Зависимые

В аэропорту «Шереметьево» было полно народу: улетающие и прилетающие, а так же провожающие и встречающие их люди — Ире казалось, что во всём этом коконе голосов она вот-вот сойдёт с ума. Где-то в стороне то и дело раздавались чьи-то радостные выкрики, детский смех и детский плач, обрывки каких-то разговоров по телефону. В этот момент, стоя возле окна и глядя на взлётную полосу, она хотела зажать уши, закрыть глаза и просто забыться. Сделать вид, будто всё это — не с ней, и ей никуда не нужно лететь; выйти из здания, поймать такси и уехать на Профсоюзную, к отцу и дочке. Несмотря на то, что их вызвались проводить, она отказалась — её сердце попросту не выдержало бы, если бы среди этих детей в аэропорту, чьи лица заливаются слезами, было Юлино. От одной только мысли, что неизвестно сколько времени она пробудет вдали от своей дочери, внутренности скручивало тугим и неприятным узлом, а в горле появлялся ком. При всём этом, Ира невольно думала о том, что она, наверное, плохая мать: какая женщина оставила бы своего ребёнка на неопределённый срок, уехав заграницу? И всё же, здравый смысл твердил ей, что она едет далеко не на отдых, да и Юля, как ни крути, остаётся на попечении родных дедушек и бабушки, а так же Филатовых, которые заверили, что присмотрят за малышкой и явно не раз заберут её к себе с ночёвкой. Да и с Филей Пчёлкиной-младшей будет однозначно веселее, чем в чужой стране, глядя на маму, которая, скорее всего, безвылазно будет торчать в больничной палате, и на отца, который будет находиться рядом с ней. — Ты как? — Витя, остановившись рядом с ней, взглянул на неё, и в его взгляде она опять увидела то, что пугало её. Волнение, смешанное с чем-то таким, чему она не могла подобрать определения, хотя голос его был бодрым — он явно пытался не показывать ей собственных опасений. — Может, хочешь присесть? — Насижусь ещё, — тихо ответила Ира, а затем снова перевела взгляд на взлётную полосу. Там, вдалеке от «Шереметьево», за горизонтом уже поднялось солнце, и безоблачное небо приковывало к себе взгляд синевой. Проследив за её взглядом, блондин тоже глянул наверх. — Погода сегодня хорошая, — вдруг произнесла она, нарушив молчание, говоря даже не ему напрямую, а так, просто. Стоя сейчас возле окна в «Шереметьево», глядя на эту взлётную полосу и небо, Ира вдруг поняла, как много раньше не ценила. Простые ведь мелочи жизни — безоблачная синева, тёплое солнышко, новый день, пение птиц, спокойствие… И уверенность в том, что завтра наступит. Раньше, ещё каких-то пару лет назад, она была уверена, что ей всё ни почём, что впереди её ждёт длинная и счастливая жизнь с человеком, которого она любит и который любит её. Она была в этом так уверена, что слепо верила и просто жила, не оглядываясь на знаки, которые мелькали вокруг. А Бог, наверное, решил посмеяться над ней, поэтому забрал всё. Сначала — счастливую жизнь с Витей, а теперь может забрать просто жизнь — и что тогда? Что после неё останется? Дочь. Юля, которая стала смыслом жизни для Иры за последние три года. Но, если бы её не было, то не осталось бы ничего — вся её работа, как ни крути, не сделала бы доброй памяти после; там незаменимых людей нет. Она больше не заводила разговоров о смерти — не хотела, чтобы Витя опять раздражался. Или, что ещё хуже — жалел её и говорил о том, что всё будет хорошо. Ира не знала, чего ей ждать, поэтому, пытаясь верить в лучшее, внутренне всё равно готовила себя к худшему. В голове проносились слова Якова Моисеевича, сказанные им перед выпиской.

— Германия, конечно, это хорошо — там, не спорю, есть специализированная клиника; но они не дадут никаких гарантий и, поверьте, что там, что здесь, вас ждала бы одна и та же программа, с подготовительным курсом химиотерапии и операцией, с последующей реабилитацией.

Что, если необходимого донора не найдут? Что, если во время операции что-то пойдёт не так? Что, если клетки не приживутся? Ведь гарантий, в самом деле, у неё нет, а те деньги, которые Витя оплатит, могут попросту не помочь ей. И что тогда? Пчёлкин будет вдвойне винить себя за то, что «ускорил» её смерть? Хотя он же не силком сейчас её тащит — она сама согласилась. Поднимаясь по трапу самолёта, она пыталась отключить все свои мысли, но получалось плохо. Улыбчивая бортпроводница, встретившая их наверху, посмотрев на билеты, проводила к местам. К тому моменту, когда Ира опустилась на своё сидение возле иллюминатора, уже успела узнать, что время перелёта, в целом, будет составлять четыре с половиной часа. Не так уж и много, но и немало, если учесть, что всё это время она будет находиться рядом с Витей фактически наедине. Пчёлкин, выбирая билеты, отдал предпочтение, по его словам, максимальному комфорту, поэтому их места были некой уединённой территорией, где удобные и широкие кресла легко откидывались, принимая форму кровати — когда бортпроводница об этом заикнулась, Ира тут же заверила, что совершенно не хочет спать, несмотря на то, что в течении предыдущей ночи ей почти не удалось сомкнуть глаз. — Может, хочешь что-нибудь поесть? — Витя, опустившись на соседнее кресло, посмотрел на неё, задав этот вопрос. — Я не голодна, спасибо, — Ира покачала головой и отвернулась к окошку, пытаясь успокоить внезапно нахлынувшую тревогу внутри. При этом, от неё не укрылось то, что Витя, сидя рядом, поджал губы, явно будучи недовольным таким ответом — она с самого утра не запихнула в себя даже малейшей крошки. Тем не менее, настаивать он не стал. Пока проводили инструктаж по технике безопасности перед взлётом и бортпроводники проверяли, все ли пассажиры пристегнули ремни, Ира отсчитывала последние секунды пребывания в Москве. Боялась ли она этой поездки? Безумно. На кону, можно сказать, стояла её жизнь. Пчёла, будто почувствовав её не озвученные мысли, повисшие напряжением в воздухе, бросил на неё ещё один взгляд. Самолёт стал плавно двигаться по взлётной полосе — Ира прикрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох. Пути назад уже не было. Когда шасси оторвались от земли, она откинулась на спинку кресла, прижатая давлением. Самолёт стремительно набирал высоту, взмывая в вечернее небо — вот, уже очертания аэропорта стали небольшим кругом, похожим по размеру на школьный стадион. — Всё будет хорошо, — эти слова, озвученные внезапно Витей, привлекли её внимание. Ира повернула голову, посмотрев в голубые глаза напротив. А в следующую секунду почувствовала, как его пальцы сжали её собственные в ответ — оказывается, когда самолёт взлетел, она ухватилась не за быльце кресла, а за его руку, даже не заметив этого. Слабо кивнув, Ира прикрыла глаза и откинулась на кресло, попытавшись расслабиться. Пальцы разжались — по коже, где ощущалось его тепло, пробежался холодок. Дело было не только в предстоящей операции с реабилитацией. Ира понимала, что точно не знает, когда вернётся в Москву — может, на всё уйдёт несколько недель, а в худшем случае — ещё больше. Одно дело — быть с ним дома, зная, что есть ещё Юля, отец, Фил с Томой, Егор и даже Космос; а совсем другое — в чужой стране, где не будет рядом никого, кроме Пчёлкина. «Господи, дай мне просто сил пережить это всё» — пронеслось у неё в голове.

