Зависимые

Квартира на Профсоюзной была пропитана холодом и молчанием. Казалось, будто его можно прощупать физически — он витал в воздухе, в малейшей крупинке пыли, кружащейся в солнечных лучах, заливающих комнату светом. Вот только этот свет больше не грел, а каждый новый вдох приносил неимоверную боль, будто кто-то со всей силы разом переломал рёбра. Именно так себя чувствовала сейчас Даша, полагая, что ещё чуть-чуть и острые обломанные концы проткнут лёгкое, и она умрёт. Сердце её, во всяком случае, уже проткнули острым кинжалом — рана кровоточила, вот только, в отличие от её мужа, ей не поможет ни гипс, ни предписания врачей о том, что стоит какое-то время соблюсти постельный режим, посещая специалиста для перевязок и дальнейших консультаций… Врачи ошиблись, записав Космоса Холмогорова в покойники раньше времени — уже в последние минуты перед отправкой в морг, им удалось обнаружить жизненно-необходимый пульс. Он плохо прослушивался, был слабым, но всё же давал о себе знать. В бессознательном состоянии его доставили в больницу, а уже туда, узнав о случившемся, примчались родная сестра и друг детства. Ира с Валерой лично забрали его из медучреждения, а по дороге обратно Пчёлкина соизволила позвонить Даше, чтобы сообщить о том, что она чуть не стала вдовой. Мир перевернулся вверх тормашками — мир сошёл с ума!.. Или ей так только кажется? Может, весь мир абсолютно вменяем, а это у неё, Даши, проблемы? Может, это она делает что-то не так? Например, всё ещё живёт с человеком, который губит свою жизнь в треклятом кокаине; который врёт ей, глядя в глаза, что бросил; и который клялся ей в том, что у них будет нормальная семья, а вместо этого чуть не лишил себя жизни три дня назад, не справившись с управлением. Машины больше не было, но это не главное — врачи уверили, что он остался жив только потому, что был невменяем, твердили что-то про болевой шок, а для Даши эти слова ничего не значили. Если бы не эта невменяемость, никакой аварии и не было бы… Все эти три дня и две ночи, бывшая Старкова не могла найти себе места. Она практически не спала, не выходила на работу — начальство, прознав о том, что у неё случилась беда, отнеслось с пониманием, заверив, что даст время на уход за мужем. Спихивать всё на свёкра Даше не хотелось, но и находиться рядом с Космосом, после всего случившегося, было тем ещё испытанием. Пожалуй, единственной, кто мог понять её нынешнее состояние, была Ира, но у сестры мужа, помимо непутёвого брата, был ещё запивший отец и дочка, которая неожиданно слегла с простудой и точно так же требовала внимания. Пчёлкина, взяв несколько отгулов на работе, оставалась дома, с утра до вечера разрываясь между отцом и дочкой, и во всей этой ситуации стараясь выкроить время ещё и на Дашу с Космосом. Если говорить начистоту, Даша была благодарна ей за поддержку — искренне. Несмотря на то, что их отношения с Ирой дали трещину прошлой осенью, и более бывшая Старкова не ощущала той теплоты в общении, сейчас это, казалось, совершенно не имело значения. В трудную минуту она была рядом, и они вместе держались друг за дружку, когда накануне, сидя вечером на кухне, обсуждали всё происходящее. Даша не знала, у кого из них более прочные нервы, потому что сейчас, пожалуй, они обе были на грани. И держались только на неведомом чуде, которого хотелось дождаться — во всяком случае, Ира постоянно твердила, что всё будет хорошо: то ли для того, чтобы убедить саму себя, то ли для того, чтобы вселить эту уверенность в невестку. А Холмогорова молчала, делая очередной глоток обжигающего чая и раскатывая на языке его горечь, потому что боялась признаться: она уже не верит. Не верит, что у них с Космосом будет что-то хорошее… Не верит, что её Космос всё ещё где-то рядом — он чужой… Вот и сейчас, войдя в гостиную, где он сегодня ночевал на диване, в кресло садится, смотрит на него и не видит перед собой того мужчину, за которого вышла замуж чуть больше четырёх лет назад. Подумать только, она ведь тогда была так счастлива: рисовала в своей голове какие-то картинки о семейной жизни, которая ждёт их впереди, и без зазрения совести распрощалась с теми, кто был не согласен с её мнением. Среди таких были и институтская подруга Рита, и даже собственная мать. Алевтина не сумела смириться с выбором дочери и уже на протяжении нескольких лет они не поддерживали друг с другом никакой связи.

— Слушай, я тебе в последний раз повторяю: не вмешивайся в то, что происходит между мной и Космосом, это не твоего ума дела, ясно?! — от интонации, взыгравшей в голосе Старковой, Сафронова аж растерялась.

— А не слишком ли грубо?

— Как есть!

— Прелестно… Значит, решила отправиться с ним в кругосветное? По злачным местам Рижского — перспектива так себе.

— Во-первых, тебя не спросила, а во-вторых — сама разберусь!

— Ну разбирайся, кто тебе мешает? — Рита взглянула Даше прямо в глаза, не взывая ни к каким отголоскам совести. Было ли Сафроновой стыдно за свой поступок? Она не чувствовала этого, хоть и была какая-то доля малого неприятного, всё-таки, вместо ожидаемой ею самой помощи с её стороны получилась только разруха в отношениях с Дашкой, — Я в эти дела больше лезть не собираюсь, раз ты такая умная и сама будешь пробивать себе дорожку, как твой Космос. Вот только учти на будущее, что за его нынешние действия когда-нибудь наступит расплата!

Их дружба с Сафроновой не пережила столкновения в очередном конфликте и распалась ближе к концу учёбы. После того, как они обе получили дипломы, Даша ничего не слышала о ней и ни разу не видела Риту, — наверное, та укатила в Ленинград, который ныне именовался Санкт-Петербургом. А что касается матери, то разорванные связи с ней порой напоминали отдалённой болью в глубине души. Даша знала, что Космос вырос без мамы. В его жизни, долгие годы самыми близкими людьми были сестра и отец, а ещё — друзья. Бригада, его братья по духу и по роду деятельности, который, в их нынешнее время, считается самым настоящим бандитизмом. Рэкет, кровь, незаконные сделки, торговля оружием… Всё это мелькало вокруг, но Даша никогда не вмешивалась в дела Космоса. Теперь же, после случившейся аварии, она будто прозрела. Создавалось впечатление, что с глаз спала какая-то пелена, которая всё это время загораживала ей обзор — именно за неё Даша держалась до последнего, убеждая себя в том, что они со всем справятся. Пыталась быть сильной, но сил больше не осталось; да и какой в этом смысл? Может, их с Космосом жизнь — и есть ответ на вопрос, почему у них нет ребёнка? Может, всё дело в том, что на его руках слишком много крови? Как-то она уже задумывалась, но теперь была просто уверена в том, что всё зерно причины кроется именно в этом. Какой-то чёртов бумеранг, который вернулся самым неожиданным и болезненным образом… Ей больно смотреть на него такого: весь в гипсе, перевязанный, перемотанный, будто мумия. Взгляд синих глаз, уже не затуманенных под воздействием кокса, напоминает глаза побитой жизнью собаки, а на щеке — пластырь поверх ссадины, полученной при аварии от удара о боковое стекло. Выживший после… и смешно, и грешно! Вот только смеяться Даше не хочется, потому что у неё земля из-под ног ушла и всё ещё не вернулась. Она словно в какой-то прострации, где пути назад уже нет, а пути вперёд даже не видно. Куда ей идти, как ей быть, и что будет дальше — с ними? Внутренний голос шепчет: «Ничего хорошего не жди.» А куда оно, собственно, это хорошее, подевалось? Исчезло, растворилось, кануло в лету, провалилось сквозь землю, — будто и не было тех безоблачных пары лет, когда они с Космосом были одним целым.

