Зависимые

Апрель, 1997-й год…

Солнце уже скрылось за горизонтом — люди, ещё недавно прогуливающиеся по скверу, прилегающему к одному из городских парков, уже покидали улицу, стремясь как можно скорее добраться домой. С закатом солнца погода всё ещё становилась более прохладной, несмотря на то, что на календаре была уже середина апреля. Деревья, постепенно примеряя наряды из зелёной листвы, тихо шелестели ветками в такт мимолётным порывам ветра. Космос домой не торопился, продолжая сидеть на одной из лавочек метрах в десяти от детской площадки, расположенной между парковыми аллеями — сунув руки в карманы чёрного пальто, Холмогоров немигающим взглядом смотрел перед собой. Детвора, ещё недавно шумевшая неподалёку, исчезла вместе с родителями, которые, торопясь домой, клятвенно обещали прогуляться в следующий раз подольше. До столь ожидаемого потепления, судя по прогнозам погоды, оставалось всего каких-то пару недель, а сейчас следовало быть осторожным, дабы не попасться на уловку и не подхватить коварную простуду из-за лишнего получаса, проведённого вечером на улице. Глядя на то, как матери уводят своих детей по домам, Космос невольно обратил внимание на одну из таких женщин — невысокую и кареглазую брюнетку, с виду абсолютно не примечательную, но имевшую такое сходство с его бывшей женой, что Холмогорова будто на месте ударило током. Ещё каких-то пару минут назад, женщина безуспешно пыталась справиться с маленьким сыном, не желавшим покидать место забавы и игр — сынишка упрямился, дёргая руку из хватки матери, едва ли не закатывая истерику от несправедливо быстрой закончившейся прогулки. На вид мальчугану было около четырёх лет — и в голове у Космоса проскочили от чего-то слова Белого, что в таком возрасте дети уже вовсю начинают капризничать, показывая характер. Пару раз Саша рассказывал о том, что Ванька тоже любил блеснуть упрямством, перенятым явно от своего авторитетного родителя, и в такие моменты Белый превращался в суровую скалу. Глядел на наследника, не моргая, и сухо, но твёрдо повторял свой вердикт, желая добиться беспрекословного послушания, а спустя пару минут уже видел результат своих усилий, когда мальчуган подчинялся, признавая, что с отцом спорить бесполезно. И вообще — родителей нужно слушаться… Так все с детства говорят: родители лучше знают; родители переживают; родители просто хотят обезопасить и защитить… Родительская любовь зачастую слепа и, наверное, именно поэтому родители всегда остаются на стороне своих детей, что бы те ни натворили в жизни. Наблюдая за тем, как упрямого мальчишку уводят домой, Холмогоров на миг будто увидел себя в прошлом. Когда-то его точно так же уводила домой мама, переживая, как бы её сын не разбил себе нос в играх или не подхватил простуду на холоде. Космос помнил то светлое время, когда она была рядом, потому что после её смерти в его жизни наступила чёрная полоса, которой, как ему казалось, не было ни конца, ни края. Когда матери не стало, он, пропадая на улице с друзьями, долгое время ещё ощущал горький ком от обиды, когда Сашу или Витю звали домой родители. Ребята разбредались по домам, где их ждали, а он оставался один и понимал, что дома его ждёт холодная и злая мачеха, которой не было дела до пасынка и падчерицы. Отец, с головой ушедший в свою работу и научную деятельность, так и не сумел понять сразу очевидное: женщина, которую он привёл в дом, в надежде заменить им с Ирой мать, была озабочена лишь деньгами и шмотками, на которые стабильно выпрашивала у Юрия Ростиславовича немалую сумму. Космосу, любящему свою маму и тяжко переживающему утрату, пришлось прятать свою боль глубже, чтобы выглядеть сильным — хотя бы ради Иры. С младшей сестрой у них был всего год разницы, но в тот момент, когда сердце их матери перестало биться, они стали опекать друг друга вдвойне, каждый по-своему, словно пытались возместить и заменить друг другу отсутствие мамы и вечную занятость отца. Именно Ира обрабатывала его раны, если он приходил домой после драки с кем-то на районе; готовила ему поесть, зная наверняка, что Надька забьёт холодильник всяческой отравой, обожаемой лишь ею самой; чего уж там — к десяти годам она даже освоила умение гладить вещи, управляясь с утюгом, потому что Надька «обслуживала» лишь отца, да и то, делая это так, что нередко могла испортить вещи. «Юра, ты же знаешь, что я не низкосортная домохозяйка, у меня вообще другие интересы!» — восклицала при этом мачеха, глядя на отца так, словно бы это он виноват, что вещь оказалась испорчена. По мнению Надьки, незачем было тратить время на подобную ерунду, если всегда можно было отнести вещи в ту же химчистку и заплатить дополнительно сумму — благо, средства академика позволяли подобную роскошь; а по мнению Космоса у неё просто были руки не из того места и полнейшее отсутствие желания хоть чему-нибудь научиться по дому. А если уж Надька видела, что пасынок заявился домой побитым псом, то непременно ставила об этом в известность мужа, не забывая подбирать самые красочные и негативные речевые обороты. И чем больше Юрий Ростиславович пытался надавить на сына, в перерывах между своими исследованиями, командировками и научными заседаниями кафедры, тем сильнее Космос срывался в школе, добиваясь замечаний от учителей и вызовов академика в школу. В те годы ему казалось, что никто в целом мире, кроме Иры и пацанов, не любит его так, как любила мама — он считал отца предателем, променявшим память о покойной супруге на скользкую и расчётливую змею, которую пригрел у себя на груди, не спросив об этом ни Космоса, ни Иру. Неудивительно, что, за всё то время, что Надька была с их отцом и жила с ними под одной крышей, у Космоса и Иры ни разу не повернулся язык назвать её «мамой» или воспылать к ней хотя бы, если не любовью, то уважением как к выбору отца. Холмогоров, действительно, дорожил своей сестрой — по-своему пытался её защитить и помочь, так в какой же момент в их отношениях пробежала та чёрная зловещая кошка, разрушившая некогда крепкую и прочную семейную связь? Космос помнил, как они могли часами разговаривать о чём-то или просто молчать, сидя в комнате, будучи детьми. Даже после подросткового возраста, когда между ними начались первые серьёзные стычки и размолвки, Космос всё равно пытался быть тем братом, который защитит и проконтролирует. Возможно, где-то он перегибал палку с этим контролем — таков уж его характер, но он никогда всерьёз не думал желать Ире зла. Однако, сам того не ведая, стал для неё источником проблем и боли. А всему виной — белый порошок, который прочно вошёл в его жизнь и укрепился страшной зависимостью ещё с конца девяносто третьего года. Сейчас мужчина уже не мог вспомнить, что именно подтолкнуло его к тому самому первому разу попробовать, но тогда он не знал, что это повлечёт за собой столь серьёзные последствия. Как итог, к своим двадцати восьми годам, он остался и без жены, и без друга, и без сестры. Эта мысль заставляла испытывать тупую ноющую боль в районе груди, чувствуя себя одиноким и ничтожным. Как бы Холмогорову, в виду своего сложного характера, ни было трудно признавать это, но сейчас, по прошествии нескольких месяцев с того злополучного дня, он понял, что сам виноват во всём. Именно он обидел свою сестру — человека, который, пожалуй, не раз и не два пытался ему помочь, надавить на какие-то внутренние «тормоза», напрочь отсутствовавшие в нём с момента появления наркотической зависимости. И хуже всего было осознавать, что, даже теперь, спустя время, она не остыла и не простила его. После того разговора, когда он заявился на Смоленскую площадь, им было предпринято ещё несколько попыток примириться с Ирой, но она, будто нарочно, игнорировала их. Космос лелеял надежду, что его двадцать восьмой день рождения, который он и отмечать-то особо не хотел, но всё же решил собрать самых близких людей, поможет как-то наладить им отношения, но нет. В присутствии отца Ира держалась нейтрально, не выражая открытой неприязни к собственному брату, но, тем не менее, было заметно, что она холодна к нему.