***

Едва их самолёт приземлился в Берлин-Тегель, тревога, ненадолго испарившаяся во время перелёта, снова дала о себе знать. Забирая вещи с конвейера, Ира хотела было взять свою сумку, но Витя ловко опередил её и сам ухватился за багаж. — Давай договоримся, что тяжести ты не таскаешь, ладно? — в голосе Пчёлкина при этом не было упрёка, лишь тень очень настоятельной просьбы. Ире одновременно подобный жест был и приятным, и не очень. С одной стороны, он, как мужчина, явно пытался взять на себя «тяжкую ношу», но с другой — это что ж получается, она теперь ничего не может сделать сама? Покинув здание аэропорта, Пчёлкина будто попала в параллельный мир. На улице отовсюду звучали обрывки фраз — и все они были на немецком. Ира, хоть и учила его в школе, но, признаться честно, особых успехов не добилась, поэтому в первые мгновения почувствовала себя двояко. А вот Витя, надо отдать ему должное, сориентировался чётко и быстро сумел объяснить сначала таксисту, а затем на ресепшене в гостинице, что им необходимо. Когда приветливая женщина отдала им ключ от номера, Ира, идя следом за Витей, думала только о том, что сейчас, приняв душ и переодевшись, им предстоит отправиться в больницу. Однако, как только они оказались в номере, мысль о больнице ненадолго вытеснил шок от того, в каких условиях она оказалась. Витя был не из тех, кто любил экономию, поэтому снял номер люкс, включающий в себя две комнаты — спальню и гостиную; так же был свой санузел: умывальник, туалет и душевая кабина; из мебели здесь были двуспальная кровать, шкаф, стол, стулья, диван и парочка кресел. В гостиной, само собой, располагались ещё телевизор и мини-бар — к последнему, впрочем, Ира не думала поначалу и притрагиваться, пока не увидела прохладную минералку в дверцах. Отказать себе в паре глотков воды, при той жаре, что преследовала её, было просто нереально. Витя, похоже, заметив это, взял в руки пульт и включил кондиционер, чтобы в номере стало ощутимо прохладнее. — Не слишком большие апартаменты? — В самый раз. Если уж ты не стала есть в самолёте, может, закажем что-нибудь сейчас в номер? — Не уверена, что здешнее меню будет рассчитано на меня, — Ира, в последние месяцы, старалась соблюдать диету, следуя рекомендациям врача. Витя, однако, покачал головой. — Не переживай, я закажу то, что тебе можно. — Мне всё равно, — Ира пожала плечами и, подойдя к шкафу, открыла его — внутри было два халата на вешалках. — Я в душ, — с этими словами, прихватив один халат, она отправилась к входной двери, рядом с которой была ещё одна — ванная комната явно располагалась там. Пчёлкин, вздохнув, только проводил её взглядом, но говорить ничего не стал. Её «мне всё равно» на мгновение больно кольнуло внутри, но он попытался не акцентировать на этом внимание. Потянувшись к телефону на столике, Витя позвонил на ресепшен — к тому моменту, когда Ира вышла из ванной, облачённая в белый халат и с завязанными в пучок волосами, её ждал уже готовый завтрак. Или, скорее, обед — настенные часы показывали половину первого. — Тебе нужно поесть, — Витя кивнул ей на блюда. Ира с сомнением окинула взором тарелку овощного супа, тушёное мясо, капусту и травяной чай. — Ты думаешь, я одна столько съем? — у неё, конечно, в последнее время аппетит немного улучшился, но не до такой степени. Пчёла пожал плечами. — Что не съешь, то потом уберут. Садись. Ира, вздохнув, опустилась на кресло напротив него. Её выбор пал на овощной суп, который оказался довольно вкусным. Ели они молча, хотя ей всё время казалось, что Витя, поглядывая на неё, порывается что-то сказать. Тем не менее, Пчёлкина предпочитала делать вид, что не замечает этого: ей не хотелось снова выслушивать пламенную речь о том, что он всё сделает, дабы ей помогло это лечение. Словами никак не помочь делу, нужно было отправляться в клинику. После трапезы, когда Витя отправился в душ, она, переодевшись, принялась ждать. В итоге, в половине второго они уже выходили из номера, вместе с её вещами. Внизу их ждало такси — Пчёлкин назвал водителю адрес клиники и тот сразу вдавил педаль газа. Ира же, устроившись на заднем сиденье, молча смотрела на мелькающих мимо немцев, здания и деревья. С виду Берлин казался не менее суетливым, чем Москва, но всё же был ей чужим. Хотелось домой, но до дома нужно было дожить — причём, в прямом смысле этих слов.

