Зависимые

Май, 1996 год…

Солнечные лучи проникали сквозь полупрозрачные занавески в спальне, заливая комнату мягким желтоватым светом. Лёжа в постели, Ира окинула взглядом комнату — всё здесь было знакомым ей и привычным. Тумбочка с прикроватной лампой; серые шторы, в тон тёмно-серым обоям в спальне; большущее зеркало, в которое она постепенно привыкла смотреться без прежнего отвращения к себе; туалетный столик с её духами, косметикой, которой она снова понемногу и осторожно начинала пользоваться в последнее время. А рядом находился большой шкаф, вмещавший в себя всю её одежду: за последние месяцы она пополнила его не одним новым нарядом, потому что было совершенно бесполезно отыскивать среди старых брючных костюмов и платьев те, что сядут по фигуре. За время лейкемии она сбросила целых десять килограмм — когда, вернувшись домой, она встала на весы и увидела цифру «42», то сперва даже не поверила своим глазам. Может, врут? Но нет: худоба прослеживалась в отражении зеркала, когда она подходила к нему, чтобы посмотреть на себя после очередного взвешивания. Все вокруг, пытаясь поднять ей настроение, шутили о том, что Ира стала ещё стройнее и краше, — и Пчёлкина научилась отвечать на эти слова невозмутимой улыбкой, но внутри чувствовала себя особенно неуютно и ослаблено. Врачи сказали, что для улучшения, по меньшей мере, ей необходимо набрать шесть килограмм, и первое время, бывая в гостях у Филатовых, отца или Пчёлкиных-старших, Ира замечала, что все её пытаются накормить. В особенности, Виктория Родионовна отказывалась её выпускать из квартиры, пока Ира не заберёт с собой пару кусочков её фирменной шарлотки с яблоками. Поскольку Ире после операции предписывали строгую диету и шарлотка не входила в этот рацион, а обижать женщину ей не хотелось, она забирала гостинцы и потом благополучно баловала ими дочку или Наталью Ивановну, которая всё ещё работала у них няней. Сейчас, спустя чуть больше полугода после трансплантации, её самочувствие значительно улучшилось. Она, конечно же, регулярно посещала местную клинику и продолжала консультироваться при необходимости с Яковом Моисеевичем; сегодня у неё был назначен плановый осмотр — накануне она вновь сдавала анализы, по результатам которых ей должны будут предписать дальнейшие рекомендации. Поднявшись с места, Пчёлкина запахнула шёлковый домашний халатик, бросив взгляд на будильник, стоявший на тумбочке. Циферблат показывал восемь часов утра — и, когда солнечные лучи упали на её лицо, она улыбнулась. Весна — для Иры это время года всегда символизировало жизнь, особенно май: с его цветущей сиренью, запахом свежескошенной травы и какой-то необъяснимой, присущей лишь ему одному, свежестью. Идеальный шанс начать всё с чистого листа! Едва выйдя из спальни, брюнетка почувствовала, как в её ноги врезался серый комок шерсти — кот, увидев, что кто-то наконец-то проснулся, решил напомнить о себе, начав мяукать и тереться. Ира, улыбнувшись, наклонилась и подняла его на руки. — Уже проголодался, Тихон Львович? — кот, будто в подтверждение на её вопрос, промурлыкал, чем вызвал её тихий смешок. — Сейчас покормим тебя… Стоило ей уже на кухне опустить его на пол и потянуться рукой к банке с кормом, как кот вновь начал мяукать, глядя на неё. — Насыпаю, насыпаю, — Ира, открыв крышку, зачерпнула небольшой специальной ложкой горстку корма. Одна ложка оказалась в миске, но кот, взирая на неё, даже не сдвинулся с места. — Что, ещё? — в ответ раздалось аналогичное «мяу». — Тихон Львович, тебе кто-нибудь говорил, что ты — обжора? — и всё же, вторая ложка так же оказалась в миске. — Ешь, ешь, можно, — и только после этих слов, кот приступил к своему завтраку, принявшись хрустеть кормом. Ира пару секунд наблюдала за тем, как Тихон Львович ест, размышляя о том, когда он успел так вымахать? Появившись в этой квартире почти что год назад, будучи крохотным котёнком, которого она подобрала по доброте душевной в ливень, возвращаясь домой, сейчас Тихон Львович уже был вполне себе взрослым котом, разгуливающим по квартире на Смоленской с видом настоящего хозяина, а в последние полгода — единственного мужчины, проживающего на этой территории. Ещё в середине ноября, после их возвращения из Берлина, Витя сдержал своё обещание, дав ей возможность начать новую спокойную жизнь, а вдобавок ко всему неожиданно сам уехал из квартиры на Смоленской площади. Ира, уже планируя паковать Юлины вещи, чтобы разом перевезти всё к отцу на Профсоюзную, внезапно была остановлена им: Пчёлкин заявил, что уедет в загородный дом — если, конечно, сама Ира не против, потому что по документам он принадлежал ей. Дом, подаренный Витей ещё в ноябре девяносто третьего, Ира вовсе не считала своим, для неё он был их общим, точно так же, как и эта квартира — просто воспоминаний там было гораздо меньше. И, должно быть, именно поэтому Витя решил уехать туда, — а ещё потому, что ей, будучи загородом, будет трудно в случае чего добраться в больницу или дождаться «скорую». Поэтому теперь он каждое утро в будний день ездил машиной из Подмосковья в офис, а потом — обратно.

— Ты уверен, что хочешь уехать? — Ира, стоя в коридоре, смотрела на Витю, который выглядел спокойным, но это было обманчивым. В глазах Пчёлкина, как бы он ни пытался скрыть, была боль — та самая боль, что была слишком хорошо знакома ей самой.

— Да, — почти что мгновенно ответил он. И добавил: — Ну, сама подумай: чё вы с Юлькой мотаться будете? Туда-сюда, да и Наталье Ивановне это явно накладно будет. А тебе ещё наблюдаться нужно… Так что всем будет проще, если уеду я, — но звучало это так, будто «всем будет проще, если исчезну я».