— Солнце в зените, не поверю, что ты ещё в постели! — оно было чистой правдой, Даша всегда была жаворонком.

— А ты, Космос, что, тоже в зените? — с Холмогоровым картина была противоположной, но не сегодня.

— Чего не сделаешь ради вас!

— Ценю и благодарствую…

— Рад слышать! А увидеть было бы ещё лучше. Кукую под корпусом, а погода не шепчет, — Космос без зазрения всматривается в окна комнаты Старковой, видя худощавую фигурку, встрепенувшуюся к сборам.

— Намёк понят, жди, профессорский…

Спустя десять минут он уже имеет возможность обнимать и целовать своё собственное чудо, торопившееся к нему по пролётам лестниц и коридорам корпуса. Даша собиралась быстро, сама еле претерпевала минуты до их встречи, а неожиданный приезд Холмогорова только был как нельзя кстати. Обнять, зависнуть и раствориться — большего не надо…

— Скучала, отличница?

— Не задавай глупых вопросов, философ!

— А я скучал.

— Ещё бы было иначе — не приехал бы, — констатация факта, не иначе. За прошедшие полгода Космос Юрьевич Холмогоров научился тонко видеть грань в обществе Старковой, и уже не разделял себя без этой серьёзной и шебутной одновременно бестии, — Пожертвовал сном в обнимку с подушкой ради меня!

— Подпишусь на большее.

— Надеюсь, не опасное?

— Опасность — моё второе имя!

— Скажи что-нибудь, — он первым прерывает тишину в их квартире, вырывая её из лап прошлого. Космосу тошно находиться в этой тишине и наблюдать за взволнованной и бледной женой, которая последние несколько дней почти что всё время молчит в его присутствии. Даже Ира, и та — вычитку ему сделала крепкую, пока они доехали из «Склифа» домой: не сдерживая себя в выражениях, сестрица поливала его отборнейшим трёхэтажным, будто умелый сапожник. Космос слушал, пропускал мимо, потому что некоторые фразы всё же впивались и скребли по сердцу, будто кошки с острыми ногтями. Фил, который с ними был, тоже, в большинстве своём, молчал, позволяя Ире выговориться, выпустить пар — всё лучше, чем держать в себе. А Даша держит, и это напряжение пугает Космоса. — Сказать? — переспрашивает Холмогорова. В горле тугой ком собирается. — А зачем? — она смотрит на него, не моргая. Смотрит так, как смотрит судья перед вынесением приговора на обвиняемого, которому впаяют по полной программе. Без сожаления. — Чтобы ты просто послушал и сделал вид, что всё усвоил? Но ты же ничего не усвоишь, — поднявшись на ноги, Даша отходит к двери балкона, складывая руки на груди. За окном уже рассвело, птицы поют, солнце светит, погода благоухает. Скоро всё начнёт снова расцветать, появится сирень, зелёная листва украсит деревья — уже сейчас на некоторых ветках можно заметить почки. Природа оживает и, заново переродившись после зимнего сна, готовится с приходом тепла перевернуть новый календарный лист, будто начать всё сначала. Вроде, каждый год — одно и то же, но всё же была в весне какая-то загадка, из-за которой в глубине души у самой Даши всё так же расцветало и хотелось жить, хотелось чувствовать счастье, всё казалось нипочём… Всё, — но не в этот раз. Она чувствует на себе его тяжёлый взгляд, из-за которого начинает нестерпимо покалывать в затылке. Ждёт, что он скажет что-нибудь сам, но он молчит — потому что знает, что виноват. — Все наши с тобой разговоры стали бессмысленны, Космос, только я этого раньше не понимала. Всё надеялась, что ты одумаешься, изменишься… Хотя, зачем сейчас говорить об этом? — бывшей Старковой не хочется понапрасну бисер метать перед тем, кто этого абсолютно не ценит. Своими действиями супруг наглядно продемонстрировал ей, что ему дороже и из чего состоит его жизнь. Кто она такая, чтобы и дальше отнимать его время и силы, а главное — свои?!.. Ведь годы-то идут, жизнь проходит мимо, а у Даши в этой жизни с Космосом белые полосы становятся всё уже, а чёрные — всё шире… — Что ты имеешь ввиду? — в этот момент, пожалуй, Холмогоров по-настоящему понял, что они на грани. Что вот-вот может случиться непоправимое. Беда была в том, что непоправимое уже случилось. И грань эта тянулась не один месяц, на которой Даша пыталась балансировать из последних сил. Не вышло. Проигрывать нужно уметь, а в их истории с Космосом победителей нет. Они оба проиграли. — Только то, что говорю, — шумно втянув носом воздух, со звуком, похожим на всхлип, Даша оборачивается к Космосу. На её лице нет слёз, она выглядит совершенно спокойной и непоколебимой. И это страшно, потому что лучше уж бросаться обвинениями, лучше уж показывать хоть какие-то эмоции, а не это глухое безразличие. — Я больше не хочу так жить. И не буду, — стрелка настенных часов тикает, отсчитывая время и подводя последние секунды их семейной идиллии, которая на проверку обстоятельств оказалась иллюзией. — Я с тобой развожусь. И после — тишина. Глухой писк, похожий на тот, что издаёт телевизор, когда не работает какой-то канал. Белый шум, а в глазах начинает рябить. Даша продолжает говорить, но слова эти уже практически не долетают до Космоса. Главную суть он всё равно уловил. — Детей у нас с тобой нет, делить нам нечего, так что вопрос решится максимально быстро. Сегодня пойду и подам заявление, — предвидя, что он открыл рот, чтобы что-то сказать, Даша качает головой, поднимая руку вверх, тем самым останавливая его. — Не пытайся меня переубедить, я уже всё решила. Ни ты, ни кто-то другой на это решение не повлияет — хочется тебе гробить свою жизнь, пожалуйста; а я так жить не хочу. Я тебе больше не верю, Космос, — вот и весь приговор. — Ты не изменишься. Хотела ли она, чтобы он как-то переубедил её? Нет. Даша понимала, что любые слова и действия с его стороны больше не тронут её. Она разочаровалась в этом человеке и в их совместной жизни, теперь уже окончательно и бесповоротно. И сейчас, глядя на него, впервые по-настоящему пожалела, что не ушла ещё тогда, вначале девяносто четвёртого, когда уезжала к отцу в Киев. Или тогда, когда узнала о наркоте… Были поводы, были предпосылки, но она тянула до последнего, но больше это не имело смысла. Всё закончилось. Теперь им не по пути. — Лежи, выздоравливай… Впрочем, делай что хочешь, — и то, с каким безразличием в голосе она вдруг произнесла эту фразу, напугало даже её саму. Будто расписалась под тем, что процесс запущен и необратим: она разлюбит его. Пересилит все свои надежды, переступит через эту боль и, как бы ей ни было плохо потом, разлюбит. Просто потому, что пришла весна и Даше хочется жить, а не погибать вместе с Космосом. Просто потому, что он сам сделал свой выбор — и этот выбор, к сожалению, был не в пользу неё. А может — и к счастью. Даша на секунду представила себе, что было бы, будь у них с Космосом ребёнок. Возможно, что накануне он мог бы остаться сиротой из-за такого отца.