***

Когда Ира соглашалась на поездку в Германию, то она понимала, что её будут ждать непростые дни. Да что уж там — недели. Её лечащий врач — доктор Вильям Беккер — был ведущим специалистом клиники в области лейкемии и, к счастью Иры, хорошо общался не только на немецком, но и на английском языке — его она знала куда лучше. С того самого момента, как она впервые переступила порог медучреждения, он сразу рассказал ей обо всём, что предстоит. Сперва, в течении недели, длился курс подготовительной химиотерапии. Это был ад: ей казалось, что все её рецепторы стали реагировать острее, и любой, даже самый невинный запах, буквально заставлял её выворачиваться наружу. Её тошнило от всего: от кофе, которым пахло в коридоре; от медикаментов, которыми пахли медсёстры; и от вида капельниц, которые были подсоединены к её руке с помощью специального катетера. В те минуты, когда ей было плохо настолько, что без тазика она никак не обходилась, рядом был Витя — он был рядом постоянно, но в моменты собственной слабости её это тяготило. — Ты не мог бы выйти? — как-то раз, после очередной рвоты, она бросила на него ослабленный взгляд. У Иры было такое чувство, будто неведомая ей сила сжимает все внутренности и давит, давит, заставляя её хрипеть, склонившись над тазиком. Ей и так было унизительно, что медсёстры, заходившие к ней, звали санитаров, дабы те убрали и принесли на смену чистый, а блевать при Вите было ещё хуже. — И оставить тебя одну? — он, сидя рядом с ней на стуле, даже не сдвинулся с места. — А тебе, значит, нравиться сидеть и смотреть, как я мучаюсь? — парировала она в ответ. Пчёлкин, глядя на неё, только поджал губы. — Не неси чепуху. Или ты меня стесняешься? — в его тоне на миг проскользнула детская поддёвка. Мол, «я тебя видел уже во многих состояниях, что сейчас-то изменится?» К концу недели подготовительной химиотерапии Ира уже радовалась, что скоро весь этот ужас закончится, но, увы, нет. Доктор Беккер, посмотрев её анализы, вынес вердикт, что её организм ещё не готов к пересадке — химиотерапию продлили ещё на три дня. Три дня в обнимку с тазиком — вот, как их назвала бы Ира, но деваться было некуда: ни доктор, ни Пчёлкин не позволили бы ей забить на эту рекомендацию. А к концу третьего дня у неё резко поднялась температура — и хотя доктор Беккер сообщил, что они уже нашли необходимого донора, это стало ещё одним предостережением для операции. Дав указания медсестре, доктор Беккер заверил Иру соблюдать постельный режим до улучшения и удалился. Ей же, глядя ему вслед, хотелось сказать, что она и так безвылазно торчит в четырёх стенах, не покидая отделение. Единственное место, куда она выходила из палаты — туалет, и то, он находился буквально напротив её дверей; думая об этом, она невольно задумалась: Космос испытывал то же самое? Или испытывает ли то же самое сейчас? Вряд ли — их с братом болячки сильно отличались друг от друга; его, во всяком случае, явно не выворачивает каждый день от рвоты, потому как организм не пичкают химией. Витя тогда, наверное, впервые за полторы недели, отлучился от неё дольше, чем на короткие десять-пятнадцать минут. Обычно, он мог максимум отвлечься на разговор с доктором Беккером или созвониться по телефону с кем-то из Москвы. Даже выйдя из палаты, чтобы не мешать ей, он останавливался у окна в коридоре, глядя на неё через стекло — Иру это одновременно и раздражало, и трогало. Противоречивые эмоции и чувства переполняли её изнутри, но о них она предпочитала не думать. А в тот вечер его реально не было, по меньшей мере, часа полтора, а то и два. Прежде чем уйти, он предупредил её, что ненадолго отлучится — Ире даже интересно стало: неужели ему надоело сидеть рядом с ней с утра и до вечера? Впрочем, когда он вернулся, она поняла причину его отлучки, стоило Вите просто протянуть ей длинную красную бархатную коробочку. — Что это? — Открой, посмотри, — он пожал плечами. И она открыла. Её взору предстала золотая цепочка с тонким плетением — та блестела в закатных лучах солнца, падающих сквозь оконное стекло, а внизу болтался небольшой кулон в виде женщины, держащей в руке две чаши весов. — Это мне? Пчёлкин, услышав вопрос, кивнул. — Я её увидел и сразу подумал о тебе. Весы Фемиды, богини правосудия. — Символично, хотя на богиню я сейчас меньше всего смахиваю, — с её губ сорвался тихий, невесёлый смешок. Серьёзно, богиня? С бледным лицом, мешками под глазами, с почти что непрекращающейся рвотой и температурой под сорок. Возможно, будь у неё настроение получше, она бы пошутила о том, что у Вити вкус или зрение испортилось, но сейчас шутить ей больше не хотелось. Да и Пчёла, услышав эти слова, поджал губы — у него было своё мнение, которое явно не совпадало с её. — Я хотел сделать для тебя что-то приятное. — Спасибо, — как можно более сухо произнесла Ира. — Но не стоило тратиться. — Если тебе не нравится, можешь выбросить, — эти слова, внезапно прозвучавшие в палате, задели. Витя, хоть и произнёс эту фразу будничным тоном, в глубине души не хотел, чтобы его подарок оказался в мусорном ведре; ведь, когда только выбирал его и наткнулся на данный вариант, то подумал, что это явно подходящая вещица. Что-то вроде талисмана на удачу перед операцией. Вздохнув, блондин добавил: — Она теперь твоя.

Я тебе стал чужим, и слова как ножи, Только сердце как хрусталь;

А может, это был я — тот, кто вырубил пробки? Может, это был я — тот, кто выкрутил краны? Жить в картонной коробке, нам с тобой в одной лодке Не переплыть океаны…