Может, это в самом деле было так — ему хотелось исчезнуть. Исчезнуть из этой квартиры, где на него слишком сильно давили собственные воспоминания и надежды, говорить о которых он больше не видел смысла.

Всё равно, за то время, что Ира и Юля жили на Профсоюзной, он ненавидел возвращаться в эти пустые стены, помня о том, как было «до».

— Вить, я, правда, могу поехать к отцу и…

— Да перестань, Ир, — Пчёлкин отмахнулся. — Тебе сейчас нужно побольше думать об отдыхе, а не мотаться между адресами, — в этот самый момент, будто специально, Тихон Львович появился рядом, напомнив о себе кошачьим мяуканьем. Она подняла его на руки и Витя издал тихий смешок, будто желая спрятать за этим собственный ком в горле: — И это шерстяное бедствие тоже привыкло к здешней обстановке, да? — Тихон Львович промурлыкал.

Но Ире всё равно было не по себе. Не по себе от того, что вся ситуация выглядела так, будто она прогоняла его из квартиры, хотя на деле было абсолютно иначе.

А ещё ей было стыдно — за тот поцелуй, который произошёл между ними в последний вечер. За то, что она сама сорвалась и задела его, хотя на самом деле уже не хотела действовать ему назло. Просто на неё нахлынуло то, что она так долго прятала в себе.

Это ничего не меняло. Она поняла, что устала; ей нужно время, чтобы выдохнуть, чтобы разобраться в себе. Чтобы, чёрт возьми, заняться своей жизнью и здоровьем, а не этими выяснениями отношений, в которых чёрт ногу сломит на вопросах кто прав, а кто виноват.

Нет в их истории больше таких, оба по-своему ошиблись.

Но даже не это было хуже всего. Самым сложным стал момент, когда Юля, выбежав из гостиной, бросилась к Вите. Дочка не хотела, чтобы он уезжал; обнимала его и щебетала о том, как сильно соскучилась. Да и Витя, подняв дочку на руки и обняв, выглядел так, будто вот-вот рассыплется.

— Не грусти, принцесса, я буду к тебе приезжать.

— Лучше не уезжай…

Ира, глядя на них, сама еле сдержала непонятно откуда появившиеся внутренние слёзы. Рука сама потянулась к кулону, висевшему на шее — тому самому, что он подарил ей перед операцией. Фемида — богиня справедливости и правосудия.

Справедливости и… правосудия?!

Позже, когда Витя ушёл, а Наталья Ивановна увела Юлю обратно в гостиную, чтобы успокоить, Ира, оставшись в коридоре, уже без кота на руках, хотела пойти следом за ним вниз — ей казалось, что нужно догнать; нужно что-то ещё сказать и, вообще, хоть как-то, хотя бы немного…

Но она не сделала ни шагу.

Какой в этом был смысл?

Он сам всё решил.

Несмотря на то, что Витя жил теперь в загородном доме, он, конечно, всё равно регулярно виделся с Юлей. На прошлых выходных, к примеру, он забрал её в субботу и привёз вечером в воскресенье — и хотя ей никто не запрещал поехать вместе с ними, Ира знала точно, что не смогла бы. Давний школьный друг Егора решил связать себя узами брака, по случаю чего в одном из ресторанов Москвы была устроена шумная гулянка. Собственно, на сие мероприятие Арефьев попросил её составить ему компанию, поскольку идти одному ему не хотелось, ибо в том случае ему стопроцентно пытались бы подыскать какую-нибудь «пару», со всеми вытекающими отсюда шуточками. Ира в ресторанах не была, как ей самой казалось, тысячу лет, поэтому, дав своё согласие, была занята подбором подходящего наряда. Вите говорить о том, где и с кем она проведёт свои выходные, не стала. Пчёлкин, забирая дочь, лишь отметил, что Ира с каждым днём всё больше и больше хорошеет — по ней было заметно, что она уже пошла на поправку, и Ира спокойно приняла эти слова. Последние шесть месяцев она занималась не столько физическим, сколько своим моральным здоровьем, посетив психолога в конце января. Пчёлкина не кричала об этом на каждом шагу, но, после случившихся с ней событий, ей была необходима помощь специалиста. Постепенно, сеанс за сеансом, она рассказала обо всём, что её тревожило: о лечении, о Вите и… о Егоре. О Егоре, перед которым Ира чувствовала поначалу вину — но теперь от неё не осталось ни следа. Сеансы со специалистом помогли ей разобраться в себе и понять, что, как бы хорошо она ни относилась к Егору, этого, увы, мало для серьёзных чувств. Поэтому, сразу после того, как они вернулись со свадьбы его друга и Арефьев подвёз её до дома, она решилась поговорить с ним об этом начистоту. И ей, действительно, стало легче — Егор спокойно выслушал её, не перебивая, а потом сказал, что не держит зла и всё понимает. Он, должно быть, чувствовал интуитивно, что, всё то время, которое они проводили вместе, Ира была рядом с ним лишь наполовину. В её мыслях всё равно всегда был и остаётся Витя Пчёлкин — и с этим, пожалуй, уже ничего не поделать. Хотел ли он намеренно задеть её так, чтобы вызвать чувства ярче и сильнее, чем её муж? Планировал ли Егор соревноваться с ним за её сердце? Нет. Правда ведь в том, что любовь — не игрушки, и чувствами нельзя швыряться, будто мячиком, в разные стороны. Если уж не получилось, то значит — не судьба, и никого не нужно в этом винить. Так что они сошлись на том, что им лучше оставаться друзьями. Уходя в тот вечер из его машины, Ира вдруг развернулась и чётко посмотрела на него. Высокий, красивый, добрый и порядочный. Заботливый. Чего ещё нужно? Список его позитивных качеств, раскрывающих личность, можно было описывать долго, а в противовес им всем было одно самое важное «но» — не он. Не Витя, который занял в её сердце прочно главное место. Потом, на сеансе у психотерапевта, Ира призналась, что, хоть ей стало легче от прояснения с Егором, её саму поражает то, что она всё ещё принадлежит Вите как женщина и как жена. Даже после всего того, что было, она всё равно не смогла по-настоящему увидеть рядом с собой кого-то другого. Георгий Константинович, выслушав её, улыбнулся и сказал, что у него есть простое объяснение причине всего этого. Любовь. Более того — по его мнению, именно тогда, в Германии, она увидела Витю другим человеком. Человеком, готовым пойти на то, чтобы наступить себе самому на горло ради её удобства. Человеком, написавшим ей записку, в которой признался, что без неё у него не будет в жизни никакого смысла. — Разве можно любить человека и одновременно с тем не прощать ему ошибку? — А вы уверены, что не простили измену своего мужа? Ведь вы сохранили записку — значит, она для вас дорога, как и те слова, которые в ней написаны. И она не знала, что на это ответить. Она не была уверена уже ни в чём, кроме одного: сейчас ей не хотелось никаких отношений. Всё, чего желала её душа теперь — это спокойствия и стабильности. Ей нужно было научиться жить прежде всего с самой собой, снова полюбить саму себя и посмотреть на мир теми глазами, что были у неё когда-то, до болезни и всех пережитых ею событий. Собственно, именно поэтому, ещё на прошлой неделе, Ира сделала для себя один очень важный и ответственный шаг, расставив все точки над «и» в отношениях с человеком, который уж точно не заслуживал её метаний.

