Зависимые

Жизнь в одночасье разделилась на «до» и «после». Теперь Тамара Филатова практически каждый день проливала слёзы, моля небеса о том, чтобы её муж пришёл в себя, но высшие силы, даже если и существовали где-то, оставались безучастны к мольбам женщины. За последнюю неделю, в течении которой она жила, словно на иголках, врачи ни разу не сказали ничего обнадёживающего — все, как один, пожимали плечами и твердили, что состояние остаётся стабильно критическим, и они делают всё возможное, чтобы добиться прогресса. Валеру подключили к аппарату жизнеобеспечения и вентиляции лёгких, и каждый раз, оказываясь в палате мужа и видя все эти провода и трубки, подключённые к его телу, у неё кружилась голова от ужаса. Каждый день Тамара ждала, что он откроет глаза, посмотрит на неё, улыбнётся и скажет, что ему уже лучше, что он не умрёт и у них всё будет хорошо, но он продолжал молчать и всё так же неподвижно лежал. Даже, когда Филатова сжимала его руку, то не чувствовала того прежнего тепла, не чувствовала никакой ответной реакции — и это пугало, заставляя волосы на затылке встать дыбом. Если же она пыталась хотя бы немного поспать, сморённая усталостью и расшатанными нервами, то даже во сне ей не было покоя, потому что и там она видела Валеру. Муж сначала целовал и обнимал её, улыбался, хоть и не говорил ничего, а потом его лицо становилось будто каменным, и они снова оказывались в этой чёртовой больничной палате. Тамара просыпалась, вскрикивая от ужаса, и бросалась проверять, всё ли с ним в порядке, да только проверять было нечего, потому что никаких изменений не было. И это ожидание неизвестного изводило её, превращаясь в самую настоящую каторгу. — Том, ну поешь хотя бы немного, — Ира, сидя напротив, уже в который раз, пыталась накормить подругу, но та только уныло качала головой. Кусок в горло совершенно не лез, она уже и забыла, когда в последний раз нормально ела, из-за чего в короткий срок превратилась в тень былой себя. Пчёлкина на это не могла спокойно смотреть. Она пыталась, как могла, поддерживать, но было понятно, что любая поддержка сейчас обесценивалась без Валерки. Глядя на Филатову, Ира не могла не думать о том, что было бы с ней, окажись она на её месте. Что было бы, если бы Витю убили в тот злополучный день? И от одной только мысли о подобном внутри всё сжималось, нагоняя липкую волну страха. Филатова, сидя за столом, молча повернула голову в сторону окна, бросив взгляд на ночные огни Москвы — за последние полчаса она не произнесла ни слова, пока они сидели на кухне. Ей стоило неимоверных трудов и усилий сдерживать слёзы, которые так и норовили пролиться по щекам, чтобы не увидели дети. И пусть сейчас ребятня играла в детской у Фили, это не отменяло вероятности, что они в любую секунду могут появиться на кухне, миновав запреты дяди Паши, приехавшего из Одессы и в данный момент занимавшегося присмотром за подрастающим поколением, пока старшая сестра с кумой беседовали на кухне. — Послушай, — Ира коснулась её руки, накрыв своей ладонью. — Тебе нужны силы, слышишь? Не ради нас, ради Фили, — мальчик до сих пор считал, что папа просто уехал в очередную командировку, на съёмки. После упоминания о сыне, Филатова, пусть и нехотя, но всё же запихивает внутрь себя несколько ложек горячего супа. Желудок, отвыкший от пищи за последние дни, резко сжимается, переполняясь ощущением сытости, а Ира слабо выдыхает. Уже хоть что-то — лучше, чем ничего. Дверь детской едва слышно скрипнула, заставив обратить внимание на коридор, а мгновением спустя на кухню зашёл Паша. К своим