Вошедшая медсестра прервала их разговор, заявив, что Ире нужно на процедуры — впервые за всё время у неё появилась перспектива куда-то выйти из палаты. Поначалу Пчёлкина обрадовалась, пока не увидела, что медсестра, открыв двери, завезла в палату инвалидное кресло. Обычное инвалидное кресло, на которых развозили по отделению стариков, поскольку у тех не хватало сил передвигаться самостоятельно. — Я в него не сяду, — Ира, глядя на медсестру, покачала головой. — Thanks, I don't need it. Но медсестра, глядя на неё, только подвезла кресло ещё ближе к кровати, и настойчиво произнесла: — Setzen Sie sich und ich begleite Sie zum Eingriff. — Ир, — Витя вмешался, обратив на себя её внимание. — Я не сяду в это кресло, — глядя на эти колёса по бокам, у Иры внутри отчётливо поднималась буря. Нет. Нет, нет и ещё раз — нет. Она не инвалид и не старуха какая-то, чтоб её возили, будто беспомощную; она вполне себе может сама передвигаться. Хватит с неё того, что на неё смотрят так, будто она уже живая покойница. Чёрта с два. Эта медсестра на вид — фактически её ровесница! Ире даже хотелось спросить: сколько ей? Лет двадцать пять? Сама бы она села в это инвалидное кресло? Тогда Пчёлкин перевёл взгляд на медсестру: — Entschuldigung, könnten Sie vor der Tür warten? — медсестра, бросив ещё один короткий взгляд на Иру, всё же кивнула и вышла. И в её глазах при этом была такая чёртовая жалость, что у Пчёлкиной внутри всё только ещё больше распалилось. Едва за ней закрылась дверь, Витя сократил между ними расстояние. — Чего ты заупрямилась? — Я сама могу дойти, мне не нужно это чёртово кресло, — медленно, но отчётливо произнесла она. Как он не понимает? Она и так чувствует себя уязвимой и слабой, а это — это последняя капля. Какого чёрта вообще происходит? У неё не переломаны ноги, она может ходить сама. — Это для твоего же комфорта… — Для моего комфорта будет лучше, если я сама дойду. Я не инвалид, понятно? — последние слова она задала более резким тоном. Таким, что Пчёла понял: споры по этому поводу бессмысленны, поэтому просто кивнул. — Ладно. Тогда иди, — с этими словами он, взявшись за ручки кресла, вывез его из палаты. Извинился перед медсестрой и заверил, что кресло им не понадобится. Ира, выйдя из палаты, поинтересовалась, куда идти, и её повели прямо по коридору. Витя остался у дверей и, уходя, она не захотела оборачиваться, а когда вернулась, то его уже не было. Зато на тумбочке, рядом с чехлом, в котором всё ещё лежала цепочка, был белый лист, свёрнутый вдвое. Ира, честно говоря, поначалу удивилась, когда, развернув его, увидела Витин почерк. Он никогда не писал ей ничего больше пары фраз, в основном предпочитая проговаривать всё вслух, но здесь, похоже, постарался. От тех строчек, что входили в послание, внутри защемило. «Говорят, Фемида — богиня правосудия, которая всегда и всем воздаст по заслугам. Я раньше считал, что правосудие, карма или, как ещё говорят, справедливость — это всего лишь набор букв, а закон — просто свод правил, которые можно с лёгкостью обойти, если знать как. Но, видимо, кто-то сказал правду, что рано или поздно за всё наступает своя расплата. Если Фемида честно измеряет на весах степень злодеяния и искупления за него, то что ещё должно произойти, чтобы ты простила меня? Я уже не говорю о том, чтобы вернулась — потому что понимаю, что это, наверное, нереально; моя ошибка причинила тебе немало боли. С того момента, как ты ушла от меня, моя жизнь будто потеряла это равновесие. Каждый день стал расплатой — и я плачу по счетам, надеясь, что однажды всё это просто обретёт какой-то смысл. Ты говоришь о деньгах; о том, что не нужно их тратить на это лечение, считая его бессмысленным (даже в Германию ты согласилась поехать только после того, как я пообещал оставить тебя в покое). Но правда в том, что вся моя жизнь не будет иметь никакого смысла, если в ней не будет тебя. И хоть ты запретила мне это говорить вслух, но я напишу. Я тебя люблю, Ир. Надеюсь, когда-то ты сможешь меня простить. Твой В. Пчёлкин.» Что-то внутри неё в этот момент дрогнуло — позже она убедит себя в том, что стала просто какой-то чересчур сентиментальной. Но, конечно же, правды это всё равно не изменит: те написанные им слова будто пробились сквозь слой кожи и тканей, проникли в самое сердце, коснувшись пореза, оставленного его изменой. А потом она моргнула — и на лист упала прозрачная капля, приземлившись прямо на слово «Твой».

А мы с тобой теперь никто, А помнишь, раньше был ток! А может, это был TikTok? А может, это был Бог, а ты меня — в блок!