— Я, правда, очень благодарна тебе за всё, что ты сделал для меня, — она говорила это искренне. Она, чёрт возьми, чувствовала, что за эти три года он стал для неё не просто охранником, а по-своему близким человеком. И, наверное, именно поэтому Ира сейчас испытывала вину за то, что всё так складывается, но тянуть дальше было нельзя. Лучше сказать сейчас, ведь потом будет только больнее. — И я уверена, что, будь на моём месте любая другая, она бы смогла… — Ира запнулась, пытаясь подобрать подходящую формулировку. «Полюбить»? «Ответить взаимностью»? «Сделать тебя счастливым»?

Впрочем, Егор, глядя на неё, уже и так понял, к чему всё идёт. Арефьев был далеко не глупым человеком и подозревал, что совместное пребывание в Германии рядом с Пчёлкиным, да ещё и в их ситуации, навряд ли пройдёт бесследно.

— Ты его простила? — он спрашивал это не ради того, чтобы задеть, нет. Ему, правда, хотелось знать.

Ира опустила взгляд вниз, на свои руки, сжавшие небольшой клатч сильнее. Не спешила отвечать. Да и как можно что-то сказать, если она сама не до конца разобралась в своих чувствах? Единственное, что она знает сейчас наверняка — то, что сидящий напротив неё человек, без сомнений, добрый, заботливый и надёжный, но… но он — не тот.

Не хуже, может, даже лучше во многом, но это ничего не даёт. Потому что любят не того, кто лучше — по-настоящему любят не за что-то, а вопреки.

«А вы уверены, что не простили измену своего мужа?» — в голове эхом пронёсся вопрос, озвученный психологом на одном из сеансов. Тогда Ира сказала, что той любви, какая была раньше, уже нет и, наверное, никогда не будет. — «Ведь вы сохранили записку — значит, она для вас дорога, как и те слова, которые в ней написаны.»

— Я не знаю, — честно прошептала Пчёлкина. — Послушай, я не хочу, чтобы ты думал невесть что. Мы с ним не вместе, но… это неважно.

— Разве? — Егор удивился. Ему казалось, что как раз таки это — самое важное. Поймав взгляд карих глаз на себе, спешно добавил: — Прости. Я не буду лезть тебе в душу, но, раз уж мы заговорили обо всём этом, скажу одно: люди часто упиваются своей гордостью, а потом жалеют. Думают, что поздно, что всё потеряно, но, поверь мне, как человеку, который знает наверняка: поздно бывает только когда ты стоишь на кладбище и понимаешь, что уже ни черта не можешь ни сказать, ни сделать, — он не говорил грубо, не говорил обиженно; он говорил так, как говорят люди, желающие донести правду.

И как бы ни был этот разговор неприятен ему, Арефьев хотел, чтобы Пчёлкина услышала и увидела правду, пока ещё могла что-то сделать.

Увидев, что она уже открыла было рот, собираясь сказать, глядя на него всё с той же виной, брюнет опередил её:

— Я не злюсь, правда. Спасибо, что сказала всё, как есть — это гораздо лучше, чем находиться в подвешенном состоянии и не знать, что будет дальше, — его слова были похожи на скороговорку, которую он произносил чётко и осознанно, глядя прямо ей в глаза. — И я правда надеюсь, что у вас всё будет хорошо. Серьёзно, Ир, без шуток.

Жаль только, что правда была одна: хоть она победила рак, но стать такой, как прежде, уже никогда не сможет — и от этого факта Ире было не скрыться и не убежать, как бы она ни пыталась.