двадцати двум годам он уже окончательно возмужал — глядя сейчас на него, человека военного и дисциплинированного, с трудом можно было себе представить, что каких-то лет десять тому назад он был заядлым хулиганом. Суворовское училище и военно-морская академия, а так же пример в лице Валерки, выходца из детского дома, поспособствовали тому, что ершистый характер трудного подростка изменился. И сейчас Паша, который все эти годы хотел быть похожим на своего зятя, стойко ощутил, насколько сильным был Валерка — и насколько теперь его сестре было трудно без мужа. — Томочка, ты как? — в голосе родного человека Филатова слышит только искреннее беспокойство и заботу. Паше, пожалуй, было сложнее всех видеть в подобном состоянии свою сестру — человека, который когда-то всеми силами пытался заменить погибших родителей. Пронин испытывал вину за то, что они так редко виделись, будучи в разных городах и странах, но разве мог он поступить иначе и остаться в Одессе, зная, что его сестра здесь столкнулась с таким горем? Да, рядом были Пчёлкины, Беловы — все они, как могли, пытались помочь, но Паша понимал, что этого мало. Ему самому тоже хотелось сделать что-то для сестры и племянника, но ничего, помимо слепой поддержки, дать не получалось. Тамара в ответ только слабо кивнула, давая понять, что держится. Послышался звук ключа, повернувшегося в замочной скважине, а после на кухню, держа в руках пакеты с продуктами из ближайшего магазина, зашла Ксения. Молодая жена Паши, внешностью похожая на Тому, характером оказалась такой же кроткой и отзывчивой — когда муж заикнулся о том, что случилось несчастье и ему необходимо уехать, Ксюша даже не подумала о том, чтобы возразить; более того — она пожелала поехать вместе с ним. Девушка прекрасно знала, что значат для её мужа Валера с Тамарой, Паша не раз рассказывал ей о них, да и после личного знакомства в конце девяносто третьего у неё остались только самые тёплые впечатления о Филатовых. За те дни, что они с Пашей были в Москве, превратившиеся уже в вечность, Ксюша влилась в их компанию и стала «своей» — не зря говорят, что стресс сближает людей. Только, самой девушке было безумно жаль, что она сблизилась с друзьями и семьёй мужа при таких плачевных обстоятельствах. Когда Тамара уходила в больницу, Паша ехал вместе с сестрой — разговаривал с врачами, пытался помочь и поддержать сестру. Мотался по аптекам, пытаясь найти необходимые лекарства, если того требовали врачи; общался со знакомыми Валеры, которые, появляясь в стенах больницы, желали предложить свою помощь или деньги. Паша всеми силами пытался сделать так, чтобы Тамару поменьше дёргали, и с переменным успехом у него это получалось. Ксюша же в это время оставалась с Филей — из-за накрывших Москву заморозков, в детском саду многие поболели и там ввели карантин. С мальчиком проблем не было: смышлёный и послушный, он очень быстро растопил сердце Ксюши, да и она сумела найти подход к племяннику мужа в считанные минуты, чему была несказанно рада. А несколько раз, наблюдая за Филей, Пронина задумывалась о том времени, когда и у них с Пашей появится собственный ребёночек. Ещё до свадьбы, муж признался, что мечтает о большой семье — и хочет как минимум троих детишек. И она не сомневалась, глядя на то, как Паша любит Филю и нянчится даже с Юлей Пчёлкиной, которая, по сути, вообще ему чужая, что он будет замечательным отцом. Разложив продукты по полкам в холодильнике, Ксюша тоже садится за стол, рядом с мужем, чуть сжимая при этом пальцами его руку — знает, что Паше тоже поддержка нужна. Он, все свои