У неё рука не поднялась выбросить записку и цепочку. Поэтому, открыв тумбочку, она просто положила их на полку и захлопнула дверцу. А затем, сев на кровать, попыталась успокоиться и не зареветь ещё больше. День «икс» настал спустя двое суток, когда её температура, наконец-то, опустилась до тридцати шести. Доктор Беккер, проводя утренний обход, подметил это и сообщил, что затягивать с операцией больше не имеет смысла — необходимо проводить её уже сегодня, пока состояние её иммунитета позволяет это. Ира, хоть и была ослаблена, чувствовала себя, в целом, хорошо, а когда услышала об операции, попыталась настроить себя на позитивный лад. Собственно, этот позитив увеличился, наверное, во сто крат, когда Витя, связавшись с Москвой на проводе, попросил Тому дать Юле трубку. Что ещё может быть сильнее, чем тоненький голосок дочки, которая сказала, что скучает по ней? Она понимала, зачем он это сделал: чтобы у неё появился стимул окончательно отбросить любой страх. И, в некотором роде, у Вити получилось воплотить свой замысел в жизнь. К десяти утра в её палату завезли специальную каталку, на которой её должны были отправить прямиком в операционную. Витя, всё ещё пребывавший рядом, уже не твердил, что всё будет хорошо; он, наоборот, казался слишком уж молчаливым после той записки, оставленной рядом с кулоном. — Ну, я поехала… — Ира, поднявшись с кровати, уже хотела было шагнуть к каталке, но Витя, смотревший на неё, вдруг поддался вперёд — на секунду она вздрогнула, а потом очутилась в его объятьях. Крепких и тёплых. От него, как всегда, пахло мятой и хвоей — Пчёлкина зажмурилась на секунду, почувствовав, как в горле появился ком, а в носу защипало. Чёрт побери, почему у неё сейчас ощущение, будто они прощаются на всякий случай? На тот случай, если… — Пусти… — тихо прошептала Ира, хотя всё её нутро на самом деле вовсе не хотело, чтоб он отпускал. Ей хотелось спрятаться, прижавшись к нему крепче; хотелось почувствовать себя защищённой; хотелось проснуться и понять, что всё это — только страшный и жуткий сон, тянущийся уже очень долгое время. Хотелось, чтоб не было ни его измены, ни её рака, но всё это было. — Вить… отпусти, меня ждут, — только после того, как она сама на мгновение обняла его в ответ, Пчёла разжал собственные руки, грустно усмехнувшись. Будто только что запретил себе показывать собственные переживания, чтоб её лишний раз не напугать, поэтому произнёс: — Иди, увидимся после операции. Тебе придётся меня ещё потерпеть на реабилитации, — вторая фраза уколола вдвойне. Ира подумала, что Витя тем самым хотел сказать, что будет рядом, но в её голове почему-то пронеслась их договорённость. После реабилитации они вернутся в Москву и там у них всё закончится. Спустя десять минут она лежала на холодной металлической кушетке, обтянутой простынёй цвета растаявшего льда. Воздух был стерильный до звона — с запахом спирта, хлорки и чего-то металлического. Под потолком гудели лампы, ослепительно белые, будто солнце, которое решило светить только сюда, в этот кусочек мира. Она медленно дышала — каждый вдох отдавался в грудной клетке тяжёлым звоном. Рядом — шорохи, голоса на немецком, шуршание перчаток. Медсестра что-то проверяла, наклоняясь над капельницей, и улыбнулась ей — машинально, по-европейски вежливо, не зная, кто перед ней лежит. Скольких пациентов она видела уже в этой операционной? Наверное, и не счесть — каждый день по несколько операций, как минимум. Зачем ей запоминать их имена, их внешность? Как ни крути, а половина из тех, кто лежал здесь, потом уже никуда не уходил, и их имена быстро стирались из памяти, отправляясь историями в архив. Теперь разве что пыльные полки какого-нибудь полуподвального помещения хранят память о тех, кто отправился на тот свет. Это лечение, своего рода, при всём уважении к профессионализму здешних специалистов — всего лишь лотерея: кому-то везёт, а кому-то — нет. Ире хотелось верить, что её везение сработает именно сейчас, когда она действительно нуждалась в этом. Ей нужно вернуться домой, ей нужен этот шанс — начать жизнь с чистого листа. Она пока не понимала до конца, что именно и как сильно хочет изменить, но чувствовала, что, если всё пройдёт хорошо, то она сделает это. Сделает и больше не будет оглядываться на прошлое. Анестезиолог подошёл ближе. — Frau Ptschelkinа, — обратился он к ней. — Fangen Sie an, bis zehn zu zählen. Она кивнула. В игле под кожей кольнуло холодом, будто по вене прошла капля льда. Шум усилился — аппараты, голоса, хрипловатое дыхание маски. — Один… два… три… Мир дрогнул. Звуки поплыли, как под водой. Белый свет превратился в размытое сияние, а запах спирта — в соль и ветер. Она не успела досчитать до десяти. Тишина. Потом — свет, но уже другой: тёплый, золотой, мягкий, как янтарь в ладони. Ира стояла босиком на мокром песке. Перед ней было море, огромное и спокойное. Волны катились, оставляя следы, будто дыхание. Волны блестели в свете солнечных лучей, и она, любуясь им, невольно улыбнулась. Как же она любила море — и как же ей хотелось ещё хоть раз его увидеть… Юля смеялась где-то справа, ловя пену руками. На ней было синее платьице с якорем, волосы немного выбились из светлых косичек и липли к мокрым щёчкам, которые Пчёлкина-младшая трогала каждый раз, когда пена убывала обратно в море. А затем, «поймав» очередную волну, малышка бросилась к ней. — Мама! — Что, принцесса? — Ира, улыбнувшись, присела на корточки и обняла Юлю, когда та подбежала к ней. — Смотри, — Юля, раскрыв ладошки, показала ей ракушку. Красивую большую ракушку, от которой пахло солёным морем. — Можно мы заберём её с собой? — Конечно, можно, — она потрепала её по головке и поцеловала в лобик. — Ты не замёрзла? — дочка покачала головой. Море было тёплым и Пчёлкиной-младшей безумно нравилось опускать ручки в бегущие волны. Витя стоял неподалёку от них, по колено в воде. Ветер трепал его рубашку, а солнце блестело в его волосах. Он посмотрел на Иру и улыбнулся — так, как умел раньше, до всего, что с ними случилось за последний год. Без боли, без сожаления, просто — «ты здесь, и этого достаточно». Ира сделала шаг к нему. Песок был тёплый, волны шуршали у ног, а где-то далеко чайки кричали, как дети. Она вдруг поняла, что может дышать свободно. Ни трубок, ни боли, ни страха — только они втроём. И всё вокруг было таким реальным, что хотелось и рассмеяться, и заплакать, — но только уже от счастья. А потом Юля бегала вдоль берега, и её босые ножки оставляли на мокром песке короткие цепочки следов, что мгновенно смывала волна. Дочка смеялась — так звонко, что даже перебивала крики чаек. Витя шёл рядом с ней, не торопясь, и что-то рассказывал, показывая в сторону горизонта, где море переливалось серебром. Где, как ей самой казалось, море и небо сливались в одно целое. Ира смотрела на них и не верила — не глазам, а сердцу. Оно билось тихо и ровно, будто впервые за последнее время совсем не боялось сорваться в боль. Всё было правильно. В какой-то момент, уже в воде, обернувшись, Юля крикнула: — Мам, иди к нам! — Витя, подняв её на руки, крепко держал, проходя через мелкоту, а затем остановился — вода едва доставала до голени. Ира, не задумываясь, тоже шагнула в воду. Волна коснулась кожи — тёплая, мягкая, пахнущая солнцем и жизнью. — Хорошо, что мы сюда наконец-то выбрались, скажи? — она вдруг потянулась к нему, обняв за локоть, а потом посмотрела в его глаза — и там не было вины. Только усталость и свет. — Всё будет хорошо, — сказал он. — Слышишь? Всё. — Я знаю, — ответила она. — Только пусть вот так останется, хоть ненадолго. Их пальцы переплелись. Юля смеялась, показывая на чаек в небе, и Ира вдруг поняла, что не чувствует тяжести в груди. Ни шрамов, ни страха. Море пело, тёплое и бесконечное, но вдруг в этом пении что-то начало меняться — лёгкий свист ветра, тонкий, как звук прибора, зовущий издалека. Она моргнула. Солнце померкло — не исчезло, но стало холоднее. Волны вдруг стали тяжелее, вязче. Юля засмеялась где-то очень далеко, как сквозь толщу воды, хотя по-прежнему находилась на руках у Пчёлкина. — Витя? — позвала Ира. Он стоял рядом, но уже не смотрел на неё. В его зрачках отражался не берег, а белый свет — тот самый, больничный. — Тебе пора, — тихо сказал он. — Я здесь. Я подожду. Она хотела возразить, но губы не слушались. Волна взошла до груди, стала ледяной. Море шумело, и этот шум постепенно превратился в размеренный писк. Ира вдохнула — резко, больно, с металлическим вкусом на языке. Белый потолок. Тот же свет — но теперь он холодный, настоящей лампы, а не солнца. В горле пересохло, а голова гудела. В теле — слабость, будто её заново собрали из осколков. — Всё… всё хорошо… — шепчет чей-то голос. Она не сразу поняла, что голос принадлежит ей самой. Попыталась повернуть голову — и заметила. Рядом, в кресле, сидел Витя. Спал: рука свисала с подлокотника, пальцы дрожали во сне. На лице — тень небритости, морщины усталости. Он не спал по-настоящему — просто выдохся. Ира долго на него смотрела. Каждое дыхание давалось с трудом, но она не могла отвести глаз. Это был не тот Витя, которого она помнила на море — не солнечный, а земной, уставший, измученный; но рядом и… живой. И она тоже была живая. Дверь тихо приоткрылась. Вошла медсестра — в голубом халате, с планшетом. Проверила мониторы, взглядом отметила показатели, потом заметила, что Ира проснулась, и улыбнулась. — Guten Abend, Frau Ptschelkinа, — сказала мягко. Потом, заметив, что та смотрит в сторону Вити, добавила, чуть понизив голос: — Herr Pchelkin saß die ganze Zeit hier und wich nicht von Ihrer Seite. Ира, хоть и худо знала немецкий, но всё же смогла понять, уловив значения слов «Пчёлкин» и «не отходил». Получается, он всё время просидел здесь, с тех пор, как её сюда привезли? Она бросила взгляд в окно, за которым солнце уже близилось к закату. Получается, весь день провалялась в отключке? Чёртово дежавю накрыло её с головой.