***

Ресторан «Узбекистан» был наполнен народом. Кто-то заскочил на бизнес-ланч, чтобы перекусить, а кто-то уже почти час набивал свой живот, переваривая пищу и обсуждая рабочие вопросы. Собственно, последнее относилось к бригадирам, которые в неполном составе сегодня отправились сюда, кажется, впервые с момента девяносто третьего года. Когда-то, почти пять лет тому назад, они были в этом же ресторане, пили, радовались, встретив случайно старого армейского товарища Белова — Фархада Джураева. Джураев был человеком интересным и, как показало их недолгое, но весьма плодотворное сотрудничество — ценящим связи, будь то деловые, родственные или дружественные. Фарик никогда не позволял себе опоздать на встречу, не позволял выражаться о женщинах плохо и всегда, появляясь в стенах офиса, ставшего уже почти год как зданием фонда «Реставрация», отвешивал Людочке комплимент за комплиметом. Фарик любил говорить, что женщина — как роза. Если её холить и лелеять, посыпать комплиментами и ухаживать — она расцветёт, а если забросить и забыть — то засохнет и со временем очень быстро завянет от тоски. Пчёла, вспоминая его, частенько сожалел о том, что в девяносто третьем они не сумели вовремя подсуетиться, и Фару убили. Вот и сегодня, находясь в «Узбекистане» — впервые со времени его смерти — в голову Вити полезли воспоминания о прошлом. Да и не только в его: Белый тоже сидел, глядя то в стену, то в пол. Пил стопку за стопкой, игнорируя взгляд Валеры, который пытался нащупать стоп-кран друга. Витя, наблюдая за этим, только думал о том, что Саня доиграется и пропьёт свою печень к херам. Думал о том, какая у них разнообразная компания: финансист, алкаш, наркоман и каскадёр. И старался не думать о той, что оживала в его голове всякий раз, стоило прикрыть глаза или провалиться в сон, но не получалось. — Ты чё такой хмурый, Пчёлкин? — Саша, подкурив сигарету, опустился на ступеньку ниже, заглянув в глаза товарищу. — Нормальный я, — буркнул Витя, затянувшись своим «Самцом». Хотелось как можно скорее закончить со всей этой хернёй, уехать в загородный дом, в котором он жил последние полгода, и нажраться, чтоб забыться. Завтра суббота — значит, в офис ехать не потребуется; все свои рабочие дела Витя теперь решал исключительно с понедельника по пятницу. А ещё безумно хотелось, чтоб окружающие отъебались от него со своими расспросами, но, похоже, это понимал только Фил, который, стоя в сторонке, о чём-то общался с Максом, изредка бросая взгляды в их сторону. Будто предчувствовал, что вот-вот проскочит какой-то пиздец. Ясновидящий, блин. А пиздец подкрадывался — потому что Белов был либо глухой, либо слепой. Или, может, из принципа решил клещами инфу вытаскивать? — Да хорош мне лапшу на уши вешать, я ж вижу, что ты сам не свой, — Витя на этих словах только хмыкнул. Хотелось даже в ответ закинуть что-то вроде: «С каких пор ты, Сань, видишь что-то дальше алкашки и своей профурсетки Анюты?», но он промолчал. Прикусил щеку изнутри, не желая обострять ситуацию. Затянулся опять, прикрыв глаза на секунду, и на выдохе не вслух — про себя — «Отвали, Белый». Видимо, этот посыл на каком-то эмоциональном уровне ощущался; Валера напрягся, а этому хоть бы хны. Да и, стоя спиной к Филу, Саша не читал эмоций на лице бывшего боксёра. Алкоголь, употреблённый за последние полтора часа, уже вдарил в голову, развязав язык и распалив нахрен неуместное любопытство. — Пчёл, а, Пчёл? — Сане не сиделось на жопе ровно, хотелось выведать. — Или, дай угадаю, из-за бабы переживать теперь не западло? Витя, который последние секунд десять, наверное, стоял с прикрытыми глазами, услышав это, бросил на Белова предостерегающий взгляд. Любой нормальный человек, пожалуй, тактично умолчал бы и прекратил ковырять чужую рану, но после смерти матери брюнет, похоже, стал постепенно лишаться всех своих лучших качеств, превращаясь по характеру и поступкам в то, что, как говорят в простонародье, «не тонет». Блондин продолжал молчать, чувствуя, как внутри него уже завёлся некий механизм, который медленно, но верно отсчитывал секунды до края. Терпение, будто песок, утекало сквозь пальцы — Вите хотелось удержать его, удержать себя, потому что бить по лицу человека, который был тебе другом с самого детства — как-то не по его правилам. Саша, поняв, что нащупал «корень проблемы», хмыкнул и горько усмехнулся. А затем, хлопнув его по плечу, выдал то, что стало последней каплей, переполнившей чашу: — Да ладно, не отчаивайся ты. Мой тебе совет: жизнь длинная, поможешь ещё кому-то с лечением и тебя оценят по достоинству. Сам же говорил мне, помнишь? И вообще: все они — шлю… — договорить Белов не успел, потому что, в следующую секунду, Витя, не церемонясь, со всего маху врезал прямо в нос. Алая кровь Белова хлынула из правой ноздри — несколько капель в момент удара моментально брызнули на белоснежный ворот рубашки. Валера и Макс в ту же секунду ринулись к ним, тем самым надеясь предотвратить дальнейшее побоище. — Пацаны, хорош! — выкрикнул Филатов, пытаясь достучаться. Саша, который первые пару секунд трезвел после удара, пришедшегося по лицу, бросил на Витю красноречивый взгляд. Блондин, в свою очередь, ответил ему не менее искромётно, метая молнии глазами. — Ты чё, Пчёл, белены обожрался? — с едким смешком, не предвещавшим ни черта хорошего, поинтересовался Белый. — Базар фильтруй, — процедил в ответ Витя, глядя на него в ответ и не замечая Валеру, который, стоя между ними, вытягивал руки, чтобы разогнать их по сторонам. — И не лезь туда, куда тебя не просят, уяснил? Со своей шлюхой белобрысой разбирайся, советчик хуев! — Чё ты сказал? — Саня усмехнулся и едко рассмеялся, а в следующую секунду его лицо перекосилось от злобы и он тоже замахнулся. Если бы не Валера, то Белов налетел бы на Пчёлкина. Макс, будучи простым охранником, предпочёл остаться в стороне, потому что у него явно не было права голоса против собственного шефа в этой ситуации. В гневе Белый бывал страшен и порой Карельскому казалось, что единственным, кто мог хоть как-то без риска усмирить любого в их бригаде, был именно Фил. — Саня! — Ещё раз ты ляпнешь что-то про Иру, я тебе башку сверну и мне будет абсолютно похрен на всё. — Можно подумать, она не развлекается с одним из твоих охранников… — Ты щас допиздишься, — Витя сделал шаг, намереваясь схватить Белова за грудки и думая о том, что, даже