всё хорошо и выслушивать кучу вопросов о том, как там Витя, придумывая отговорки, почему он не приехал вместе с ними, а вместе с тем врать, что у них всё замечательно. Увидев её на пороге, Виктория Родионовна обрадовалась. — Ну наконец-то вы с Юленькой к нам пришли, я вас так давно не видела, — Пчёлкина-старшая улыбнулась и, поцеловав Иру в щёку, заключила внучку в объятья. Ира, сняв с себя пальто, разулась и, оставив мокрые сапоги на специальной тряпке, помогла Юле снять обувь. Дочка уже вовсю желала проявлять самостоятельность, начиная от того, что капризничала за едой и заканчивая даже тем, как и во что одеваться. Прежде чем покинуть квартиру на Профсоюзной, Ира еле нацепила на неё варежки, убеждая в том, что на улице ещё холодно. А сейчас, оказавшись у бабушки с дедушкой, Юля первым делом сняла именно их и нахмурилась, когда Ира принялась помогать ей, расстёгивая курточку. — Хочешь сама? — кивок. — Ладно, давай сама. — С характером растёт, вся в родителей, — Виктория Родионовна с улыбкой подметила неоспоримый факт. — Да уж, характер у нас непростой, — иногда Ире казалось, что смесь их с Витей упрямства сотворила злую шутку с их дочкой, которая, желая что-то получить, в случае отказа становилась просто до того упёртой, меняясь ещё и в лице, что ей все вокруг хотели уступить. Все, кроме Иры, которая чаще всего оставалась непоколебимой перед дочкиными капризами, в отличие от дедушки Юры и дяди Космоса, которые, при малейшей негативной перемене в настроении внучки и племянницы, были готовы на всё. Ире это категорически не нравилось: она понимала, что дочка такими темпами может привыкнуть и в будущем добиваться всего с помощью своего упрямства даже тогда, когда это не есть уместно. Ей не хотелось, чтобы у Юли складывалось впечатление, будто все вокруг ей потакают и это норма, а потому, чаще оставаясь непреклонной, она понимала, что для Юли является куда более строгой, чем остальные взрослые. Тем не менее, Пчёлкина понимала, что это для блага дочки и что у всего должны быть какие-то границы, и пределы. Пройдя следом за свекровью в гостиную, где на небольшом столике уже стояла чашки с чаем и вазочка с конфетами, Ира присела на диван. — Юленька, смотри, что у меня для тебя есть, — Виктория Родионовна тут же подошла к серванту, на полке которого стоял плюшевый медведь. Юля, заметив игрушку, просияла, протянув ручонки. — Держи, моя хорошая, нравится? — Да, — девочка прижала к себе медвежонка, принявшись его убаюкивать. — Виктория Родионовна, да у неё этих игрушек уже больше, чем в детском магазине, мне кажется, — за все два с половиной года, минувшие со дня рождения их с Витей дочки, Юля неоднократно получала новые игрушки ото всех взрослых в своём окружении. — Разбалуется она, будет потом воспринимать это, как должное. — Ну что ты, она у нас девочка хорошенькая, правда? — Виктория Родионовна, усадив внучку к себе на колени, принялась гладить её по светлым волосикам, завязанным в маленькую косичку. — Да и потом, я вот смотрю на неё и сразу Витюшу вспоминаю. Когда он родился, мы с Пашей не могли его обеспечить всем, чем нам хотелось, приходилось много экономить… пусть хоть у внучки будет всё лучшее, — на глазах Пчёлкиной-старшей проявилась пелена слёз. Ира знала, что Витино детство было непростым. Он был единственным и поздним ребёнком в своей семье — его родители всё его детство тяжело работали на заводе, пытаясь обеспечить сына. Наверное, отчасти именно поэтому, когда Витя вырос, он решил, что никогда не пойдёт по их дорожке честного и трудолюбивого простого рабочего — свой путь он прочищал себе с помощью крови. И к деньгам у Пчёлкина было отнюдь не безразличное отношение, а даже наоборот: он был озадачен тем, как бы побольше заработать. Как-то раз Ира подметила в разговоре с Витей, что в жизни нужны не только деньги, но он, наверное, не мог понять её в должной степени. Или это она, дочка профессора, выросшая «с золотой ложкой в зубах», не могла понять его? — Виктория Родионовна, что ж вы плачете-то, всё у нас хорошо. — Да это я от счастья, Ирочка, — женщина утёрла рукой слезинку, скатившуюся по щеке. Юля, заметив, что с бабушкой что-то не так, принялась показывать ей медвежонка, полагая, что её это развеселит, а потом обхватила ручками её раскрасневшиеся щёчки. — Всегда хотела, чтобы у нас с Пашей была