***

Ира, стоя на кухне, занималась приготовлением омлета. Самое простое блюдо, которое можно сотворить на скорую руку — честно говоря, сейчас у неё абсолютно не было настроения готовить какие-то изыски и, уж тем более, что-то выпекать в духовке. Все силы уходили на домочадцев и брата с невесткой, живущих в квартире напротив. Взяв в руки солонку, Пчёлкина как раз принялась трясти ею, высыпая лёгкими песчинками на сковородку. Пока омлет поджаривался на плите, Ира достала из холодильника молоко, налила его в стакан и поставила разогреваться в микроволновку. Когда на кухне раздался характерный щелчок, оповестивший, что молоко подогрелось, она сняла с него ложкой пенку — Юля, как и, пожалуй, все дети, не может её терпеть — и добавила ложку мёда, хорошенько размешивая. Традиционный рецепт против простуды ещё с детства: когда-то за ней так ухаживала мама, принося тёплое молоко в постель, а теперь, когда у неё у самой уже есть дочка, Пчёлкина сама о ней заботится. Прежде чем выйти из кухни, бросила ещё один взгляд на сковороду — омлет уже зарумянился. Выключив огонь, женщина направилась с тёплым стаканом в комнату. Наверное, кому-то наверху показалось, что ей слишком мало хлопот и забот, а потому, в тот же день, что Космос попал в аварию, Ира, оказавшись дома, узнала от няни, что Юля заболела. Малышка часто кашляла и жаловалась на то, что ей больно глотать. Горло у Пчёлкиной-младшей было слабым местом: едва заболит — и сразу нагонит температуру чуть ли не до тридцати девяти. Врач-педиатр, приходивший к ним накануне домой, посмотрел и выписал лекарства, настояв на том, что ребёнку необходимо как можно чаще давать тёплое питьё. И если с последним проблем никаких не было — молоко с мёдом или чай без проблем принимались девочкой, то вот заставить её проглотить микстуру от кашля или рассосать горькую пилюлю было куда более проблематично. — Ну, как ты, солнышко? — присев на корточки у кровати дочери, Ира окинула её взглядом. Юля лежала в постели, укрытая одеялом, а в руках у неё — как всегда — была любимая Пчела. Маленькая Пчёлка была с ней неразлучна и всегда повсюду таскала её за собой. — Горлышко не болит? — Уже меньше, — тихо ответила Юля и снова закашлялась, прижав ладошку ко рту. Ира погладила дочку по голове, чувствуя, как внутри у неё самой всё сжимается. Поцеловав дочку в лобик, она почувствовала небольшое облегчение: хотя бы температуры нет. Накануне вечером Юля была такая горячая, что Пчёлкина даже побоялась — вдруг станет хуже? Но, кажется, обошлось. — Ничего, мы тебя подлечим. Смотри, что я тебе принесла, — Ира протянула дочке стакан и она обхватила его ладошками. — Пей небольшими глоточками и не торопись, хорошо? — девочка кивнула, но, прежде чем сделать первый глоток, бросила взгляд на неё и спросила: — Мам, а когда папа придёт? — это был один из наиболее часто задаваемых вопросов. Ира знала, что Юля очень сильно привязана к Вите и видела, что дочка безумно по нему скучает. И каждый раз, когда она думала об этом, ей самой становилось ещё хуже, потому что та рана, которую он ей нанёс, только едва начала затягиваться. Ира больше не хотела лить слёзы и дала себе зарок, что Юля уж точно не увидит её в подавленном состоянии. — Не знаю, малыш. — Он нас не любит? — Ну что ты, Юляш, он очень любит и скучает, — Пчёлкина выдавила из себя улыбку. — И он обязательно приедет, когда освободится, — её рука скользнула по светленьким волосикам, собранным в хвостик на затылке. — А почему он с нами не живёт? — детский голосок дрогнул и Ира почувствовала, как внутри у неё всё защемило. В носу защипало. Плакать нельзя, при дочке — ни в коем случае нельзя. Но разве объяснишь ребёнку в два с половиной года, почему у них всё так сложно? У Юли сейчас был такой возраст, когда она уже начинала засыпать окружающих кучей вопросов, становясь самой настоящей «почемучкой». Во многих случаях Ире это любопытство жутко нравилось — она видела копию себя, но, когда речь заходила о Вите, где-то внутри всё ещё отзывалась боль. Никто не говорил, что будет легко и что всё быстро пройдёт, а оно и не могло пройти быстро — как-никак, а с ним у неё было слишком много связано. И Юля — их общая дочь — всегда будет связывать её с Пчёлкиным, в каких бы отношениях они ни находились. И как бы она к нему ни относилась, Ира не станет посвящать Юлю во всю подноготную их с Витей взаимоотношений. Ни сейчас, ни даже потом, когда дочка вырастет — у неё нет права настраивать её против собственного отца. — Малыш, у папы просто много работы, а дедушка уже старенький, ему помогать надо, поэтому мы с тобой пока живём у него, — отчасти, это была правда, а отчасти — ложь. Но ложь во благо. Всё так же поглаживая дочку по голове, Ира поцеловала её ещё раз в лобик. — Хочешь, я ему позвоню и попрошу приехать сегодня? — Юля кивнула. — Тогда пей молоко, а я пойду звонить. Выйдя из детской, она, действительно, собиралась уже пойти к телефону, чтобы связаться с Пчёлкиным. Даже несмотря на тот факт, что каждая их встреча была для неё тем ещё испытанием, ради дочки Ира готова была терпеть его общество — лишь бы только Юля улыбалась и не грустила. Однако, в тот самый момент, когда она уже пересекла расстояние до гостиной, в её поле зрения попал отец, который, достав из серванта бутылку коньяка, собирался его распить. — Ты опять? — невольно вырвалось у неё гораздо громче, чем следовало бы. Оглянувшись, Ира заметила, что дверь в комнату, где была Юля, прикрыта, и дочка навряд ли их слышит, но, всё же, стоило держать себя в руках. Понизив голос и вновь переведя взгляд на отца, добавила гораздо тише: — Пап, пожалуйста, хватит пить, отдай, — её рука легла на бутылку, однако, Юрий Ростиславович тоже не хотел отпускать сосуд. — Ира, ты не понимаешь… — Я всё понимаю! Даже больше, чем ты себе думаешь… — она не отпускала, потянув бутылку на себя. — Одного только понять не могу: тебе совсем не жалко ни своего здоровья, ни меня? — от этих слов Юрий Ростиславович поморщился. — Да причём тут ты? — теперь потянул он. — Притом, что я, папа, как твоя дочь, не могу смотреть на это спокойно, — она снова