Обстановка была накалённой, несмотря на тот факт, что каждый из присутствующих пытался сохранять спокойствие. Больше всех, пожалуй, тяжёлую атмосферу разряжала четырёхлетняя Юля Пчёлкина, которая, едва увидев своего дядю, гордо вручила ему рисунок, на котором нарисовала его рядом с большущим домом.

— Это тебе, — и лучезарная улыбка маленькой племянницы угодила прямо в сердце, заставив на миг внутренности сжаться. — Дядя Космос, расти большой и не будь лапшой! — из-за того, что она ещё не совсем чётко проговаривала букву «р», поздравление прозвучало более комично и трогательно одновременно.

— Куда уж больше-то, я и так вымахал, Юляш, — Космос улыбнулся ей, чуть смутившись от того, с каким теплом и трепетом девчушка прижалась к нему, обняв за ногу. — Спасибо, солнце…

Наверное, если бы кто-то раньше сказал ему, что он будет рад простому детскому рисунку, Космос бы не поверил. Он никогда не был особым любителем детей, но, когда на его глаза попалась в углу сердечко, которое Юля старательно выводила карандашом красного цвета, зарисовывая потом все белые пропуски, внутри опять ощутимо кольнуло.

Холмогоров перевёл взгляд на сестру, надеясь заметить в карих глазах хотя бы малейшее потепление, но им даже и не пахло. Вместо того, чтобы, как когда-то, крепко обнять его, желая всего самого лучшего, Ира лишь произнесла сухо и почти что на автомате:

— С днём рождения.

Пчёла в этот момент с Юрием Ростиславовичем удалился на кухню, чтобы разобрать пакеты с продуктами — Ира предусмотрительно предложила мужу заехать по пути в магазин и закупить еды для Юрия Ростиславовича, а так же в аптеку, чтобы прибавить необходимых лекарств, с которыми академик, в силу уже давних проблем со здоровьем, был неразлучен. И Космос, вначале пожелавший поговорить с ней откровенно прямо сейчас, столкнулся с горькой реальностью, что им помешали — в дверь раздался звонок, а спустя несколько мгновений на пороге квартиры предстали Беловы в полном составе и Тамара с Филей. Последняя, хоть и не хотела никуда идти, решила послушать брата, который посоветовал ей хотя бы немного развеяться. Тем более, что пышного и шумного торжества не планировалось, так почему бы не заглянуть ненадолго, поздравив друга мужа с праздником?

В одном Паша точно был прав — Валера не стал бы пропускать день рождения друга и, если бы мог, обязательно бы поздравил лично.

Белова же, полностью разделявшая настроение Филатовой, тоже желала бы остаться дома — тем более, что с Космосом у них особо близкого общения не было никогда, но Саша попросил поддержать Филатову и составить ей компанию.