ещё и дочка, но, видишь как… не сложилось. Может, хотя бы у вас с Витей будет ещё ребёночек — даст Бог, застанем и понянчим ещё и внука или ещё одну внучку. Да, Юленька? — Да, — тихо проговорила Юля, не совсем понимая, отчего бабушка загрустила, но когда та улыбнулась, то и Пчёлкина-младшая успокоилась, взглянув на маму. Ира же от этих слов будто впала в прострацию. Сердце проткнули острыми иглами насквозь — больно. Ей всё ещё было больно, хоть она и пыталась всеми силами убедить себя в том, что эта боль становится меньше. Нет, самообман. И тяжелее всего было даже не там, где ей норовили высказать сочувствие или заверить, что она может положиться на друзей — тяжелее всего было здесь: слушать о том, чего не случится и делать вид, что она примерная жена, любящая своего мужа и купающаяся в его ответной любви. — Ты прости, что я так задеваю эту тему, может, не моё это дело… Вы с Витюшей не задумываетесь о втором ребёночке? «Лично я задумываюсь о том, чтобы развестись с Витюшей, потому что он мне изменил; он задумывается о том, чтобы любыми, даже самыми гнусными, методами и способами удержать меня рядом с собой. Мне тяжело находиться рядом с ним, а он этого будто бы не слышит и не замечает. Вдобавок ко всему, я очень плохо чувствую себя временами, потому что чертовски устаю: и морально, и физически, и каждый день задумываюсь о том, сколько ещё я смогу протянуть в таком режиме. А о втором ребёночке — нет, не задумываюсь: по крайней мере, я уж точно не планирую рожать в ближайшее время. Может, у вашего сына скоро и будет этот второй ребёночек — от второй жены или невесты; мне по барабану, какие у них там планы…» Ира представила себе, что произносит монолог, проскочивший в её мыслях — и её аж передёрнуло. Нет, так нельзя. — Что с тобой? Всё хорошо? — Простите, задумалась, — Ира отставила чашку, которую держала в руках, на стол, мысленно порадовавшись тому, что, за своими нерадостными мыслями, не пролила на себя кипяток. — Знаете, я не думаю, что сейчас подходящее для того время. Я только недавно вышла на работу, Юля ещё маленькая, да и у Вити проблем на работе хватает. Лучше всё-таки повременить, — один Господь Бог знал, чего ей стоило произнести эти слова таким тоном, будто бы всё и вправду в порядке, и дело только в неподходящем времени. — Наверное… Хотя он так любит нашу малышку, я уверена, что только обрадуется второму малышу, — конечно, обрадуется. В особенности, потому, что тогда судья точно их не разведёт, какие бы доводы и аргументы Ира ни приводила. — В любом случае, пусть всё будет так, как вы решите, а мы с Пашей рады уже тому, что у нас есть Юленька. Наша девочка, — голос Пчёлкиной-старшей был таким ласковым и трепетным, что у Иры на мгновение появился ком в горле. Было видно невооружённым глазом, что свекровь любит внучку всем сердцем и душой. На секунду она представила, что, будь её мама жива, она бы так же играла с Юлей, задаривала её игрушками, качала на руках, пела песенки и обожала бы просто за то, что та есть. Увы — со своей второй бабушкой Пчёлкина-младшая никогда не познакомится вживую, но однажды Ира обязательно о ней расскажет, чтобы Юля знала, что у неё была ещё одна бабушка. Бабушка, которая, к большому сожалению, слишком рано умерла, оставив своих детей сиротами, но Ира не допустит того, чтобы история повторилась. Вне зависимости от обстоятельств, она всегда будет рядом с дочкой и когда-то, возможно, точно так же, как Виктория Родионовна сейчас, будет играть со своей внучкой или внуком. Юля ни за что в жизни не повторит её печальную судьбу — сидя здесь и сейчас в гостиной, Ира дала себе это обещание и была уверена, что сдержит его. А где-то наверху, должно быть, высшие силы, услышав об этой клятве, усомнились. Говорят, если хочешь насмешить Бога — попробуй рассказать ему о своих планах. Стрелки часов продолжали неумолимо нестись вперёд, сменяя дни дальше. Зима уже почти закончилась, совсем скоро грянет весна, а это, как известно — время перемен. Для Иры весна всегда ознаменовала собой начало чего-то нового. Как белый лист, в котором всё можно расписать заново, не опираясь на прошлое. Очень скоро её жизнь получит этот белый лист и перевернётся на сто восемьдесят градусов — да и не только её… Надежда умирает последней, а до кончины некоторых из них оставалось всего лишь две недели.