потянула на себя, надеясь на этот раз таки одержать победу, но тщетно. — Если ты не думаешь о себе или обо мне, то подумай хотя бы о Юле. Сам же будешь краснеть, если внучка тебя в таком состоянии уличит… — Что ты ко мне прицепилась? Я — не алкоголик! — видимо, вспомнив в эту секунду, что за стенкой находится внучка, Холмогоров-старший тоже понизил голос: — Мне просто плохо и я хочу расслабиться, имею я на это право или нет?! — Способом «расслабиться» это было в первый день, а сейчас это уже просто запой, — последние слова она произнесла с нажимом. Пальцы уже побаливали от хватки, с которой она сжимала бутылку, норовя её забрать — и, когда силы кончились, Ира разжала пальцы. Сосуд остался в руках у отца. — Пап, ну я тебя по-человечески прошу: хватит. Хватит пить и гробить своё здоровье. Ну неужели ты не понимаешь, что я волнуюсь за тебя? Я вижу, что ты сам не можешь или не хочешь прекращать, подумай о нас всех, как мы должны на это реагировать!.. — Ира резко замолчала, почувствовав, как боль ударила по вискам. В последнее время, ей самой становилось всё хуже и хуже, и Ира понимала, что такими темпами необходимо будет обращаться к врачу, вот только сомневалась: к терапевту или к психиатру? В такой-то обстановке, с нынешними событиями, немудрено и свихнуться окончательно. И смех, и грех… Отец, заметив, как она прижала руку ко лбу, отставил бутылку в сторону. — Что с тобой? — Ничего, — уже почти шёпотом ответила она. — Тебе плохо? — Это пройдёт. — Давно у тебя проблемы с самочувствием? — этот вопрос прозвучал уже гораздо серьёзнее. — С тех самых пор, как ты пристрастился к бутылке, — съязвила в ответ Ира. Юрий Ростиславович в ответ на это лишь поджал губы, промолчав. — Пап, я серьёзно. Если ты не можешь бросить сам, скажи — я найду врача, мы придумаем что-то, справимся… У меня нет сил смотреть на то, как вы с Космосом оба себя травите, — её голос дрогнул. В этот самый момент, в дверь позвонили, но Ира не отреагировала, продолжив всё так же смотреть на отца. Юрий Ростиславович молчал, но по выражению его лица можно было заметить, что он уже чувствует свою вину. — Пойду, открою… — Пообещай мне, — преградила ему путь, не пропустив к выходу из гостиной. — Пообещай здесь и сейчас, что ты больше не будешь пить вот так, — молчание. — Пап… — Ладно, — чуть резче произнёс в ответ он. Вздохнул и добавил: — Я брошу, — и в эти слова хотелось верить. Ира поймала себя на мысли, что её не раз обманывали — Витя, Космос… Если ещё и отец её обманет, то кому тогда она вообще может доверять в этой жизни? — Я открою, — когда звонок в дверь повторился, она сама направилась в прихожую. Пчёлкина полагала, что за дверью окажется Даша, но на пороге стоял Витя. Держа в одной руке какие-то пакеты, второй мужчина нажал на дверной звонок, видимо, собираясь опять позвонить, как раз в ту секунду, когда она дважды провернула в замке ключ. Рука так и не нажала на кнопку, опустившись вниз. Он не иначе, как чувствовал. — Привет, — едва она открыла дверь, он первым поздоровался с ней, тут же проходя вовнутрь. — Давно ты стал заявляться в гости без предупреждения? — А мне разве нужно предупреждать, когда я хочу увидеть вас с Юлей? Захотел и приехал, — от такой наглости, она на секунду даже выпала из реальности. Однако, быстро возвратив себе контроль, сложила руки на груди и ответила: — С недавних пор, не мешало бы. Ну, знаешь, воспитанные люди, во всяком случае, именно так и поступают. — Как она? — пропустив её последние слова мимо ушей, Витя сбросил с себя пальто, повесив его на вешалку. После, обернувшись, разулся и подхватил пакеты, окинув Иру взглядом. — Ей уже лучше? — Температура спала, горло почти не болит, — конечно, она не могла не рассказать ему о том, что Юля заболела. Всё, что касалось их дочки, Ира не видела смысла утаивать от Вити. — Ты не ответил: сложно было позвонить? — А ты, что, кого-то прячешь от меня? — с иронией в голосе поинтересовался он, замерев напротив. — У тебя кто-то появился и ты переживаешь, что я собственноручно придушу его при встрече? — если и так, то правильно бы переживала. Потому что Витя не потерпит того, чтобы кто-нибудь приблизился к его жене или дочке. И что бы там Ира себе ни думала насчёт развода, как бы ни держалась серьёзно, для него они навсегда останутся его семьёй: и морально, и по документам. Для последнего, во всяком случае, он делает всё возможное. — В нашем с тобой союзе измены — это по твоей части. Хотя, ты мне практически никто, так что изменой свои отношения с другим мужчиной я не считаю, — она не знала, зачем сказала ему эти слова. Может, просто хотела хотя бы на несколько секунд стереть ту гадкую ухмылку с его лица. Витя, впрочем, не поверил. — Ох, Ириш, не умеешь ты врать. Я же знаю, что у тебя никого нет, — и знает он это не потому, что она врать не умеет, а потому, что он тщательно следит за её личной жизнью. В свои оба глаза и ещё парочки из охраны, которых Ира, к счастью Пчёлкина, не замечает у себя на «хвосте» при каждом выходе из дома. Не может же он, в самом деле, оставить свою семью без защиты: даже несмотря на то, что сейчас они живут не вместе, их безопасность для него превыше всего. — Ты всё ещё любишь меня, а сейчас просто пытаешься заставить приревновать. — Конечно, верь и дальше в свои иллюзии. Очень скоро нас разведут и тогда, быть может, они наконец рассеются в твоей голове, — ей надоело уже стоять с ним рядом в прихожей и переговариваться. К тому же, отец, показавшись из гостиной, поздоровался с Пчёлкиным. Пока они перекидывались друг с другом фразами, Ира, открыв дверь в комнату, оповестила о его приходе Юлю. Эта новость, кажется, в одну секунду подняла и иммунитет, и настроение. Юля, обрадованная приходом любимого папки, выскочила из комнаты и бросилась к нему, чтобы обнять. Ира смотрела на то, как Витя, опустив опять пакеты, подхватил дочку на руки, а Юля, обхватив его ручками за шею, светилась улыбкой — и от этой картины грудную клетку невольно заливало теплом. Но тепло это было кратковременным: при следующем взгляде Вити на неё, Ира почувствовала, как её полоснуло