если Валера встанет на сторону Белого, Вите будет похрен. Потому что никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не имеет права оскорблять его жену. Женщину, которую он любит и которую по собственной тупости проебал. — Последнее китайское, Белый. Ещё слово — пеняй на себя. Судя по взгляду Валеры, он не думал выбирать сторону Белова. Стоило Пчёлкину развернуться и уйти, как Фил буквально за локоть утащил Сашу в другую сторону и достал из внутреннего кармана своего пиджака платок, после чего всучил его Белову. — Видал, да? Совсем крыша у него поехала, такими темпами скоро и на вас с Косом замахиваться начнёт. — Не начнёт, — Валера был уверен в том, что ни он, ни даже Космос никогда не опустятся до того, чтобы сказать нечто подобное об Ире. А уж Филатову в принципе было несвойственно выражаться о женщинах подобным образом. — Белый, ты неправ был. И вообще, — Фил бросил взгляд в спину уходящего Вити, раздумывая над тем, что Пчёле сейчас, однозначно, гораздо хуже. — Чужая душа — потёмки, так что не совал бы ты своё мнение куда не надо. Подумай об этом, — похлопав его по плечу, Фил оставил Сашу на попечении Макса, а сам отправился вслед за Пчёлкиным. Нагнав Витю за углом ресторана, Валера подошёл и остановился рядом, закурив сигарету вместе с другом. Пчёла, достав новую папиросу, чиркнул зажигалкой с такой силой, что Валере на секунду показалось, будто та сейчас сломается, чем привела бы мужчину в ещё большее бешенство. Порыв очередного ветра сорвал с мужских губ тихое «блять», потому что огонёк отказывался зажигаться — блондин чуть потряс рукой и прикрыл в итоге ладонью, пытаясь поджечь кончик сигареты. Наконец, затянувшись, Витя тихо прикрыл глаза, будто вместе с сизым дымом пытался выпустить наружу весь тот тяжкий груз, что давил на него все эти месяцы. Фил же и вправду не был слепым — прекрасно видел, что Пчёлу накрывает на почве разлада с Ирой. После их возвращения из Германии он, к удивлению Валеры, оставил попытки примириться с ней и, действительно, насколько это было возможно в их ситуации, дал ей право жить своей жизнью. Он не следил за ней, даже не бил морду Арефьеву — что, зная ревнивый и буйный нрав Пчёлы, было довольно странно. А если ещё учесть тот факт, что последний находился в его подчинении и, можно сказать, чуть ли не ежедневно сталкивался с ним нос к носу, то, по мнению Валеры, Витя стал обладателем феноменального железного терпения. Тем не менее, это самое терпение только что треснуло по швам, потому что у одного из их компании невовремя открылся рот и посыпались совершенно неуместные комментарии. Валера знал, что что-то между Егором и Ирой есть — не столько из уст Пчёлы, сколько из собственных наблюдений за Арефьевым. Несмотря на то, что тот был мужиком хорошим, Фил, с одной стороны, понимал, что никаким образом не имеет права вмешиваться — потому что это, на секунду, чужая личная жизнь, а личная жизнь Иры, как взрослого человека, его совершенно не касается. Но всё же, где-то в глубине души, глядя на Витю, бывший спортсмен испытывал сожаление. Как ни крути, а с Пчёлой они с самого детства были в одной песочнице — и именно он, а не Арефьев, был для него братом. Но, конечно же, нельзя было отрицать одно: в том, что так всё случилось, была вина самого Вити. Если бы он с самого начала удержал свой член в штанах, а не оказался бы в одной койке с левой бабой, то всё у них с Ирой было бы по-другому. А, может, и рака бы её не было вовсе — кто знает; говорят, что все болячки в этой жизни — от нервов, а то, что он немало попил ей крови с этой изменой — факт давно известный и неоспоримый. Тем не менее, сказать что-то надо было. — Пчёл, ты слова Белого не воспринимай всерьёз, — Валера чуть сощурился, потому что из-за серых туч постепенно проявилось в небе яркое солнце. — Чё с него взять-то, он почти что бухой уже, ляпнул и не подумал. Витя, вздохнув, в пару затяжек почти изничтожает сигарету, а затем бросает окурок на землю, придавливая его мыском ботинка. — Хочешь честно? Мне похрен на то, в каком он там состоянии. Я никому не позволю поливать грязью мою жену, — и плевать, что женой она, по сути, остаётся только по документам. После приезда, Ира ни разу не заговаривала с ним о том, чтобы он наконец подписал эти чёртовы документы в суде, а Витя не думал напоминать ей о затянувшемся бракоразводном процессе. Правда, дальше это всё как-то не сдвинулось. Валера, услышав его слова, поджал губы, но отвечать что-либо не стал. Какой смысл? Он понимал Пчёлу. Скажи Саня такое о Томе — и одной разбитой физиономией точно бы не отделался. Хотя, конечно, о Томе такого не мог сказать никто, потому что все знали, что они живут душа в душу. Можно сказать, их союз среди всех браков четвёрки друзей оказался наиболее прочным и счастливым. Наверное, это потому, что в их браке не было места ни наркоте, ни изменам, ни лжи, ни разногласиям по поводу и без. Просто они любили друг друга настолько, что не замечали больше никого вокруг, и даже не пытались думать о том, что всё могло бы быть иначе. Потому что не могло. Потому что та жизнь, которая у них есть, и та семья, которую они создали, включая сынишку, которому на днях исполнится пять — важнее всего. — Пчёл, если я спрошу чё, не обидишься? — Валяй, — на обидчивых воду возят, а Витя свою обиду предпочитает теперь, в случае надрыва, выпустить наружу популярным методом. — У вас с Иркой как — окончательно всё или ещё есть шанс? — Валера ведь не из праздного любопытства спрашивал. Просто хотел понять. И, возможно, поддержать, если можно конечно говорить о поддержке в ситуации, которая зашла так далеко. Витя усмехается горько от вопроса, но усмешка эта быстро гаснет. Лучше б Фил спросил чё попроще — например, как рассчитать расстояние луны до земли, или какой курс валюты на рынке, или почему небо голубое, а ёлки — вечнозелёные… И в этом молчании уже звучит негласный ответ. Пчёла взгляд короткий бросает на товарища, а потом разворачивается, удаляясь обратно в ресторан. Валера кивает — всё сложно и ни черта непонятно, кроме одного: лучше ему в это всё не лезть. Взрослые люди, разберутся как-нибудь, а для него, в любом случае, один останется братом, а вторая — почти что младшей сестрой, которой у нег никогда не было, но о которой когда-то в детстве он мечтал, ещё когда не попал в холодные стены детского дома, лишившись родных родителей.