силы сейчас отдающий сестре, в моменте испытывает к жене благодарность, но не знает, как это проявить при Тамаре, поэтому только молча сжимает пальцы Ксюши в ответ, одаривая жену коротким взглядом, надеясь, что она всё поймёт. И Ксюша, конечно же, понимает. — Спасибо вам, ребят, — тихо произносит Филатова, нарушив тишину на кухне, спустя десяток молчаливых секунд, в течении которых они между собой переглядывались, негласно советуясь о том, как улучшить состояние подруги, сестры и золовки. — Я, правда, всё сама понимаю, что я расклеилась и становлюсь тем самым обузой… — Томочка, ну, что ты такое говоришь-то? — Нет, правда… — Даже думать так не смей, — Ира покачала головой, перебив её. — Ты вспомни: когда я в больнице лежала, я тоже себя обузой для всех видела, но ты всё равно рядом была. И мы выкарабкались все вместе, и сейчас тоже справимся… — Без вас я бы точно не справилась. — А ты без нас и не будешь, — твёрдо произносит Паша. — Мы будем рядом столько, сколько понадобится, слышишь? Позже, когда Ира уходит домой, забрав с собой дочку, а Филя засыпает в детской, Ксюша и Паша совместными усилиями отправляют Тому тоже отдохнуть, а сами остаются на кухне. Пронина видит, что муж разбит и подавлен, знает прекрасно, что за последние дни на него слишком многое свалилось — и при сестре он держит маску сильного мужчины, такого, каким всегда был Валера. Но при Ксюше эта маска слетает, не потому, что Паша слаб, а потому, что она — единственная, кому он сейчас может полностью открыться в своих переживаниях и страхах. — Ксюш, я… я поговорить с тобой хотел, — Паша не знает, с чего разговор начать, но начать-то стоит. Потому что все эти дни, что они были в Москве, у Пронина эта мысль не выходила из головы, засев глубоко на подкорке. — О чём? — тихо спрашивает девушка, прижимаясь к его плечу подбородком. — Не знаю, как сказать даже… — Как есть, Паш, — шепчет в ответ. — Ты же знаешь, я всегда тебя поддержать готова. Паша знает. Он чувствует это — иначе Ксюша не сорвалась бы следом за ним из родной для неё Одессы, оставив там и подружек, и отца; но одно дело — сорваться временно, а другое в корне изменить всю свою жизнь. И Пронин не знал, будет ли она на это согласна, но не мог не поговорить с ней об этом. — Ты же знаешь, мне отпуск дали на две недели всего, — таков, увы, был порядок. Всё, чего Паше удалось добиться на момент подачи раппорта, но даже эти две недели, учитывая его внезапность отъезда, служили признаком понимания от начальства. Его ведь могли запросто развернуть и отказать, хотя как откажешь человеку, у которого в семье случилось подобное? Даже если бы его раппорт не приняли, Паша не смог бы остаться там и всё равно приехал бы сюда, поставив сестру выше своей службы. — Я, честно говоря, даже не представлял, что всё будет настолько плохо, — сидя в самолёте, Пронин рисовал в своей голове сценарий, что Валерке в скором времени станет получше и всё наладится. Но теперь, когда его зять оказался в коме, а сестра ежедневно умывалась слезами, не видя никаких положительных изменений, Паша не мог себе представить, что, по истечении двухнедельного отпуска он вот так просто сядет в самолёт и улетит обратно в Одессу. Пронин прекрасно понимал, что там у них с Ксюшей была уже налажена жизнь, но даже имевшиеся там друзья, любимая работа и любовь к Одессе как к прекрасному городу, в котором Паша провёл лучшие годы своей молодости, не могли перевесить в этой борьбе разума страдания сестры. — Хочешь, я поговорю с папой? Ты же знаешь, у него много друзей, может, он что-нибудь