болью. — Мама хотела звонить, чтоб ты приехал, — проговорила Юля. У Иры от этих слов дочки уже открылся рот, чтобы возразить, но Витя, услышав их, усмехнулся. — Я прочёл ваши с мамой мысли и решил приехать. Ты рада, принцесса? — Очень! — в считанные секунды, девчушка позабыла о простуде и теперь выглядела как самый счастливый ребёнок в мире. — Ты будешь смотреть со мной мультики? — Буду, — согласился Пчёла. Юля от него никогда и ни в чём не знала отказа, вот и сейчас, он с лёгкостью дал своё согласие. К тому же, чем больше времени он проведёт с дочкой, тем больше будет и в компании Иры, а ему хотелось провести с ними обеими время. Потому что он скучал; и потому, что хотел таким образом напомнить о том периоде, когда им было хорошо и они жили все вместе. Однако, для Иры эта перспектива не была столь радужной. — Ну, вы тут пока сидите, а я в магазин схожу, — эти слова отца показались для Иры брошенным спасательным кругом. — Давай я схожу, — этим она хотела убить двух зайцев сразу: во-первых, избежать длительного времяпрепровождения с Витей, а во-вторых — проконтролировать, чтобы в квартиру не попала ни одна новая бутылка алкоголя. — Да нет, ты лучше останься. Юль, ты же хочешь, чтобы мама с папой вместе с тобой посмотрели мультики? — Пчёлкина-младшая активно закивала, а Ира в этот момент подумала о том, что, должно быть, отец специально так поступил. И хотя по его лицу нельзя было заметить ничего такого, но ей казалось, что он остался доволен таким поворотом событий. Выбор дочки пал на «Винни-Пуха», поэтому, к тому моменту, когда за отцом захлопнулась входная дверь квартиры, они втроём устроились на диване в гостиной перед телевизором. Юля сияла улыбкой, уже рассмотрев пакеты с подарками папки: новые мягкие игрушки, детские книжки со сказками и красивое розовое платьице, которое ей тут же захотелось примерить, но она всё же отложила его в сторону, отдав предпочтение тому, чтобы побыть с папой. Ира в который раз заметила, что, в присутствии Вити, Юля старается от него не отходить ни на шаг — то обнимает его за шею, то рассматривает выглядывающую из-под воротника рубашки золотую цепь, крутя плетение между пальчиков, то обхватывает своими ручонками его руку, будто желая убедиться, что так папка точно останется рядом и никуда не уйдёт. Сам Витя, чего уж греха таить, тоже выглядел привязанным к ней и, как Ире казалось, вовсе не хотел выпускать дочку из рук. Конечно, его любовь к Юле глупо было отрицать, она выражалась во всём: во взгляде, наполненном теплотой, когда он на неё смотрел; в его голосе, который менялся в интонации и просто становился таким же сладким, как сахарный сироп; и в этих подарках тоже была частичка его любви. Пчёла никогда ничего не жалел для дочки, покупая всё, что ему вздумается и что только может понравиться его принцессе. Он всегда называл её именно так и никак иначе — «принцесса». И хотя Ира говорила, что не стоит дочку так сильно баловать, выполняя беспрекословно каждую прихоть, Витя, казалось, её не слышал. Просто потому, что хотел, чтобы Юлино детство разительно отличалось от того, какое было когда-то у него самого. Ира старалась держать дистанцию рядом с ним — поначалу она облегчённо выдохнула, когда Юля устроилась между ними, посчитав, что так будет гораздо легче перенести этот просмотр мультфильма, однако, очень скоро почувствовала, как его рука, которую он закинул назад, за спинку дивана, легла возле её затылка. Решив проигнорировать это, глядя дальше в экран, уже спустя несколько секунд, ощутила прикосновение к своей шее: подушечка большого пальца лишь на секунду коснулась её кожи, принеся лёгкую щекотку, но ей показалось, что тело прошибло током. Вздрогнув, Ира метнула короткий предупредительный взгляд на Витю, сидящего справа от неё. Пчёла, тем не менее, выглядел совершенно невозмутимо. Он, будто самый настоящий актёр, продолжал смотреть в экран телевизора, делая вид, что его очень сильно увлекает просмотр мультфильма, а сам, в это же время, снова прикоснулся к ней — и на сей раз уже подольше задержал руку, скользнув пальцем к ключице. Сглотнув тяжёлый ком в горле, Ира повела плечом и хотела отстраниться, но, как раз в этот момент, Юля подняла голову вверх, глянув поочерёдно на родителей и сверкнув улыбкой. Она улыбнулась дочери и, когда малышка вновь вернула внимание экрану телевизора, повернула голову к Вите, одними губами произнеся: — Убери руку. Он её не услышал или сделал вид, что не услышал — скорее всего, второе, ведь понимал, что при дочке Ира точно будет сдерживать себя. Нравилось ли Вите происходящее? Очень. Он уже забыл, когда в последний раз мог прикоснуться к ней, и сейчас, наблюдая за тем, как на её лице постепенно проступает румянец, а в глазах начинают полыхать искорки, Пчёла ловил себя на мысли, что она будто оживает заново. Несмотря на её реакцию, которую она старалась не выражать здесь и сейчас, Витя был уверен, что ей нравятся его прикосновения. И он был уверен, что, за время их разрыва, к ней никто не прикасался так, как он — ему хотелось просто напомнить ей об этом. О том, что ни один мужчина не способен вызвать у неё такие эмоции. Осознавал ли он в этот момент то, насколько низко себя вёл, используя встречи с дочкой как прикрытие, чтобы поближе подобраться к своей почти бывшей супруге? Нет. Витя не считал этот поступок низким, потому что он хотел добиться воссоединения их семьи — и ради этой цели Пчёла был готов пойти на всё. А вот Ира, находясь сейчас рядом с ним, пыталась успокоиться, мысленно отсчитывая до десяти и раз за разом глубоко вдыхая и выдыхая. Когда его пальцы пробрались под ткань её домашней кофточки, почти что невесомо коснувшись плеча, её терпение лопнуло. Не будь здесь и сейчас рядом Юли, Ира, безо всякого зазрения совести, вывернула бы Вите эти пальцы в другую сторону, но пугать дочку она не хотела. Подорвавшись с места, женщина тут же заметила направленные на неё две пары глаз: Юля смотрела на неё недоумённо, а Витя — так, будто ничего не произошло и он вообще не понимает, почему она так резко вскочила. А Ира чувствовала себя мерзко. По тому