Ира, едва увидев Белова, на секунду сжала челюсть, бросив на Космоса едва заметный, но очень острый взгляд, который красноречивее любых слов говорил о том, что она думает по поводу всего этого. Наверное, если бы не присутствовавшие поблизости дети, Тамара, которая едва приходила в себя от ужаса, и отец, которому было противопоказано нервничать из-за сердца, Космос в ту же секунду услышал о себе много чего нового, как и Саша. Пчёлкина буквально содрогалась от негодования, понимая, что, после всего случившегося, ей придётся сидеть за одним столом с человеком, к которому малейшее уважение и понимание бесследно испарилось после угроз, брошенных январским днём в больнице.

Лишь спустя пару часов, когда Ира с Тамарой удалились на балкон, чтобы поговорить и подышать свежим воздухом, а Ольга вместе с Юрием Ростиславовичем беседовала на отрешённые темы, пытаясь проявить вежливость к академику, Космос решился нарушить дистанцию и поговорить хотя бы с Пчёлкиным. Кивнув ему на выход из квартиры, где они могли бы перекурить на лестничной клетке, Кос бросил на Сашу один короткий взгляд с просьбой не идти сейчас вместе с ними — и Белый, что удивительно, понял и остался, переключив внимание на детвору, которая втроём устроилась в гостиной на ковре, рассматривая книжки с картинками.

— Это буква «В», — вещал Филя, которому в следующем месяце уже исполнится целых шесть лет, а это значило, что не за горами тот день, когда Филатов наденет на плечи ранец и отправится в первый класс.

И что-то внутри Саши, вопреки многочисленным убеждениям отсутствия в нём сердца, сжималось от мысли, что этот мальчишка пойдёт в свой первый класс за руку лишь с матерью. Врачи по-прежнему не давали никаких утешительных прогнозов, состояние Валеры оставалось неизменным, и всякий раз, когда Саша предлагал привлечь лучших врачей, заграничные лекарства или ещё что-то, лишь разводили руками в стороны, утверждая одно и то же: «Мы делаем всё возможное, необходимо ждать».

Ну, а в это время, на лестничной площадке, за прикрытой входной дверью квартиры, происходил нелёгкий разговор. Тишина давила по вискам — Космос, затянувшись, не сразу озвучил свой вопрос, стряхнув пепел вниз. Витя, наблюдая за ним, тоже молчал, а после, не выдержав, решил уточнить:

— Ты меня сюда постоять просто так позвал, что ли?

— Нет, — тихо произнёс в ответ. И, вновь выдохнув очередную порцию сизого дыма, озвучил то, что терзало его на протяжении многих дней: — Совет хотел услышать.

— Насчёт?

— Она меня ненавидит, да? — и собственный голос показался Космосу каким-то надтреснутым.

Как бы он ни мнил из себя крутого дядьку, которому всё похую и насрать на всё с высокой колокольни, его задевало, что родная сестра сторонится, будто от прокажённого.

Витя, услышав вопрос, затянулся «Самцом», не спеша отвечать. Только спустя пару секунд молчания, в течении которых Холмогоров смотрел на него глазами побитого пса, Пчёла произнёс в ответ:

— Чё ты хочешь от меня услышать сейчас?

— Правду.

— Она мне не говорила, что ненавидит, — и это, действительно, было правдой. Ира ненавидела в данный момент Сашу, а что касается Космоса, то тут всё было гораздо хуже.

Не ненависть, а разочарование. Потому что, как бы там ни было, а невозможно просто взять и забыть, как близкий тебе человек, в которого ты до последнего пытался верить, взял и закопал одним махом все твои усилия. В данном случае, фразой, когда Космос назвал Иру «крысой» — уже один этот факт задел её за живое, а если ещё прибавить к этому негодование за то, что родной брат был одним из тех, кто подставил под стволы её мужа… Вывод, пожалуй, напрашивался сам собой.

Неутешительный.

— А что говорила?

— Какая разница?

— Пчёл, я серьёзно, — Космосу было не до шуток, и он не хотел, чтобы от него и сейчас отмахивались. — Я тебя по-человечески прошу, можешь сказать, на что мне вообще рассчитывать?

Пчёлкин выдохнул дым, стряхнул снова пепел вниз.

— Всё, что я могу тебе сказать – то, что ты сам виноват, — и это тоже было правдой. Можно бесконечно приплетать сложные взаимоотношения «Бригады», основательно испортившиеся за последние года четыре, наркотическую зависимость и невменяемость тогда, в больнице, но это не оправдает и никоим образом не снизит вину Космоса. — Ты не хуже меня знаешь, что Ира принципиальная, она за свои принципы глотку перегрызть готова, если её задеть, — и Витя не приукрашивает сейчас. Он знает наверняка, что так оно и есть. Его жена всегда была такой и, пожалуй, можно сосчитать на пальцах одной руки, когда она наступила на горло своим принципам ради кого-то другого.

Витя, конечно, не говорил ей этого, но он сам, после того их разговора, невольно задумывался: ради кого ещё она могла бы переступить через закон? Ради кого ещё могла бы вот так наплевать на собственные предубеждения?

А ради Космоса она пошла на это — и он обесценил её поступок в одну секунду.

Пошла, тем самым подтвердив для самой себя, что все эти годы, когда коллеги шептались о ней за спиной, называя продажной шкурой, которая имеет в близких кругах бандитов — все эти годы они были правы, потому что она оказалась продажной. Потому что ценой её принципам стал родной брат.

Всё это он и озвучил Холмогорову, пока тот, не затягиваясь, стоял и смотрел куда-то в сторону и вниз.

Витя, пожалуй, с удовольствием врезал бы ему за «крысу» в адрес Иры, да только в этот момент, глядя на Холмогорова, понял, что у него рука не поднимется. Не потому, что он боится последствий, ведь за дверью квартиры по-прежнему находятся тесть, гости и дети; а потому, что сейчас на мужском лице отчётливо прослеживалась знакомая Вите боль, именуемая муками совести, а это хуже любого, даже самого крепкого, удара.