— Ир, ты меня слышишь? — его голос, донёсшийся до неё, был сродни чему-то почти что забытому. Ира повернула голову, переведя на него расплывчатый взгляд, попытавшись сфокусировать зрение. Лицо Пчёлкина постепенно становилось всё более чётким. — Ты очнулась… Господи, — если бы могла, она бы обязательно оттолкнула сейчас его руку, которая держала её, сжимая пальцы. Но ей было слишком плохо, чтобы делать какие-то резкие движения.

Тёплые губы Вити коснулись тыльной стороны её ладони.

— Живая… — прошептал он и вдруг улыбнулся, а затем хрипло рассмеялся. И опять поцеловал её руку, глянув в карие глаза. — Скажи что-нибудь…

Ира смотрела на него несколько секунд, пытаясь собраться то ли с мыслями, то ли с силами. И, наконец, тихо выдохнув, ответила:

— Извини, что не померла, — и то, каким тоном она это произнесла, ударило по нему сильнее молчания.

Пчёлкин сжал челюсть.

— Не смей, слышишь? — он смотрел на неё впритык, не отводя взгляда, в котором полыхали и молнии, и вина. Странное сочетание. — Я чуть с ума не сошёл, а ты извиняешься за то, что открыла глаза?

Интересно, сейчас он тоже с ума сходил, пока она была там, на операции? Впрочем, этот вопрос быстро вылетел из её головы, и на смену ему пришли воспоминания о сне. О тёплом море, песке, солнце, солёных волнах. О смехе Юли и крике чаек. И Ира вдруг поняла, что вот так же, но в реальности, они никогда не будут счастливы. Осознание этого так больно ударило её в грудь, что Пчёлкина зажмурилась, пытаясь вновь, хотя бы ещё на короткие минуты, вернуться в тот сон, но писк никуда не исчезал. Она оставалась в реальности, лёжа в палате после пересадки костного мозга — ослабленная, почти что не имеющая сил толком пошевелиться, пялясь в потолок. Впереди её ждал ещё не один сложный день, но Ире казалось, что операция — самый сложный этап. И он уже, слава Богу, позади.

***

Сентябрь, 1995 год.