***

На кухне стоял мягкий полумрак: занавески пропускали только приглушённый свет уличных фонарей. Ира сидела за столом, держа в руках тёплую чашку чая, и ощущала, как тепло постепенно разливается по ладоням, успокаивая нервы после долгого рабочего дня. В квартире Филатовых ей, как всегда, рады — и пока младшее поколение развлекает себя мультфильмами, взрослое сидит на кухне, устроив своеобразное чаепитие. Беседа непринуждённо перетекает к приближающемуся дню рождения Фили, на который Ира, как крёстная, уже заранее безоговорочно приглашена. Вот только, несмотря на то, что в квартире у Томы и Валерки дышится на первый взгляд легко, Пчёлкина продолжает пребывать в слегка мрачном состоянии, что не укрывается от глаз Фила. И когда Тома уходит, чтоб проведать малышню, Ира решается сказать то, что её мучило весь вечер. Почему-то ей кажется, что единственный человек, которому она может рассказать об этом — именно Валера. Он всегда умел найти нужные слова, и никогда не унижал. Когда-то, в восемьдесят девятом, именно он был единственным, кто не орал на каждом шагу про то, что Елисеева — шлюха, хотя и однозначно ни за что не встал бы на её сторону. Валера умеет видеть в людях реальность, не ссылаясь на какую-то одну сторону медали, и если Ире нужно было услышать правду в этой жизни, то она знала, что Фил скажет ей её, даже если эта правда окажется горькой пилюлей, которую нужно будет проглотить и как-то жить с этим дальше. — Ни в жизнь не угадаешь, кого я сегодня встретила, — издалека начинает разговор, пытаясь сделать так, чтоб её голос не дрожал, будто осиновый лист на ветру. После увиденного ей следовало бы выпить что-то покрепче чая, но алкоголь после минувшего лечения всё ещё был для неё под запретом. — Надеюсь, не привидение? — попытался пошутить, усмехнувшись. Шутка вызвала слабую улыбку в уголках губ. — Не пугай меня, Ир, — Фил не был слепым и прекрасно видел, что весь вечер подруга сильно загонялась, витая где-то в своих облаках. — Тебя разве испугаешь? — а теперь уже она попыталась пошутить, чтобы разрядить атмосферу. Прогнать бы это чёртово гниющее чувство внутри, что она поступила неправильно, а вместе с тем — запах перегара и никотина, которым была наполнена вся квартира. Ира, пока сотрудники органов опеки составляли документы, несколько раз выходила подышать свежим воздухом, пытаясь успокоить взбудоражившуюся память. Валера, услышав её, лишь хмыкнул. — Все ведь чего-то боятся, — глупо отрицать. Бесстрашные люди — либо психи, либо самоубийцы. Фил тоже боялся, хоть и не говорил об этом вслух. Боялся, что в один день пацаны психанут и свернут друг другу горячие головы, а его не будет рядом, чтоб вовремя остановить начавшийся беспредел; боялся, что в один день что-то случится с его семьёй — ведь никто не застрахован. Вспоминал разговор с Арефьевым, который однажды поделился с ним тем, что ему довелось пережить — Валера думал тогда, что, будь на его месте он и его семья, то, может, не нашёл бы в себе силы двигаться дальше. Нужно быть сильным человеком, чтобы взять на себя ответственность за свою семью, но куда больше сил требуется, чтобы жить после того, как эту семью отнял кто-то другой. Пацаны, Ира, Тома и сын — вот те люди, которых Валера считал своей семьёй. И потерять каждого из них ему было страшно. Молчание чуть затягивается, прежде чем Ира, вздохнув, тихо-тихо произносит фамилию. Первые несколько секунд Валера застывает, состыковывая паззл в своей голове. В этот момент память подбрасывает ему эпизод из девяносто первого, когда он встретил своё прошлое в стенах роддома. Тогда эта встреча не принесла ему ничего, кроме понимания, что всё окончательно стёрлось. С Ирой, похоже, вышло иначе. Тонкие пальцы чуть подрагивают, сжимая чашку обеими руками. — Я, если честно, сначала даже глазам своим не поверила. Думала, привиделось, — может, и хорошо было бы, если б привиделось. Хорошо было бы, если б она вообще не оказалась в той квартире. Хорошо было бы, если б это была абсолютно чужая и незнакомая ей женщина — так было бы легче остаться безучастной к тому, что происходило, но нет. — Не хотела говорить, если честно, но она весь день не выходит у меня из головы.

— Надолго это? — выйдя из машины, Ира двинулась в сторону подъезда, на ходу задавая вопрос идущей рядом коллеге из органов опеки.

— Когда как. В среднем, где-то полчаса, — женщина пожала плечами. — Нужно ещё документы заполнить, чтоб они подписали протокол. Главное, есть постановление суда.

Ира вздохнула. Возвращаясь на свою работу, Пчёлкина не думала о том, что, в первый же день после лечения, будет вынуждена столкнуться с суровой реальностью. В одной из семей на её участке родителей лишили прав на двух дочек, пяти и четырнадцати лет — и теперь, когда приговор суда вступил в свою законную силу, было необходимо изъять детей и отправить в детский дом.