Он варился в этом сам, когда совершил ошибку. И, в отличие от Космоса, до последнего пытался доказать, что готов поменяться, лишь бы сохранить семью — ему это удалось. Пусть и далеко не сразу, но Ира простила его, и Витя заслуживал это прощение сам, шаг за шагом завоёвывая её расположение к себе.

— Значит, она меня никогда не простит? — этот вопрос Космос задал уже в тот момент, когда Пчёла, затушив свой окурок, собирался уйти, но всё же остановился, бросив взгляд на Холмогорова.

— Не знаю, — честно ответил Витя, понимая, что решать в этой ситуации за Иру морального права у него нет и не будет. — Всё в твоих руках, а я вмешиваться не стану, можешь даже не просить. Но учти: если ты снова захочешь сорваться на ней, то будешь иметь дело со мной, — потому что, как ни крути, а больше Пчёлкин не потерпит слёз своей жены из-за её брата.

Из воспоминания его вырвало чьё-то внезапное прикосновение. Повернув голову чуть в сторону, он поднял глаза и столкнулся с обеспокоенным взглядом. Буквально в ту же секунду, сквозь порыв весеннего ветра, до него долетел вопрос: — С вами всё хорошо? — ярко-зелёные, подобные уже распускавшейся листве на деревьях, глаза смотрели на него так, будто бы это действительно было важно. Космос в ответ лишь слабо кивнул, понимая, что большего сказать незнакомому человеку не в силах. Он рассчитывал, что девушка, которой на вид было всего лет двадцать, не более, просто развернётся и уйдёт, оставив его одного, но она почему-то села рядом. — Простите, может, я лезу не в своё дело, но мне показалось, что у вас что-то произошло, — её тонкий и мелодичный голосок был похож чем-то на детский; Космосу от этой интонации веяло наивностью и добротой. Той самой добротой, которая бывает у детей, которые уверены, что каждый человек на земле хорош по-своему, а плохие и ужасные – только выдумки сказок. Космос, однако, знал, что его к хорошим людям даже с натяжкой причислить нельзя. Но почему-то, чуть охрипшим голосом, ответил: — Можно сказать и так. — Не хотите поделиться? — А смысл? — Холмогоров бросил на незнакомку короткий взгляд, думая о том, что та, если услышит всё, что терзает его, скорее убежит, нежели поможет. Да и не решится уже ничего, его поезд давно ушёл, а он остался один. — Не думаю, что вас заботят чужие проблемы. — Говорят, если поделиться, то становится легче, — девушка чуть улыбнулась уголками губ. — К тому же, с незнакомыми людьми всегда легко делиться чем-то — риск осуждения невелик, а шанс снова встретить тех, кому рассказываете о своих проблемах, один к миллиарду. Космос горько усмехнулся, услышав эти слова. Девчушка вела себя так, будто она дипломированный психолог, который пытается завести с ним разговор о психотерапии, причём, судя по всему, совершенно бескорыстно и бесплатно. Но за годы своей жизни Холмогоров уже свыкся с мыслью, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. — Слишком много всего, чем можно поделиться, — тихо произнёс мужчина. — Не знаю, с чего начать. — А вы попробуйте начать с самого главного, — незнакомка снова улыбнулась одними уголками губ, и Космос, вздохнув, неожиданно для себя начал рассказывать. Нет, конечно, он не стал углубляться во все подробности своего грешного прошлого и настоящего, но обмолвился о том самом важном, что мучило его уже не первый день, не давая покоя. О том, что из-за его ошибки от него отвернулись близкие люди, и теперь он был вынужден столкнуться с последствиями, которые даже не знал, как исправить. Девушка оказалась на редкость чуткой собеседницей, ни разу не перебив его. Хоть и уловила, что он далеко не всё рассказал, но с расспросами лезть не стала, выслушав только ту правду, которой с ней готовы были поделиться. Лишь когда Космос замолчал, ожидая, что сейчас услышит какую-то пламенную речь с осуждением, она вздохнула и спокойно поинтересовалась: — А вы пробовали извиниться перед вашими близкими? — Там одних извинений мало, — Космос горько хмыкнул и в моменте провёл ладонью по волосам, взъерошив и без того взлохмаченные пряди тёмных волос на затылке. — Да и, наверное, они никогда меня не простят. Я бы такое точно не смог простить. — Неужели всё настолько плохо? «Нет. Всё просто ужасно — я чуть не погубил своего друга детства и окончательно испортил отношения с сестрой.» — Мне кажется, вы не настолько ужасный человек, и они вас обязательно простят. — С чего вы взяли, что я не ужасный? Вы ведь меня совсем не знаете. — Если бы вы были таким, вас бы не мучила совесть. Поистине ужасные люди не задаются вопросами о том, удастся ли им заслужить чьё-то прощение, — она вновь улыбнулась. — Всегда есть шанс всё изменить, пока человек жив – стоит только захотеть. И я уверена, что у вас это получится. Космос несколько секунд смотрел на незнакомку, не моргая, словно бы пытаясь понять для самого себя, не мерещится ли она ему сейчас? Может, это просто фантом? Откуда такая мудрость в этих молодых глазах? Мудрость, сочетающаяся с желанием поддержать абсолютно чужого и незнакомого ей человека. — Что-то не так? — заметив его необычный взгляд на себе, девушка задала этот вопрос, впрочем, ничуть не смутившись. И это настораживало ещё больше, как и