То малое облегчение, которое пришло к ней после операции, испарилось, когда доктор, навестив её на следующее утро, объявил о том, что процесс реабилитации займёт, по меньшей мере, три месяца. У Иры от этих слов внутри, казалось, всё сжалось — ей хотелось, конечно же, возразить, но доктор Беккер только лишь качал головой и упрямо твердил: — Sie müssen unter unserer Aufsicht bleiben; der Genesungsprozess wird nicht einfach sein. В тот день, когда он ей сообщил об этих трёх месяцах, она едва не разрыдалась прямо во время обхода. Три месяца — и это притом, что она уже несколько недель не видела вживую лиц родных! Ну разве не издевательство? Ира попыталась поговорить об этом с Витей, убедить его найти какой-то способ более быстрой реабилитации — раз уж у него есть деньги и он взялся решать вопросы с её лечением, так пусть решит теперь, когда ей действительно нужно. Но Пчёлкин, будто сговорившись с доктором, выдал ей неутешительный ответ: — Три месяца — это ещё как минимум, Ир. Доктора твердят, что после трансплантаций процесс восстановления может и до полугода растянутся, а иногда даже и до года. — Ты себя вообще слышишь? Какие, к чёрту, полгода? Какой год? — нет, они ведь так не договаривались. Он ей сказал, что она вернётся домой скоро, что она увидит дочку и сможет жить дальше своей жизнью, а теперь, получается, на ближайшие несколько месяцев её жизнь — это палата с четырьмя стенами, капельницы, процедуры, врачи и он? — Ты меня услышь, — с лёгким нажимом повторил он. — Три месяца — если так сказали, значит, мы так сделаем. Если ты сейчас хочешь наплевать на их рекомендации, то потом только себе хуже сделаешь, у тебя иммунитет сейчас знаешь какой ослабленный? И как думаешь, Юле будет лучше, если ты вернёшься на днях и тут же опять загремишь в больницу, но уже не дай Бог в реанимацию? — на последних словах его голос дрогнул. — Мы это уже проходили, разве нет? Ты же не хочешь всё испортить? На это ей было нечего ответить. Дни будто нарочно тянулись медленно, заставляя её закипать от бессилия. Больничная койка стала ей ненавистной, но Ира пыталась терпеть. Каждый день она думала о том, что, когда это всё закончится и её признают здоровой, она будет обходить больницы десятой дорогой. Она будет следить за своим здоровьем, поэтому сделает всё, чтобы больше не оказаться в этих чёртовых стенах, где всё пахнет спиртом и горечью. Прошло уже три недели после операции: швы затянулись, температура больше не поднималась, но тело всё ещё казалось чужим — как будто оно не до конца вернулось ей. Ира сидела у окна палаты, на подоконнике стоял пластиковый стаканчик с полураспустившимся лавандовым цветком, принесённым медсестрой. Снаружи — немецкий сентябрь, тусклый, с влажным небом и редкими птицами. Погода с самого утра была дождливая, поэтому улицы казались пустынными, но ей так было даже легче. Ей не разрешали прогулки из-за ослабленного иммунитета, поэтому смотреть в окно, когда там были жизнерадостные люди, радующиеся хорошей погоде, было особенно тяжело. Телефон лежал рядом, в выключенном режиме. Она не включала его с тех пор, как Витя уехал на несколько дней — уладить документы, оплатить клинику, отвезти донору благодарность. В палате стояла тишина и Ире казалось, что от звука редких капель за окном она вот-вот погрузится в сон, но телефон вдруг завибрировал. Она машинально взяла его в руки, бросила взгляд на экран — и замерла. Имя, высветившееся там, в одну секунду заставило её отчего-то ощутить свою вину, но она не успела толком обдумать это — пальцы сами нажали «ответить». — Алло? — голос вышел хриплым и тихим, словно она не разговаривала год. — Ира? — в трубке — тот самый тембр, узнаваемый сразу. — Прости, если не вовремя. Я просто вдруг подумал и решил тебя набрать. Она закрыла глаза. На мгновение захотелось выдохнуть всё разом — боль, слабость, ожидание. На самом деле, таких попыток связаться было предпринято Егором уже несколько, но, за всё то время, что она была здесь, это была вторая удачная и первая — за всё время со дня операции. До этого Арефьеву не удавалось никак застать её наедине, а говорить с ним по телефону в присутствии Вити казалось каким-то неправильным по отношению сразу к двоим. Ира, хоть и видела его звонки, но пару раз, когда пыталась сама перезвонить, получала лишь короткие гудки. И внутренний голос твердил: «Не судьба, в другой раз.» А сейчас, услышав его, она вдруг подумала: может, всё это время она получала знак? Её губы дрогнули — не улыбка, но почти. — Я жива, — сказала она. — Даже дышу. Немного больно, но… дышу. Он тихо засмеялся, с тем напряжением, в котором слышалась нежность. И стало больнее — потому что на эту нежность она не заслуживала. Не от него. И не теперь, когда… — Я рад. Знаешь, когда ты сказала, что вы с Пчёлкиным едете в Германию, у меня внутри всё сжалось. Стало страшно, что в какой-то момент больше не услышу тебя, — он говорил не о смерти, она это чувствовала. Ира выдержала паузу, не зная, что сказать. Егор заполнил пустоту молчания: — Я представлял, как ты там, — продолжил он. — Всё думал, что скажу, но не мог придумать ничего, что не прозвучало бы глупо. — А сейчас придумал? — спросила Ира с тихой усмешкой. — Нет, — честно ответил он. — Просто позвонил. Иногда слова мешают. Она перевела взгляд на окно. Листья уже падали с некоторых деревьев и, кружась, опускались на мокрый асфальт. — Витя скоро вернётся, — сказала она. — Он всё время рядом. — Я знаю, — без упрёка ответил Егор. — И рад, что он с тобой. Эта простота его тона удивила её больше, чем всё остальное. Ни ревности, ни боли — только искренность. — Странно слышать, как ты это говоришь. — А мне странно, что я это чувствую, — признался он. — Раньше я бы, наверное, не смог. А теперь просто хочу, чтобы тебе стало легче. Неважно, с кем ты. Она замолчала. В груди стало тепло — как будто кто-то расправил изнутри сжатое сердце. — Спасибо, — сказала она наконец. — За то, что не спрашиваешь. И не требуешь. — Я просто рад, что ты снова есть. Она слушала его дыхание в трубке. В нём не было ничего особенного — просто дыхание живого человека, но почему-то именно оно вернуло ей ощущение, что жизнь за стенами больницы всё ещё идёт. Что где-то там — шумят города, пахнет кофе, звенят трамваи, смеются люди. — Когда вернёшься домой, — сказал он, — если захочешь… я приеду. Не навязчиво. Просто проведать. Она прикрыла глаза, ощущая под пальцами тепло телефона. Кажется, ответ уже где-то был внутри неё, но пока ещё не отзывался. — Скажи, а это правда, что ты моим помогаешь? — вдруг спросила она, нарушив повисшую на мгновение тишину. — Кто тебе сказал? — Папа, — и это было правдой: в один из дней, уже после операции, когда Витя связался с Юрием Ростиславовичем, он дал Ире трубку и от него она услышала о добром помощнике, который и продукты может завезти, и даже Космоса проведать. Последнее, Ира помнила по себе — дело не из лёгких, учитывая характер братца, и она надеялась, что он не стал трепать нервы хотя бы Арефьеву. Егор, помолчав, с тихим смешком выдал ответ: — Ну да. Чего ж не помочь добрым людям? Извини, что не сказал раньше — просто подумал, чего хвастаться? — Джентльмена красит скромность? — Ну, скромность — не самое худшее качество, на моей памяти. Ире хотелось сказать «на моей — тоже», но взамен выдала совсем другое: — Повезёт же кому-то встретить счастье… — Егор, если и расслышал эти слова, не стал как-либо комментировать их. Они ещё немного поговорили и немного помолчали — где-то было неловко, где-то местами даже весело. Потом она первой нажала «отбой» — не потому что не хотела говорить, а потому что не хотела прощаться словами. Отложив телефон, Пчёлкина опустила голову на подушку. Всё вокруг оставалось тем же — однотонные стены, запах лекарств, но только лёгкости уже больше не было. Скользнув рукой к шее, Ира сжала пальцами нагревшуюся цепочку и опустила взгляд на кулон. Фемида, невзирая на повязку, будто смотрела прямо на неё, из-за чего Пчёлкиной начинало казаться, что богиня справедливости и правосудия осуждает её. Бред какой-то — разве может простой кулон так влиять на неё? Однако, смотреть спокойно на эту подвеску она не могла — в голове то и дело возникали мысли об Арефьеве и о Пчёлкине. Слова одного перекраивались словами другого, и Ира чувствовала себя одеялом, которое словно невольно перетягивают из одной стороны в другую. «А может, ты сама перебегаешь из одной стороны в другую? После того, что уже случилось, убегать от правды — глупо; ты же сама ненавидишь ложь, так почему врёшь себе?» — внутренний голос, раздающийся в её голове, медленно и верно сводил с ума правдивостью своих речей. — «Но хуже всего даже не это. Ты знаешь, что они пытаются тебя поддержать и ждут твоего решения, и оба по-своему надеятся, а это уже подло.» Ира знала, что ждут. Чувствовала это, как бы Витя и Егор ни пытались сдерживать себя, не подав виду. Один был с ней в Германии и часами просиживал в палате, держа за руку или просто находясь рядом, пока её выворачивало наизнанку от химии — сколько бы Ира ни говорила ему, что он может уйти, Пчёла только молча смотрел на неё, и в его глазах не было даже тени омерзения от того, что он видел её в таком состоянии. А второй, выходя на связь по телефону, говорил таким голосом, будто вовсе не думал ни о чём плохом, всячески пытаясь настроить и её саму на позитив. Егор, зная о слабом сердце Юрия Ростиславовича, навещал его, привозя продукты; а ещё ездил в клинику, где находился Космос — хотя был вовсе не обязан делать всё это. От мысли, что Арефьев заботится о её близких, ей становилось одновременно и легче, и труднее. «Так не может продолжаться вечность. Ты должна сказать им.»

***

Ноябрь, 1995 год.