месту, где он прикасался, бегали мурашки — хотелось пойти в ванную, закрыться там и смыть с себя всё это мочалкой, драить ею кожу до тех пор, пока та не покраснеет из-за раздражения. — Мам, ты куда? — Я сейчас вернусь, солнышко. Сделаю тебе ещё чай, — стараясь сделать голос как можно более непринуждённым, произнесла она в ответ, а затем направилась в сторону кухни. Уже там, прикрыв за собой дверь, почувствовала, как её выдержка начинает лететь к чертям. Хотелось схватить что-то потяжелее, вернуться и стукнуть его по яйцам, чтоб уж наверняка выбить из его головы всю эту дурь. Может, тогда он поймёт, насколько ей больно, и перестанет вести себя, как самая настоящая скотина? — Зараза, — сквозь зубы выругалась Ира, ставя чайник на плиту. Её изнутри всю колотило от негодования. Она не знала, сколько минут провела в одиночестве, однако, очень скоро услышала доносящиеся голоса из гостиной. Мультфильм успел закончиться и Юля захотела поиграть с папой. Витя отправил дочку в комнату, сказав, чтобы она принесла свои игрушки и они поиграют. По всей видимости, пока Юля выбирала, что именно захватить из своего плюшевого царства, развернувшегося у них в комнате, Пчёлкин, не теряя времени, направился на кухню. Увидев её, он прикрыл дверь и облокотился плечом о плитку на стене. — Ты специально меня избегаешь? — Ира в этот момент как раз снимала с огня вскипевший чайник. Услышав эти слова, она едва заметно вздрогнула, но, стараясь не подавать виду, ответила в тон его недовольству: — А ты, как я погляжу, не перестаёшь меня удивлять, — наливая кипяток в чашку и наблюдая за тем, как вода окрашивается в тёмный цвет чёрного чая. — Вот уж не думала, что ты опустишься до такого, — чего она добивалась этими словами? Может, хотела пристыдить его? Одновременно и да, и нет. Ира знала, что пытаться пристыдить Витю — это всё равно, что переливать из пустого в порожнее; результат будет нулевой. Поэтому, когда он приблизился, сжала ручку чайника покрепче. — Не советую меня трогать, иначе… — Иначе что? — перебил он. — Ты обольёшь меня кипятком? — с лёгким пренебрежением уточнил он. — Ты этого не сделаешь. Или ты хочешь, чтобы Юля напугалась? — чайник с громким стуком был оставлен обратно на плиту. — Не смей меня шантажировать нашей дочерью, — ещё чуть-чуть и Ире казалось, что она точно не сдержится и ударит его. Как бы ей ни хотелось, он просто выводил её из себя. — Шантажировать? Бог с тобой, даже не думал, — с сарказмом. — Я тебе уже говорил, что ты безумно красива, когда злишься? Тебе идёт румянец, — Ира прикрыла глаза, отсчитывая про себя до десяти. Он разговаривал с ней так, будто не было никакой измены. Будто они с Юлей, в самом деле, живут у её отца лишь только потому, что ему нужно помогать, а сам Витя при этом вернулся из очередной командировки — Ира смотрела на него и не понимала, как он так может? Потому что она сама так не могла. Воздуха стало не хватать: делая новый глубокий вдох, она не чувствовала, что насыщается кислородом. Казалось, его мало и ей нужно больше. В разы больше. — Или ты так покраснела не из-за злости? — эти слова он прошептал ей практически на ухо, одновременно коснувшись её талии. Последняя ниточка терпения, которая присутствовала в её душе, порвалась. Грязный намёк, брошенный ей прямо в лицо: он нагло позволял себе насмехаться над ней, глядя прямо в глаза — издевался, не иначе. Промелькнула всего доля секунды после того, как последнее слово слетело с его губ, и Ира замахнулась, уже готовая ударить его. В этот момент она позабыла обо всех своих рычагах, которые прежде сдерживали её, потому что в душе бурлила такая волна ярости, которую хотелось незамедлительно выплеснуть наружу. Витя среагировал молниеносно, на опережение: ухватив левой рукой её запястье, правой он прижал её ближе к себе и впился требовательным поцелуем в губы. Ира принялась бить его по плечу свободной рукой, вкладывая все свои силы в это сопротивление, но, вместо того, чтобы отстраниться от неё, Пчёла завёл её руку назад, желая обездвижить её, но сделать это было не так-то просто. Ира сейчас напоминала ему их схватку тогда, в машине, когда он пытался её удержать рядом с собой: вот только, если тогда она сдалась, то сейчас даже не планировала идти на уступки. Она вырывалась, пыталась снова и снова ударить его, даже чуть не заехала ему коленом по яйцам — Витя оценил то, насколько сильно она желает доказать ему, что ей плевать. Оценил, но не поверил, потому что её тело реагировало на него иначе. Он чувствовал, как её кожа становится гусиной от мурашек в том месте, где он прикасался к ней; чувствовал, как билось её сердце в груди, потому что больше, как ему казалось, он ни черта не слышал — это сердцебиение сливалось с его собственным бешеным пульсом и грохотало в ушах. А ещё — он был уверен, что ему не показалось — она вздрогнула, когда его кончик языка коснулся её нёба. И в этот момент, кажется, слегка обмякла в его руках, снизив попытки сопротивления. Впрочем, до этого все её удары по его плечу вызывали не боль, а лишь усмешку: он был готов к этому, зная, что Ира любит проявить характер. В какой-то момент, изловчившись, Ира сумела оттолкнуть его от себя и в ту же секунду по кухне прокатился громогласный звук пощёчины. Пчёла усмехнулся, накрыв ладонью полыхающую огнём щеку — она явно покраснела от удара. Может, на ней даже останется отпечаток её пальцев. — Пошёл вон, — всё ещё тяжело дыша, не то от негодования, не то от нехватки воздуха из-за поцелуя, произнесла Ира. — И больше не смей здесь появляться, ты меня понял?! С Юлей будешь видеться, когда я буду привозить её к твоим родителям… — Я буду видеться с ней когда захочу и где захочу, — уже серьёзно проговорил Витя. — Ультиматумы в отношении нашей дочери на меня не подействуют. — Выметайся! Сейчас же… — Не могу, я Юле пообещал с ней поиграть, — уже дойдя до двери, он остановился и, обернувшись, спросил: — Ты, кстати, присоединишься? Ира, схватив пластмассовый судочек со стола, метнула его в его сторону, но Пчёлкин успел скрыться раньше и тот, пролетев через кухню, упал на пол, врезавшись в стену.