настораживал тот факт, что она подошла к незнакомому мужчине в тёмное время суток, даже не думая о том, что в их время это может быть опасно. По сути, здесь и сейчас она сидела рядом с бандитом, и навряд ли осознавала это — хотя весь вид Холмогорова твердил о том, что он не похож на обычного рабочего с завода. Пальцы в кармане нащупали и сжали пакетик с коксом — его последняя доза, которую он носил при себе. — Пожалуй, да. Редко встретишь юную девушку, которая так по-взрослому рассуждает. — А вы умеете делать комплименты, — девчушка улыбнулась. — Но, на самом деле, я просто знаю, о чём говорю. — Хотите сказать, вы тоже когда-то разочаровывали самых близких? — Все мы, люди, не безгрешные, — и что-то в её выражении лица изменилось, будто улыбка, которой она ещё недавно пыталась его ободрить, надломилась. Впрочем, не прошло и пары секунд, как она взяла себя в руки, и перевела на него лукавый взгляд, а затем полезла в сумочку. Оторвав из небольшого блокнота лист, лёгким движением руки быстро написала что-то, а затем, свернув вдвое, протянула ему. — Возьмите. — Что это? — Космос не сразу понял, зачем она протягивает ему листок. Собеседница, нисколько не удивляясь подобной реакции, пожала плечами — в её поведении было нечто лёгкое, словно она уже не впервой заводила подобные знакомства с другими людьми. — Если захотите узнать мою историю, приходите по этому адресу. Ну, или если вам просто захочется с кем-то поболтать, — а затем поднялась на ноги и бросила на него короткий взгляд. — Мне пора. Не сидите долго здесь один, а то замёрзнете. Всего вам доброго, — и, прежде чем он успел хоть что-то сообразить и сказать в ответ, всё ещё пребывая в шоке и недоумении, девушка будто сквозь землю провалилась, растворившись в темноте. …Он вздрогнул от холодного порыва ветра и открыл глаза — напротив царила всё такая же темнота. Космосу потребовалось с десяток секунд, чтобы осознать, что он находится на той же лавочке, в том же сквере — сон сморил его и Холмогоров сам не заметил, как вырубился. Осознание того, что он провалялся здесь последние пару часов, как-то неприятно сдавило сердце: незнакомка была лишь сном, плодом его разыгравшейся фантазии. А жаль. Он, на короткий миг, почувствовал, что кто-то бескорыстно выслушал его и просто побыл рядом. Оказывается, всё это время ему не хватало простого человеческого общения, недостаток которого сильно сказывался, особенно в последние месяцы. Общения, где его бы не упрекали и не обвиняли, а просто пытались приободрить. Стрелки часов приблизились к одиннадцати вечера, когда Космос переступил порог своей квартиры. Провернув ключ в замке, Холмогоров бросил взгляд вглубь коридора, ведущего к гостиной — возвращаться домой не хотелось, но деваться было некуда; а здесь, в этих стенах, вот уже почти два года как его встречает лишь тишина, сопровождающаяся пустотой и тенями прошлого. Разувшись, не снимая пальто, он прошёл в гостиную и сел на диван. Взгляд сразу зацепился за шкаф напротив, на полках которого до сих пор можно было увидеть их с Дашей фотографию — они вдвоём, на фоне Воробьёвых гор, запечатлённые в далёком тысяча девятьсот девяностом году, когда их отношения только переходили в стадию влюблённости. Он обнимал её за талию, уткнувшись подбородком в плечо, а Даша тепло и мило улыбалась, глядя в объектив камеры, на которую их тогда запечатлел Валерка. Глядя на эти счастливые лица и горящие глаза, казалось невозможным поверить, что пройдёт каких-то пять лет и она решит поставить точку — не дав ни единого шанса. Хотя шансы, конечно же, были, — но после случившейся аварии, в которую он попал под наркотой, терпение Даши иссякло и она хлопнула дверью. Уехала в свой Киев, заявив, что разведётся с ним. И Космос не верил — до последнего не принимал её слова за чистую монету, полагая, что она успокоится и вернётся, даст ему ещё одну попытку, но нет. Даша не вернулась и даже в тот день, когда их брак был официально расторгнут, не посчитала нужным показаться ему на глаза, пожелав получить документы обыкновенной почтой. Космос бесился. Пил, уходил в отрыв — всеми силами пытался убедить себя, что проживёт без неё, что она пожалеет. Не стал гнаться в Киев, не искал никакой возможности достучаться сквозь дверь, которую захлопнули перед его носом. А тут ещё и живой пример перед глазами в виде сестры, которая не спешила разводиться с Пчёлкиным, более того — всё же вернулась к нему, несмотря на измену, больно задел за живое. В тот момент Космосу казалось несправедливым, что Пчёла получил второй шанс, а он — нет, хотя его поступок был не таким ужасным, ведь он не изменял своей жене. Он её любил. В тот день, когда, во время очередной перепалки в офисе с Пчёлой, тот закинул ему, что Даша выходит замуж, у Космоса внутри что-то треснуло. Больно и безжалостно — он слетел с катушек; напился в стельку и устроил погром в баре. Весь мир казался в тот момент прогнившим и несправедливым, и Космос ненавидел всех, а больше всего — ненавидел Дашу. Потому, что внутренне, несмотря на время и разделявшее их расстояние, всё ещё не мог смириться с тем, что она не выбрала его. Космосу было проще жить в иллюзии, что где-то там она