Вечер опускался на Берлин густым туманом. Сквозь стекло гостиничного окна мягко просвечивали огни — красные, янтарные, белые — всё сливалось в одно мерцающее полотно. Ира стояла, завернувшись в тонкий шерстяной кардиган, и смотрела вниз, где под окнами шумела улица. В руках — чашка ромашкового чая, уже почти остывшего. На тумбочке рядом лежала папка с рекомендациями: аккуратный почерк врача, немецкие слова, подчеркнутые синим маркером. Keine Sonne. Keine körperliche Belastung. Избегать солнца. Не перенапрягаться. Она перечитала их, как будто между строк можно было найти что-то большее, чем просто предостережения. Что-то вроде: живи дальше, но осторожно. На столике — билеты до Москвы, два паспорта, страховка, рецепты, упаковки таблеток, аккуратно сложенные вещи. Всё было готово. Всё, кроме неё. Ира чувствовала странное опустошение — не то усталость, не то меланхолию. Она вышла на балкон. Воздух был влажный, пах осенью и камнем. Где-то вдалеке звучал трамвайный звонок, мягкий, почти домашний. За её спиной открылась дверь, а затем раздался вкрадчивый мужской голос: — Замёрзнешь. Она не обернулась сразу, только чуть улыбнулась. — Я скоро, — ответила она, облокотившись на перила. После стольких недель — месяцев — больничного заточения, ей хотелось как можно дольше побыть на свежем воздухе. И плевать, что уже далеко не май, и температура воздуха стремительно близится к планке нуля. Пчёлкин подошёл ближе и остановился рядом с ней. Дежавю — прямо как почти три месяца назад, но только в Москве. В тёплый летний вечер после дня рождения Юли, когда Ира позволила себе обнять его. — Завтра домой, — произнёс так, будто проверял, готова ли она к этому слову. — Домой, — подтвердила Ира. — Смешно как-то… — Почему? — не понял Пчёла. Некоторое время они стояли молча. Только ветер шевелил прядь её волос, и он, не думая, протянул руку, чтобы поправить. Касание было почти невесомым, даже слегка неуверенным, — можно ли? — но именно от этой неуверенности у неё защемило сердце. — Вить, я сказать хотела… — Ира замерла, опустив взгляд под прицелом голубых глаз, направленных в её сторону. Пчёлкин стоял рядом с ней, не торопя и не навязываясь. Он, в общем-то, за всё то время, что они были в Германии, словно стал каким-то другим человеком. Нередко она замечала его грустный взгляд, который Витя тут же маскировал улыбкой на лице, и от этого внутри возникало какое-то такое неприятное, режущее душу чувство. — Что именно? — осторожно спросил мужчина, облокотившись ладонями о перила гостиничного балкона. Пчёлкина смотрела на него с десяток секунд, пытаясь осознать происходящее, а затем, вздохнув, всё же произнесла: — Спасибо, — это одно слово, короткое, но такое значимое, ударило прямо в грудь. Вот только, если раньше её фразы были словно нож, кромсающий плоть на части, то сейчас это — волна, обжигающая своим теплом. Трепетным, осторожным и приятным. Витя Пчёлкин поймал себя на мысли, что ещё никогда это слово не приносило ему такого удовольствия. Вроде, простой знак благодарности, но, наверное, вся суть в том, кто именно его произнёс и с какой интонацией. Сейчас он впервые за последнее время услышал в её голосе те нотки, которые были когда-то, будто в другой жизни. — Ты, действительно, очень помог мне, — выдержав паузу, продолжила Ира. — Без тебя я бы не справилась. Тёплая волна разрасталась в его груди, подпитывая каждую клеточку тела эндорфинами. Блондин смотрел на неё, прокручивая у себя в голове каждое произнесённое ею сейчас слово — он в самом деле слышал их? Это же не было галлюцинацией, верно? Он даже не рассчитывал, что она скажет ему нечто подобное, вот так, вдруг, стоя на балконе и любуясь вечерним Берлином. — Да ладно тебе, — усмехнувшись, Витя пожал плечами, отведя взгляд в сторону. Руки сжались в замок, соприкасаясь локтями с перилами. — Разве я мог поступить иначе? Ты же знаешь, что я всё ещё… — он замолчал, не договорив, потому что поймал её взгляд. В карих глазах Иры на мгновение промелькнула боль, и в этот момент Витя подумал, что опять сломал. Опять напомнил ей о прошлом, хотя у него в мыслях было совершенно другое. Пчёлкин хотел уже извиниться и предложить пойти в номер, но, внезапно, ощутил её губы на своих. Ира просто взяла и сама сократила расстояние между ними, поцеловав его — и её рука при этом, оказавшаяся у него на затылке, чуть зарылась кончиками пальцев в волосы. Витя, хоть и завис поначалу на короткие пару секунд, сориентировался довольно быстро, ответив на поцелуй. Его руки прижали её чуть ближе, обняв за талию — нежно, без напора, как бы спрашивая разрешения без слов. Уверена ли она в том, что делает сейчас? Потому что, если да, то он уже не сможет остановиться. Просто не выдержит подобной пытки.

А я тебя короновал, И никому не отдавал! И как умел, так радовал — И целовал, целовал, целовал, целовал…

Однако, стоило только подумать об этом, как Ира сама отстранилась от него — так же резко, как и прижалась несколькими секундами ранее. И по её взгляду он без слов понял, что нет. Она не уверена. Его руки разжались в ту же секунду, выпуская её на свободу. Без претензий и даже без колючего укора во взгляде. В карих зрачках напротив отпечаталась тень вины. — Вить, я… — уже по тому, как она на мгновение прикрыла глаза; по тому, как произнесла его имя — он понял, что ждать хорошего не придётся, но, как слепой дурак, ждал. Ждал и надеялся: а вдруг? Вдруг в этот раз повезёт? Вдруг Судьба повернётся к нему не пятой точкой, всучив карму в руки, а лицом? Вдруг хоть что-то наладится? — Прости, — проронив короткое слово, Ира развернулась и скрылась за балконными дверьми в номере, оставив после себя только шлейф цветочных духов и ощущение сладких губ на его собственных. Пчёла отвернулся к перилам и, прикрыв глаза, потёр переносицу. Вздохнул. Простил.

Мы не станем легендой из потерянной книги,

Мы не стали вселенной, о которой твердили;

Мы — обычные люди, суета интриги,

И не важно, наверно, кто любил — мы любили;

Я им не расскажу, да и ты не расскажешь,

Я всегда ухожу, чтоб не делать резко!

Я тебя ведь забыл, я себя не помню даже —

Видишь, как интересно?..