***

В офисе фонда «Реставрация» царила весьма напряжённая атмосфера. Все четверо бригадиров, сидя в кабинете у Саши, находились в ожидании звонка — на кону стояли немалые деньги и ценный груз с оружием, переданный в Чечню. Мужчины практически не переговаривались между собой. Пчёла, сидя за столом, подперев подбородок руками, крутил между губ сигарету, упёршись взглядом в деревянную поверхность. В голове его сейчас билась мысль о грузе, который, по их подсчётам, уже давно должен был достичь своей цели, однако, звонка об этом всё никак не поступало. Выплюнув сигарету, он тихо спросил у сидящего рядом Белова: — Сколько? Саша, глянув на наручные часы, так же коротко ответил: — Двенадцать минут четвёртого. Что-то тут было не так. Витя никогда не был излишним паникёром, но каждая лишняя минута ожидания прибавляла ему волнения. Блондин прекрасно понимал, что на кону стоит немаленькая сумма — больше десяти миллионов. Представляя себе такую гору денег, он буквально ощущал, как во рту возникает ком, а сердцебиение усиливается. Несколько раз он подумывал уже сам набрать, но остальные его всё время останавливали, говоря, что стоит ещё немного подождать. Время тянулось густой и липкой резиной, но почему-то не приносило нужного результата. — Слышь, может, мы перепутали, а? В три часа ночи надо было? — С чего это? — возразил Саша. — Просто у нас Володя такой «спец» по связи. Валера, сидя напротив них, перезарядил пистолет и, держа его в правой руке, окинул друзей взглядом. — Издевается, бля буду, — и задержал взгляд на Космосе. Тот, после случившейся аварии, всё ещё находился в своих бинтах, но сегодня, учитывая серьёзность сделки, находился вместе с ними. Холмогоров, сидя за столом, поглаживал голову какой-то статуэтки, пытаясь, казалось бы, успокоиться таким образом. Сегодня он был самым молчаливым среди них, что ему до этого было отнюдь не свойственно. На самом деле, мысли Космоса были далеки от груза — он вновь и вновь возвращался ими к Даше и её словам. После того их разговора, прошло уже несколько дней, однако, она не передумала и не изменила своего решения. Они по-прежнему жили под одной крышей, вот только у Холмогорова складывалось ощущение, что она остаётся лишь только потому, что ему, после аварии, ещё необходим уход, а вешать такую заботу на Иру или Юрия Ростиславовича она считала не лучшим вариантом. Пчёла, уже не выдерживая, откинулся на спинку стула, шумно выдохнув. Это резкое движение привлекло взгляд Валеры, у которого в голове всплыл разговор с Ирой, случившийся пару дней назад, когда он, проезжая мимо, случайно увидел её на улице и решил подбросить до работы. Пока они ехали, он пытался построить с ней непринуждённую беседу, но видел, что подруга не в лучшем настроении. Только возле отделения, в котором она трудится, её будто прорвало.

— Не знаю, что мне делать, Валер… У меня ощущение, что этот ужас никогда не кончится, — Филу было непросто видеть её такой и понимать, насколько Ире плохо. Он знает её с детства и она для него — всё равно, что младшая сестрёнка, которую он готов оберегать от неприятностей, но как можно уберечь от тех, кто является самыми близкими людьми, причиняя боль? — Они будто сговорились и соревнуются между собой, кто мне больше дерьма подкинет! Пчёлкин вообще развёл целый спектакль, сначала на глазах у судьи, а потом и у отца, заявившись без предупреждения… Теперь постоянно приходится выслушивать речи о том, какой он хороший муж и что мне нужно подумать о нашей с ним семье, — будто она и не думала, честное слово!

Всё то время, что они жили вместе, она только о семье и думала. Она поставила его и Юлю на первое место, и что в итоге? Он за её спиной целый год крутил шашни с другой, а теперь, когда она решила подумать о себе, из неё делают какую-то бессовестную дрянь, которая рушит семью.

— Я больше не могу так, — тихо прошептала Ира, выплёскивая наружу все свои мысли. Тело била дрожь, но сил на то, чтобы разрыдаться как следует, не было. Внутри была такая пустота, что казалась в разы хуже любой истерики. — Не могу…

Они думают, что она железная? Думают, что ей по силам всё это терпеть?

Один прохода и покоя не даёт, всё время норовит как-то напомнить о себе и испортить настроение; второй — откровенно чихает на всех вокруг и садится за руль в невменяемом состоянии, едва не отправляясь на тот свет; а третий, просто как вишенка на торте — бухает, страдая из-за того, что его отправили на пенсию.

Видимо, они позабыли о том, что она тоже человек, что она не робот и у неё тоже могут закончиться силы.

— Ир, всё наладится, — Валера, как может, пытается её приободрить, поддержать. — Слышишь? Хочешь, я с ним поговорю? Ты ж знаешь, я умею вправлять мозги, — и как бы Филатову самому тяжело ни было, но подругу в беде он не бросит.

— Мне кажется, что я уже в это не верю… — в голосе Пчёлкиной — отчаяние. Такое, какое бывает у человека, когда он совсем не видит выхода из сложной ситуации, а то, что происходило у неё в жизни сейчас, лёгким не назовёшь.

Тем не менее, спустя несколько секунд, Ира заставляет себя перемениться, отложив неприятное в сторону.

— Ты извини, что я на тебя это всё вывалила так…

— Да перестань, — Валера не считает, что она сделала что-то неправильно; наоборот — он ведь сам затеял этот разговор и спросил у неё о том, как она. — Ты ж мне как сестрёнка младшая, я всегда готов тебя выслушать. Главное не раскисай и не опускай руки. У тебя, вон, Юлька подрастает, просто больше думай о ней, а не о них.

— Если бы её не было, я бы вообще свихнулась уже, — ради дочки Ира и живёт уже несколько месяцев, она одна у неё осталась светлым лучиком, который не расстраивает и не причиняет боли. — Иногда думаю: может, бросить вообще всё к чертям? Оставить их и пускай живут, как хотят, а самой собрать вещи, забрать её и уехать отсюда, — услышав эти слова, Валера невольно напрягся.

— Куда уехать?

— А плевать. Куда глаза глядят…

— Ир, не дури, — эта идея, учитывая её нынешнее моральное состояние, казалась Филу, мягко говоря, неподходящей. — Пчёла тебя везде найдёт, если захочет — всех собак в Москве спустит.