жалеет об их разводе, но разве тот, кто жалеет, стремится построить отношения с другим, да ещё и официально их узаконить? Она будто издевалась над ним на расстоянии, бросая через других плевок. Холмогоров сам не понял, как его руки потянулись к телефону, а память вдруг выстрелила номером, который, кажется, так и не успел стереться из подкорки его сознания. Гудки тянулись один за другим — тишина давила, а с каждой секундой вера в то, что ему ответят, становилась всё тоньше. Он уже подумывал сбросить вызов, когда вдруг услышал на том конце провода до боли знакомое: — Алло? Его воображение тут же нарисовало Дашу, которая поднялась с кровати и, не зная, кто решил позвонить в такой час, ответила на звонок. Голос был сонный, словно бы она вот-вот готова была провалиться в дрёму, но её планы были наглым образом нарушены. — Привет. — Кто это? — Неужели не узнала? — и в эту секунду внутри что-то щёлкнуло. Голос на том конце провода был пропитан до боли знакомой хрипотцой, а от тихого смешка, раздавшегося в динамике, спину прошиб холодный пот. На неё в одну секунду накатило удивление и онемение — разум не хотел верить в реальность происходящего, но внутренний голос уже шептал, что убегать бесполезно. Она и так убежала слишком далеко. — Космос? — язык будто обожгло шестью буквами. Даша привыкла уже жить, не упоминая бывшего мужа вслух, превратив его в личное табу; и поэтому совершенно точно не ожидала, что, в столь поздний час, именно он потревожит её звонком. — Зачем? — Просто захотел услышать твой голос, — от тона, пропитанного горечью, что-то внутри дрогнуло. Не из-за осознания, что она скучала по нему – вовсе нет; это был страх, что прямо сейчас её хрупкий мир, с таким огромным трудом выстроенный после переезда и развода, разрушится от его слов или действий. Несмотря на боль, которая жила в ней после событий девяносто пятого, Даша чувствовала облегчение, потому что Космос никак не напоминал о себе — и сейчас она не понимала, почему ему взбрело в голову связаться с ней. Бывшая Старкова уже всё прояснила для себя, поставила точку в их истории; но, по всей видимости, справиться с этим было под силу лишь ей. Сделав глубокий вдох, Даша, стараясь сохранять спокойствие, что было чрезвычайно сложно, уже хотела было попрощаться, как он вдруг добавил: — Тебя можно поздравить? Второй брак лучше, чем первый? — в этих словах чувствовалась скрытая издёвка, брошенная насмешка. Тонкие женские пальцы неосознанно сжали трубку крепче. — Я должна сейчас перед тобой отчитаться? — резче, чем следовало бы, слова сами собой сорвались с губ. — Моя личная жизнь больше не твоя забота, Холмогоров, или ты запамятовал, что нас развели, и звонишь мне в угаре? — Нет, — Космос вздохнул. — Даш, я звоню не ради скандала сейчас… — А ради чего ещё? — Извиниться, — мужской голос на том конце провода дрогнул. Космос сглотнул ком в горле и не сдержал тихого, горького смешка, добавив: — Покаяться, что ли… — Я не церковный батюшка, Космос, и грехи не отпускаю… — Я виноват перед тобой, — Холмогоров, казалось, пропустил её слова мимо ушей, принявшись толковать о своём. — Даш, я таких дров наломал, и только сейчас понимаю, что всё просрал. Тебя, лучшего друга, сестру… И я знаю, что ты имеешь право ненавидеть меня, но я правда жалею. Не всегда же я был скотиной, было у нас и хорошее… Даша вздохнула, прикрыв глаза. Память снова активировалась, подбросив моменты прошлого. В этом он был прав,  но, к сожалению, всё хорошее давно закончилось. Она не успела заметить, в какой момент её бывший муж превратился в наркомана, зависимого от белого порошка; не сумела стать достаточной мотивацией для него, чтобы он бросил эту дрянь. У неё просто не было другого выхода, кроме как уйти — и он сам подтолкнул её к этому своими действиями. А теперь, говоря всё это, причинял только новую порцию боли. — Не могло же всё так исчезнуть… Бывшая Старкова в моменте распахнула глаза, озвучивая жёсткую правду: — Космос, я замуж вышла. Оно закончилось. Исчезло, понимаешь? Всё. У меня теперь другая жизнь, — каждое произнесённое ею слово, будто стрела, врезалось в сердце. — Чего я и тебе желаю. — И эта другая жизнь лучше? — Да. Да, она лучше, — выпалила Даша. — Даш… — Космос хотел сказать, что не верит; и в следующую секунду мысленно проклял себя, услышав ответ: — У меня ребёнок будет. И я счастлива, слышишь? Без тебя счастлива, Космос. У меня есть муж, который меня любит, и я тоже его люблю – веришь ты или нет, мне плевать. Единственное, чего я хочу теперь – это больше никогда не видеть тебя и не слышать, поэтому, пожалуйста, сделай милость, оставь меня в покое! — на последних словах она всё же чуть повысила голос, не сдержавшись, и тут же замерла, услышав вместо хлёсткого ответа короткие гудки. Космос сидел, будто обухом по голове оглушённый — в ушах продолжали звучать её слова о новой счастливой жизни и о ребёнке; о том, что она не хочет больше ни видеть, ни слышать его… Что он чувствовал в этот момент? Боль? Отчаяние? Злость? Скорее, всё вместе. Пальцы с силой сжали трубку, будто желая сломать её — может, тогда он точно поверит, что на этом всё, что больше он не услышит её и не станет звонить.