Причём, сухое и юридическое слово «изъять», употребляемое сотрудниками опеки, категорично не нравилось Ире, будто бы речь шла о каких-то предметах, а не о живых людях. Она-то уж понимала, что для детей это будет то ещё травмирующее событие.

В подъезде пахло сыростью. Нужная им квартира под номером двадцать четыре находилась на третьем этаже обычной пятиэтажной хрущёвки на Авиационной улице. Остановившись возле двери, Ира переглянулась со своей коллегой, Надеждой Петровной, и местным участковым — Анатолием Викторовичем, вызвавшимся сопроводить их к месту, так сказать, непосредственного проживания проблемной семьи. Нажав на дверной звонок, Пчёлкина отступила на шаг назад, держа в руке документ — постановление суда.

По ту сторону раздались шаркающие шаги, а затем чей-то грубый и мужской голос поинтересовался, кто там.

— Мы из органов опеки, по постановлению суда, откройте, — Надежда Петровна, по всей видимости, решила, что лучше всего сразу заявить всё, как есть. Но, услышав о том, кто они и откуда, голос по ту сторону квартиры взбесился и сказал, чтоб они проваливали к чертям.

Ира, вздохнув, снова нажала на звонок — шаркающие шаги не успели затихнуть, а в следующую секунду за дверью раздался полупьяный крик:

— Слышь, овца тупая, я тебе чё, невнятно объяснил?! Свали нахуй отсюда! — Пчёлкина в этот момент почему-то подумала о том, что, будь здесь вместо её коллег Витя, к примеру, и этот мужик бы за свои словечки уже летел бы с лестницы вниз, как минимум. Смелый, падла, с женщинами дерзить и характер свой дерьмовый показывать.

— А ты открой и мы с тобой поговорим, кто из нас кто, — Ира поймала на себе взгляд Анатолия Викторовича. — Или, что, боишься?

В конце-концов, надо же было им как-то в квартиру попасть. Собственно, эта уловка сработала как нельзя кстати — замок щёлкнул, а в следующую секунду на пороге перед ними предстало оно. Оно — потому, что мужчиной назвать это тело язык не поворачивался.

В нос ударил запах пота, жёсткого перегара и сигаретного дыма, так что у Иры аж глаза заслезились. Ей, даже сейчас, по сути, дышать таким было не рекомендовано. Интересно, в этой квартире хоть когда-нибудь проветривали, или её хозяин, с момента своего заселения здесь, решил, что у него окна чисто для красоты? Хотя, чем-чем, но красотой в этом жилище точно не пахло.

На мгновение Ира прижала ладошку к горлу, когда, пройдя внутрь квартиры, ощутила стойкий запах кошачьей мочи. Пока участковый разбирался с возмущающимся гражданином Буханкиным — если верить протоколу, Николаем Семёновичем, хотя на районе для своих алкашей и собутыльников он был просто «Семёныч» — она, пересиливая себя, прошла дальше, вглубь квартиры, и вместе с Надеждой Петровной, открыв одну из комнат, наткнулась взглядом на то, что, в прямом смысле слов, отобрало дар её речи.

Сказать, что эта комната была непригодна для детского проживания — не сказать ничего. В дневном свете можно было без труда рассмотреть, как с потолка свисают клубы пыли и паутины; зловонный запах мочи был даже здесь, а несколько котов, стоило им войти, юркнули под кровать. Причём, проследив за ними, Ира подумала о том, что они, наверное, ходят туда, чтобы делать свои дела. Навряд ли в этом жилище им обеспечивают должный уход и место для туалета.

Комнатка была тесной и небольшой, меньше десяти квадратных метров — для двух детей, проживающих здесь, этого, как Ире казалось, мало. Не было ни телевизора, ни игрушек, ни каких-то в принципе развлечений. А вся мебель выглядела так, будто вот-вот готова разломиться напополам, но её, во времена трезвых озарений, старательно «чинят» с помощью скотча.

Когда Ира увидела посреди всего этого беспорядка почти что пятилетнюю малышку, у неё сжалось сердце. Девочка была одета в какую-то старую майку, которая ей, судя по всему, уже давно была мала; а тёплые колготки, напяленные на неё, то ли были велики, то ли были приспущены специально. Присев на корточки, Пчёлкина осторожно протянула девочке руку. Малышка первое время стояла напротив, прижимая к себе мишку — тот был порван. Вместо прежнего красивого глазика с бусиной, у него торчала обычная чёрная пуговица.

Ира сделала глубокий вдох, стараясь не выдавить слёз и держать спокойный тон.

— Привет, — сказала она тихо, мягко, не делая резких движений. — Меня зовут Ира. Мы с Надеждой Петровной пришли помочь тебе на время пожить в другом месте, где будет чисто, тепло и безопасно.

Девочка уставилась на неё большими испуганными глазами, сжала мишку ещё крепче и сделала маленький шаг назад. Пчёлкина понимала: для ребёнка это чужой человек, и любой контакт сейчас может быть воспринят как угроза.

— Я знаю, что всё это страшно и непривычно, — продолжала Ира, опускаясь на корточки на уровне ребёнка. — Но ты можешь ничего не бояться. Я просто хочу, чтобы ты пошла со мной, чтобы было безопасно.

Малышка моргнула, как будто пытаясь осознать услышанное. В глазах её читалась смесь недоверия и усталости, которую не могли объяснить ни слова, ни улыбка. Ира заметила, как пальцы девочки сжимают мишку, как будто он — единственное, что ещё держит её в этом хаосе.

— Давай вместе возьмём мишку и пойдём, — предложила Пчёлкина, — я обещаю, что всё будет хорошо.

Мгновение длилось вечность. Ира чувствовала, как дрожь проходит по спине, сердце сжимается от напряжения и жалости, но в глазах девочки появилась крошечная искорка доверия. Она чуть расслабила пальцы на игрушке, как будто давая Ире шанс показать, что можно не бояться.