С этим, конечно, трудно было поспорить. Витя, узнай, что Ира с Юлей тайком от него уехали в неизвестном направлении, уж точно не стал бы сидеть на попе ровно, сложа руки. А уж найдя их, явно устроил бы немалую взбучку, посадив под круглосуточную охрану.

Впрочем, эта охрана даже сейчас продолжала за ней наблюдать, хотя она этого не замечала.

— Ладно, Валер, пойду я. Спасибо, что подвёз и за то, что выслушал — тоже спасибо. Томке и Филиппычу привет от меня передай, — она попыталась улыбнуться, но получилось как-то грустно.

Ира уже не помнит, когда в последний раз по-настоящему улыбалась от счастья и веселья.

— Передам. Ты в гости к нам заскакивай с Юлькой, мы вам всегда рады.

— Обязательно, — поцеловав друга на прощание в щёку, Ира открыла дверцу машины и вышла на улицу.

Валера, оставшись в салоне, не сразу стал уезжать — провожая взглядом подругу, с минуту ещё сидел неподвижно, лишь тарабаня пальцами по рулю и размышляя о сложившейся ситуации. Фил всегда был тем, кто сохранял нейтралитет, но здесь и сейчас придерживаться такого правила было максимально сложно. Слушая Иру, брюнет невольно испытывал желание отвесить тумаков троице мужчин, которая довела её до подобного состояния, однако, бросаться с кулаками без разбору он не любил. Тут нужно было действовать иначе — нужно было разговаривать. И если уж с Юрием Ростиславовичем он навряд ли пересечётся в ближайшее время, то, что касается Космоса и Вити, тут всё гораздо легче.

Из воспоминания Филатова выдернул телефонный звонок. Пчёла с Белым сразу ринулись к телефону — и Саня успел первым ухватить трубку, прислонив её к уху. — Алло, да? — все трое на пару секунд задержали дыхание. — Да, — по лицу Сани сложно было предугадать, что именно там ему говорят по телефону. Валера заметил, что Витя неотрывно наблюдал за другом, и на лице его был напряжён каждый мускул. Наконец, Белов положил трубку и на лице его промелькнула усмешка. — Сука. — Чё такое? — спросил Пчёла, проводив взглядом фигуру Белова, направившегося к дивану возле окна. — Всё нормально, — плюхнувшись на диван, главарь Бригады добавил: — Завтра заказчики примут груз. Напряжение спало в ту же секунду. Пчёла, подорвавшись с места, выкрикнул «Yes!» — Валера, сидящий напротив, лишь коротко усмехнулся. Космос, сидя за столом, всё так же продолжал молчать, наградив Белова коротким взглядом. — Мама родная, мы сделали это! — Сплюнь, сплюнь. Позвони Вахе, пускай вылетает на Родину и контролирует встречу. Дай Самца, — пачка перелетела через весь кабинет в руки Саше. …— Пчёл, можно тебя на два слова? — когда они уже собирались разъезжаться по домам, выйдя из офиса на улицу, к машинам и ожидавшей их охране, Валера подозвал к себе Витю. — Да? — друг выглядел радостным, учитывая тот факт, что сейчас всё шло как по маслу. — Чё такое, Фил? — Разговор есть, — Валера заметил вопросительный взгляд Сани, направленный в их сторону, и махнул рукой, давая понять, что он может ехать. Белый, сев в машину вместе с Максом, направился восвояси. Один из охранников помогал Космосу усесться на заднее сидение машины. — Скажи мне, ты Ирку любишь? — этот вопрос, заданный Валерой, был не тем, что Витя ожидал услышать. Пчёла полагал, что друг захочет поговорить о чём-то другом. — И давай только без увиливаний, начистоту. — Фил, дурацкий вопрос у тебя. — Дурацкий он или нет, речь не о том. Я у тебя ответ спросил, — Валера хотел услышать правду. И Пчёла, глядя ему прямо в глаза, ответил: — Люблю. И на кой хрен ты у меня об этом спрашиваешь? Чё, в душу залезть охота? Морали почитать? — настроение Пчёлы стремительно стало портиться. Он не любил, когда кто-то начинал диктовать ему правила. Своей судьбой он привык распоряжаться сам, максимум, что мог — это спросить совета, но сейчас был не тот случай. — Все мои морали ты уже наизусть должен был выучить, — Валере не охота огорчать своего брата, но кое-что он ему всё-таки должен сказать: — Не надо было штаны свои снимать и в койку тащить кого попало, Пчёл. Уж извиняй, но в этой ситуации Ирка права и имеет полное право на тебя злиться. Мой тебе совет: если хочешь вернуть её, то не усугубляй ситуацию, — Фил надеялся, что Витя услышит его и правильно поймёт. — То есть, ты мне предлагаешь сидеть тихо и смотреть, как всё рушится? — Я тебе предлагаю вспомнить, что она нам всем не чужая. И ей сейчас нелегко, — Валера понизил голос и продолжил: — Ты же видишь, чё творится: Кос с коксом своим чуть не угробил себя, батя её бухает, а вдобавок ко всему ты фокусы чудишь и нервы ей треплешь, — об этой стороне медали он, если честно, не задумывался. Метнув взгляд в сторону, Пчёлкин заметил Жданову, которая в этот момент выходила из офиса Кривицкого напротив. Настроение стало ещё хуже. Валера, похоже, тоже заметил её, но что-либо говорить о ней не стал; лишь, вздохнув, хлопнул его по плечу и добавил: — В общем, так, Пчёл: ты мне хоть и брат, но считай, что я тебя предупредил. Хорош играть на Иркиных нервах, добром для тебя это не кончится. — Фил, спасибо, конечно, за заботу, но со своей женой я как-нибудь сам разберусь. Езжай к своим, — коротко ответил Пчёла. Валера только покачал головой, но протянул ему руку для рукопожатия и Витя, не задумываясь, вложил свою ладонь в его, сжав на мгновение пальцы. — Смотри, как бы ты не пожалел. — Без обид, Тео, но в таких делах советчики не нужны. Я это теперь стопроцентно знаю, — и, кто бы и что ему ни говорил, но Пчёла не собирается отступать. — А насчёт бати её, ты молодец, что подметил. Есть у меня одна мысля, как помочь старику, — и один знакомый, с которым можно просто поговорить, чтобы устроить Юрию Ростиславовичу небольшую должность в одном из университетов. Без бешеных нагрузок и кучи часов, само собой, но даже малого взаимодействия, возможно, хватит, чтобы тот взял себя в руки и почувствовал ещё нужным другим. — Бывай, брат. — Бывай, — ответил Валера и проводил задумчивым взглядом фигуру товарища, направившегося в сторону чёрного «Мерседеса». Внутреннее чутьё подсказывало брюнету, что друг навряд ли прислушался к нему. То ли ещё будет впереди…