— Тебя как, кстати, зовут?

— Даша.

— А я — Космос.

— Необычное имя… — она отчего-то улыбается. — Никогда не слышала о таком.

— Да пошло оно всё нахер, — тихо, почти что сквозь зубы проговаривает, пока рука сама тянется в карман, вспоминая о дозе. Сейчас он закинется и ему обязательно полегчает — какой смысл держаться, если ему или в него никто не верит?! Однако, стоит пальцам продвинуться вглубь кармана, как Космос на мгновение замирает. Вместо зип-пакетика, пальцы нащупывают бумажку — и, вытащив её, Холмогоров на секунду ощущает, как внутренности скручивает тугим узлом. Потому что это та самая бумажка, которую во сне ему протягивала незнакомка — Космос готов на кон что угодно поставить, что этой бумажки ещё недавно при нём не было. Впрочем, это было не самое странное и, пожалуй, страшное, потому что когда его пальцы раскрыли бумажку, решив таки взглянуть на адрес незнакомки, по спине пробежал неприятный холодок. И неудивительно — спустя несколько мгновений Холмогоров напрочь забыл о дозе, резко протерев глаза, будто пытаясь развидеть, но нет. Буквы всё так же оставались — неровные, но вполне читабельные; они складывались в слова, верить которым не хотелось. «Ул. Рябиновая, 24, участок №17.» Здравый смысл шептал, что такого просто не может быть; твердил, что незнакомка, судя по всему, просто приколоться решила, вот только юмор её Космосу вообще нахрен не сдался. На вырванном листке, ярко-синей пастой был написан адрес, но только навряд ли девчонка и вправду живёт там — в месте, которое Космос только сегодня посещал с цветами для могилы матери. Это был адрес Троекуровского кладбища.