придумает… — Ксюша, действительно, была готова подключить своего отца. Ещё в тот момент, когда они спешно улетали из Одессы, родитель, извещённый дочерью лично о плачевном положении дел, предлагал свою помощь, но тогда девушка отказалась. — Может, тебе дадут ещё время… — Нет, Ксюш, вряд ли, — Паша знал, что в его случае больше двух недель ему не светит. Командир во время разговора так и сказал, что может отпустить, но только на этот срок и ни днём больше, если Пронин хочет остаться на службе. — Послушай, я тут подумал… что, если мне перевестись? Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что она поначалу замерла — от этих слов в одночасье будто обухом по голове ударили. Ксюша безумно любила Одессу и мечтала, что они с Пашей будут жить именно там, рядом с морем. Когда они поженились, отец даже обещал ей, что поспособствует и Пашу при распределении, в случае чего, оставят где-нибудь рядом. Одесса была буквально миром для Ксюши, где она родилась и прожила всю свою сознательную жизнь — и она никогда не задумывалась о том, чтобы в один день переехать, а тем более — в Москву. Это не то, что другой город — это совсем другая страна, здесь даже воздух другой — чужой для неё. Однако, вместе с тем, она понимала и то, что муж неспроста задумался о таком. Паша сейчас, действительно, стоял перед очень сложным выбором в своей жизни, и если Ксюша станет его до кучи разрывать между одним и другим, то легче ему точно не станет. — Паш… это как-то неожиданно. — Я понимаю, — он кивнул. — Но и ты меня пойми: я не могу оставить сейчас Тому с Филей одних. Да, есть друзья, которые их не кинут, но я буду себя чувствовать тем, кто кинул свою сестру в такой ситуации. Я знаю, что у тебя в Одессе всё: родители, друзья, работа, планы, — и я тоже хотел бы туда вернуться, но я не смогу сейчас, не при таких обстоятельствах. Ксюш… Пронина почувствовала, как сердце сжалось в груди. Поддавшись вперёд, она обняла своего мужа и, почувствовав его руки на своей талии, оставила короткий поцелуй на щеке. — Не надо, Паш… я всё знаю, — и в этот момент Ксюша, на миг прикрыв глаза, отчётливо приняла тот факт, что она не имеет права сказать ему «нет». Не потому, что он на неё давит, а потому, что она его любит, и здесь и сейчас своё «хочу жить в Одессе» Ксюша ставит ниже Пашиных аргументов. Она знает, что, если настоит на своём, то они вернутся в Одессу, но там он сожрёт себя в мыслях о сестре и ощущении вины, что его нет рядом с ней в этот трудный жизненный период. А Ксюше не это нужно — ей нужно, чтобы он был счастлив. — Я согласна переехать, — от этих трёх слов, у Паши будто камень тяжкий с груди сваливается в одночасье. — Ксюш… — слова благодарности вертятся на языке, но она останавливает его. — Помнишь, я тебе обещала в ЗАГСЕ, и в горе, и в радости. Я всё понимаю, родной… — и хоть на душе горько, что придётся попрощаться с привычной жизнью, но Ксюша знает, что по-другому сейчас нельзя. — В конце-концов… — девушка опускает глаза в пол, грустно улыбаясь. — Это же не навсегда. Как только Валера поправится, мы сможем уехать, а я знаю, что для тебя это важно. Паша кивает, соглашаясь и прижимаясь своим лбом к её. Для него это и вправду важно — даже сильнее, чем он говорит об этом вслух. И в эту самую секунду Пронин понимает, что не ошибся со своим выбором, и что ему очень повезло найти такую понимающую жену. — Я тебя люблю, — пальцем осторожно убирает светлый локон, заглядывая в серые глаза, в которых уже не раз терял счёт времени. И Ксюша, услышав эти слова, устало улыбается уголками губ, тихо шепча в ответ: — Я тебя тоже…