Ира медленно, с предельной осторожностью, приблизилась ещё на шаг. Малышка наконец позволила себе слегка наклониться и взяла её руку. Это было крохотное, но важное движение — знак того, что первый контакт установлен, и теперь Пчёлкина могла аккуратно вести ребёнка из этого кошмарного мира в место, где она будет в безопасности.

— У тебя есть твоя одежда? Мы с тобой сейчас пойдём на улицу, давай тебя переоденем сначала, хорошо? — она покачала головой, всё так ещё и не произнося ни слова. — У тебя нет вещей? — снова отрицательный кивок. Ира переглянулась с Надеждой Петровной, которая, несмотря на опыт в органах опеки, тоже выглядела так, будто эта картина задела её за живое.

Она всякое повидала, но чтоб так…

— Хочешь конфетку? — сунув руку в карман, брюнетка достала оттуда небольшой леденец. Девочка тут же кивнула, смущённо потупив взгляд — скромная.

У Иры почему-то перед глазами промелькнула Юля, и это только усилило ощущение кома в горле.

— Пойдём, я тебя переодену во что-нибудь подходящее, — Надежда Петровна тоже попыталась выдавить из себя улыбку. Вместе с девочкой она двинулась к шкафу, передав Ире папку с документами. Пчёлкина, вздохнув, развернулась в сторону гостиной и пересекла коридор.

Запах кошачьей мочи стал ещё более ядрёным по мере приближения к гостиной, так что захотелось зажать нос. Но, конечно, от этого лучше бы не стало.

А потом какой-то чёрт дёрнул её глянуть на тело, валяющееся на кровати. Она глянула — и едва не онемела.

— Елисеева?.. — не веря своим глазам, спросила Ира.

Поражаться было чему — когда-то эта женщина была весьма симпатичной блондинкой. Несмотря на то, что они, мягко говоря, недолюбливали друг друга, Ира не могла отрицать очевидного: у Лены были поклонники, и Саша был одним из них. Вот только Лене было неинтересно ожидать будущего вулканолога, поэтому она переметнулась к Мухину, ведь два года — это большой срок!..

Семь лет — срок ещё больший. И, судя по внешнему виду, жизнь за это время хорошенько её помотала, изменив бывшую манекенщицу не в лучшую сторону.

Засаленный халат был весь в пятнах; светлые волосы, некогда лежавшие ухоженными локонами на девичьей голове, теперь спутались и выглядели так, будто она давненько не мыла голову; под правым глазом отчётливо сверкал сине-фиолетовым переливом свежий, только-только налившийся синяк, обеспеченный, по всей видимости, «любящим» мужем. Стоило ей взглянуть на неё и усмехнуться, как Ира ужаснулась, увидев отсутствие одного из передних зубов.

Вдобавок ко всему, те места, где халат не прикрывал руки и ноги, тоже пестрили синяками или ушибами, словно её систематически колотили, не жалея сил.

Ира никогда не любила Лену и даже близко не считала её своей подругой или приятельницей, но, семь лет назад, ринувшись с ней в драку из-за своих первых глупых чувств к Белову, желала ли она Елисеевой подобной участи? Нет. Потому что такого нельзя было бы пожелать даже врагу. Даже Ждановой она не пожелала бы столкнуться с самым настоящим семейным насилием.

От той красивой блондинки не осталось даже тени. Ира, встретившись с ней взглядом, была даже не уверена в том, узнаёт ли Елисеева её сейчас? Понимает ли, кто пришёл в её дом, чтобы забрать её собственного ребёнка?

— Ты её знаешь, что ли? — Анатолий Викторович, войдя в комнату, бросил на Иру взгляд, задав этот вопрос и тем самым вытолкнув Пчёлкину из размышлений. Всё ещё не оправившись от шока, она лишь кивнула. — Откуда?

— Долгая история…

— Она…? — Валера не называет вслух «умерла», но Ира понимает это и так, поэтому качает головой. Она ведь уже не связана с отделом следствия, поэтому на подобный вызов её бы не отправили, хотя уточнение неудивительное, учитывая, что у неё всё ещё полно знакомых среди бывших коллег, с которыми она трудится в одном отделении. — Я иногда хожу по адресам, прикреплённым к моему участку. Ну, знаешь, профилактика, проверка и всё такое. А в этот раз мне пришло уведомление о том, что на моём участке в одной из семей родителей лишили прав на детей. Соответственно, нужно было подключать опеку — ну, мы вместе туда и пошли, — Ира вздыхает, делая паузу. — Валер, я даже представить себе не могла того, что увидела. Это откровенная жесть, — и, если бы можно было бы, она бы выразилась похуже, но велика вероятность, что услышит Юля или Филипыч. Рановато детям знать подобные выражения. — Всё так плохо? — Валера уже смекнул, что к чему, но не до конца. Не то чтоб ему было прям интересно, как поживает старая знакомая, но всё же любопытство брало вверх даже над ним порой. — Да, — Ира не скрывает правды. — «Плохо» — это ещё мягко сказано. Её мужик-алкаш поколачивает, сил не жалея. Я, когда увидела, сама захотела ему врезать, хотя, казалось бы, она была той ещё гадиной. Валера, услышав её слова, только на мгновение сжал челюсть. Он, хоть и не был святым — никто не святой — с детства терпеть не мог, когда кто-то выбирал жертву заведомо слабее и смещал на ней всю свою злобу. Даже несмотря на тот факт, что Елисеева была и останется предательницей из прошлого — даже после того, что она сделала, Валера был уверен, что она этого не заслуживает. Никто, наверное, не заслуживает такого. — И что теперь будет? — Ничего, — Ира смотрит в одну точку. Единственное желание после той встречи — стереть к чертям собачьим память об увиденном. — Ничего хорошего не будет, Валер. Детей в детдом. Ну, младшую уж точно, а старшей дома как не было, так и не пришла, пока мы там были. Объявили в розыск, — Валера вздыхает, переваривая услышанное. — Н-да, дела…