***

Очередной вечер был похож на многие предыдущие: Ира, приготовив ужин, накормила Юлю, а затем немного поиграла с дочкой. Уже к десяти вечера Пчёлка уснула, сморённая усталостью, не дождавшись возвращения папки, которого ей так хотелось увидеть, — а вот сама Ира всё никак не позволяла себе уйти в спальню, твёрдо решив дождаться возвращения мужа. И кто-то наверху, похоже, услышал о её желании, потому что ровно в половине одиннадцатого Витя вошёл в прихожую, открыв двери своим ключом. Ира, не став отсиживаться в гостиной, вышла к нему, облокотившись плечом о косяк. — Привет. Витя, в этот момент предполагавшей, что жена и дочка уже видят десятые сны, чуть вздрогнул и обернулся. — Ты чего не спишь? — Тебя жду, — Пчёлкина устало улыбнулась уголком губ. — Ужин разогреть? От её тона голоса, наполненного усталостью и заботой, Пчёла почувствовал вину. Кивнув, он направился следом за женой на кухню. Ира, как ни в чём ни бывало, насыпала в тарелку макароны, положила сверху отбивную и поставила разогреваться в микроволновку. Из холодильника достала банку с вишнёвым компотом, буквально вчера приготовленным из замороженных ягод, которыми Виктория Родионовна и Павел Викторович завалили их ещё в прошлом году после одной из поездок на дачу. И хоть Ира говорила, что три больших ящика для них — слишком много, Пчёлкины-старшие упрямо подсовывали им дачные витамины, твердя, что это не только вкусно, но ещё и полезно, поэтому Ире ничего не оставалось, кроме как смириться и забивать морозильную камеру до отказа. Поставив перед Витей тарелку с едой и стакан компота, Ира молча села напротив, не спеша заводить разговор. Пчёлкин, поглощая еду, время от времени бросал на неё взгляды, чувствуя, как тишина между ними давит. И причиной тому были всё те же проблемы, которые никуда не исчезли. — Как прошёл день? — Нормально, — Пчёлкин пожал плечами, не вдаваясь особо в подробности. Да и что, по сути, ему было рассказывать ей? Не говорить же о том, что он, вместе с Беловым на пару, чуть ли не рыл носом землю, пытаясь выяснить всё об ублюдке, который посягнул на жизнь Фила и был напрямую причастен к тому, что в настоящее время Валера находился в коме уже больше двух месяцев. — Понятно, — Ира грустно хмыкнула и замолчала. В последнее время, в их отношениях ощущалась напряжённость. Они по-прежнему спали в одной кровати, могли вместе проводить время с Юлей на выходных, когда Витя забрасывал дела в офисе, или навещать его родителей или её отца, но Пчёлкин чувствовал, что жена держит дистанцию. И в глубине души понимал, что у неё на это есть причины. Как и Ира понимала то, что ей бесполезно отговаривать его от пугающей её затеи расправы над Кордоном. После того, как Витя ей рассказал во всех деталях о записи, которую удалось достать с помощью Ольги, Ира и сама, признаться, почувствовала стойкое отвращение и ненависть к тому… человеку? Нет — к монстру. Именно монстр мог позволить себе спланировать хладнокровное и расчётливое убийство коллеги, которому задолжал крупную сумму денег. И хоть Пчёлкина не видела своими глазами ту запись, но со слов Вити ей не составило большого труда представить, как Кордон цинично усмехнулся, заложив взрывчатку в муляж, оставленный Валерой в машине во время съёмок. Он думал, что тем самым избавится от проблем, но по сути только нажил себе врагов этим поступком. И Ира не сомневалась, что Витя и Саша вынесут ему смертный приговор быстрее, чем Кордон успеет что-либо предпринять ещё, а пока он жил, наслаждаясь готовящимся запуском фильма — того самого, с участием Валеры, героя которого он просто-напросто решил убрать, словно его и не существовало. Стереть за ненадобностью, словно грязь. Когда, после ужина, она забрала посуду и остановилась у мойки, чтобы помыть тарелку с вилкой и стакан, Витя, глядя на неё, несколько секунд молчал, а затем вдруг озвучил: — Ты на меня злишься? — С чего ты взял? — Мне так кажется. — Креститься не пробовал? — Прекрати, — ему не нравилось, что их разговор заходил в тупик. — Я ведь серьёзно сейчас. — Я тоже с тобой серьёзно говорила, но ты меня не услышал. Да, она, действительно, злилась ещё несколько дней назад, а сейчас у неё не осталось ничего, кроме усталости. И всё, чего Ира хотела — это простого спокойствия и стабильности, о чём она уже не раз говорила. И именно эти слова звучали у Пчёлкина в голове на повторе, когда он думал о том, что каждый день продолжает ходить по краю пропасти, балансируя на тонкой нити, с которой в любой момент можно сорваться вниз. — Думаешь, я не понимаю тебя? — Витя, пожалуй, впервые был готов признать, что ему, действительно, не по себе. Не из слабости, а из желания дать ей понять, что он не такой бесчувственный эгоист, каким может казаться. Ему тоже бывает страшно. Но не за себя, а в первую очередь за неё и дочь. Шум воды из крана усилился, заставив и его невольно говорить громче: — Ир, я знаю, что ты переживаешь за меня, и, поверь, меньше всего в этой жизни я хочу опять сделать тебе больно или допустить, чтобы ты и Юля пострадали. Ира, вздохнув, отставила вымытую тарелку в сторону, выключив воду. Несколько секунд она стояла, молча сверля кухонную плитку напротив взглядом, опираясь запястьями на столешницу. — Я знаю, — её голос чуть смягчился. — Вить, я, правда, пытаюсь понять, но я ничего не могу с собой поделать. Я боюсь, что случится ещё что-то ужасное, что кто-то просто так же решит убрать тебя… Ведь, как ни крути, а месть не поможет. Как бы больно ни было признавать, Ира точно знала, что, даже когда ребята уберут Кордона, это не даст им никаких гарантий безопасности. Как и не поможет Валере. Она не договорила, замолчав — в следующее мгновение он оказался рядом и развернул её к себе, посмотрев в глаза напротив. — Ир, я клянусь тебе, что буду осторожен. Ни я, ни ты, ни Юлька не пострадаем, я этого не допущу, слышишь? — он говорил всерьёз, и она хотела ему верить. Так же, как верила всегда, когда он смотрел так: с трепетом и теплом, смешивая во взгляде заботу, нежность и готовность оберегать в любом случае. — В тот момент, когда ты или наша дочка пострадают из-за меня, или я сделаю как-то вам больно, я сам себя возненавижу… И, спустя мгновение, он почувствовал, как она крепко обняла его, прижавшись к нему и уткнувшись подбородком в плечо. Обиды окончательно растворились в воздухе, оставив только страх и волнение, смешанные друг с другом. — Я знаю, — тихо прошептала Пчёлкина, прижимаясь щекой к груди мужа. — И я не говорю, что ты намеренно сделаешь нам больно. Но я всё равно очень боюсь, Вить… нельзя всегда выходить сухим из воды, не может всегда везти, понимаешь? Рано или поздно будут последствия… Пчёлкин, конечно же, понимал. Понимал, что здесь и сейчас в словах жены есть рациональное зерно — ему уже давно следовало бы задуматься о том, чтобы сменить дело. Может, так и произойдёт в недалёком будущем, но сперва на первом месте стояла задача отомстить. А месть, как всем хорошо известно, — это блюдо, которое подаётся холодным. О, они обязательно подадут месть, и сделают это ровно в тот момент, когда Андрей Кордон позабудет о своём ужасном поступке, окончательно расслабившись и поверив в собственную безнаказанность. …На следующий день, желая доказать всю серьёзность своих слов и забив на дела ближайших двух недель, Витя, пока жена на кухне заваривала чай, признался: — У меня для тебя есть подарок, — от этих слов Ира почувствовала, как внутри зажёгся слабый интерес. — Вернее, предложение, от которого ты не сможешь отказаться. — Какой ещё подарок? — А ты посмотри, — вытащив из-за спины пакет, Пчёлкин поставил его на столешницу, ожидая, когда жена подойдёт, чтобы глянуть. Всё его чутьё предвкушало женскую радость и две недели последующего блаженства. Ира, вздохнув, вытерла руки полотенцем и подошла поближе, заглядывая в пакет. Внутри Пчёлкина обнаружила красивое, новое парео с рукавами — такие обычно пользовались большим спросом летом, в пляжный сезон. Пазл в её голове сложился спустя мгновение, когда под упакованным парео она обнаружила распечатку с бронью номера в отеле. — Я тут подумал… ты уже вылечилась, оправилась, Юлька подросла – почему бы нам не махнуть всем вместе к морю? — он помнил, что это была её мечта – ещё хотя бы раз увидеть те волны и вдохнуть солоноватый воздух. И сейчас ему хотелось, чтобы эта мечта сбылась — чтобы они, хотя бы ненадолго, переключились из того кошмара, который творился вокруг, и смогли выдохнуть. Первые несколько секунд Ира молчала, не зная, что сказать и пребывая в лёгком шоке. Витя терпеливо выждал с секунд десять, а затем, взяв её за руку, глядя в глаза, произнёс: — Это, конечно, не то, что тебе бы сейчас больше всего хотелось, но я обещаю, что в течении этих двух недель не будет никого и ничего, кроме нас. Что скажешь? И, когда эти слова сорвались с его губ, в карих глазах напротив промелькнула тень слёз, которую Ире удалось сдержать. Вместо ответа, она просто прильнула к нему поближе, прижавшись щекой к Витиной щеке, а затем поцеловала гладкую кожу.