***

Егор, сидя за рулём машины, время от времени бросал взгляд в зеркало на заднее сидение. Арефьеву понадобилось всего несколько секунд по прошествии момента, как Пчёлкина с дочкой вышла из подъезда, чтобы понять, что Ира сегодня явно была не в духе — как, впрочем, и вчера, и позавчера тоже. Мужчина мог лишь догадываться о причинах, хотя всё было, в общем-то, прозрачнее некуда: Витя торчал в офисе на Цветочном бульваре, и в стенах квартиры на Смоленской его теперь можно было увидеть лишь поздним вечером, когда он, уставший, переступал порог квартиры. Один раз Егору даже пришлось ехать за своим боссом, чтобы забрать его, пьяного, и привезти домой — тогда по пути между ними, можно сказать, состоялся впервые в жизни честный разговор по душам. Витя спросил его о том, почему Егор до сих пор работает на него, а не уволился, ведь у него на то были причины, учитывая, что Ира вернулась к своему мужу, на что Арефьев тогда просто ответил, что для него работа и личное не смешиваются в одну кучу. Жалко только, что не все, судя по всему, так могут, потому что для Вити не смешивать работу и личное, после случившихся событий, было неимоверно сложно. Может, всё дело в том, что, находясь в офисе, Пчёла ежедневно сталкивался в тех стенах с Беловым и Холмогоровым — и старался поскорее дойти до своего кабинета. Общение с друзьями детства, обвинившими его в одночасье в предательстве, свелось сугубо к деловым вопросам, но каждый раз, видя кого-то из них, Витя чувствовал, как на душе начинают скрести кошки. Уже когда он привёз босса по адресу и растормошил, чтобы тот смог выйти из машины и подняться на нужный этаж, Пчёлкин глянул на него и вдруг сказал то, что Арефьев совсем не ожидал когда-либо от него услышать. Слова о том, что он неплохой мужик и у него ещё всё впереди заставили на секунду застыть, переваривая. Егор не сразу сообразил, что ответить на подобное, а Витя, в общем-то, и дожидаться не стал. Бросив короткое «спасибо», вылез из машины и не совсем ровной походкой поплёлся к подъезду, к жене и дочке. Сам Арефьев в тот момент, оставшись наедине, подумал о событиях, которые не так давно произошли в его жизни. Стараясь заботиться о матери, вырастившей его самостоятельно, мужчина приобрёл ей путёвку в санаторий — у Ады Николаевны уже давно пошаливало сердце, вот ему врачи и порекомендовали, мол, свежий воздух, общение со сверстниками, и наблюдение медперсонала творят чудеса. Поначалу Арефьев хотел отправить её куда-нибудь к морю, как потеплеет, но Ада Николаевна, пообщавшись с какими-то знакомыми, сказала, что хочет поехать в Подмосковный санаторий, о котором ей рассказывали только самое лучшее. Егор возражать не стал — в Подмосковье, так в Подмосковье, поэтому, когда врачи подготовили все необходимые медицинские документы, лично отвёз мать на отдых. Ада Николаевна по дороге пыталась и его подбить на то, чтобы пожить пару недель на свежем воздухе, но Егор, улыбаясь, возразил, что у него работа, да и лучше он отпуск потом возьмёт, летом, чтобы насладиться тёплым временем года. В санатории по прибытию Егора заверили, что у них прекрасные специалисты и его матери будет обеспечен надлежащий уход — тогда Арефьев со спокойным сердцем и чистой совестью уехал в Москву, пообещавшись, что в конце этого лечения приедет и заберёт её домой. Но кто ж знал-то, что, к концу этого самого лечения, пожилая родительница вздумает провернуть одну авантюру?

— Егорушка, познакомься, это — Мариночка, дочка Евгения Александровича, — Ада Николаевна улыбнулась, переведя взгляд на молодую женщину, подошедшую к ним. Сама же Мариночка смущённо отвела взгляд, опустив голову, потому что Арефьева принялась нахваливать её золотые руки. — Как она за мной ухаживала здесь, я будто заново родилась после её процедур!

— Ада Николаевна, я вам уже говорила, что это всего лишь моя работа, не стоит так благодарить. Главное, что сейчас вам уже стало лучше.

— Ну не скажи, таких специалистов, как ты, ещё поискать нужно. Поверь старушке, которая не первый год имеет проблемы со здоровьем…

— Мам, — Егор бросил на неё осторожный предостерегающий взгляд, прерывая хвальбу, от которой Мариночка явно успела здорово смутиться — об этом лучше любых слов говорили порозовевшие щёчки. — Очень приятно, я — Егор. Как вы уже поняли, сын этой щедрой на похвалу женщины.

— Марина, — она подняла голову и на мгновение пересеклась с ним взглядом. В ярко-зелёных глазах читалась некая неловкость. — Мне тоже очень приятно.

— Кстати, Егор, я Мариночку с Евгением Александровичем пригласила на свой юбилей. Ты уж скажи им, что не против, а то они твердят мне про семейный праздник, — Егор, бросив взгляд на мать, уловил загадочную улыбку, промелькнувшую на лице женщины. Внутреннее чутьё практически мгновенно сложило паззл в голове.

Ада Николаевна, впрочем, и сама понимала, что её неглупый сын быстро смекнёт, ради чего, в первую очередь, это всё затевалось. Положа руку на сердце, последние пару лет она старалась не вмешиваться в личную жизнь своего сына, но сейчас, казалось, грех было не воспользоваться шансом познакомить его с такой хорошей девушкой. Тем более, что Евгений Александрович, с которым они объединились в так называемых «сватов», непрозрачно намекнул, что дочь не имеет избранника.

В течении дороги домой, во время которой Егор чувствовал себя, словно на работе, везя эту компанию из трёх человек в Москву, Ада Николаевна практически ни на секунду не умолкала, рассказывая о том, как же ей понравилось в санатории. И процедуры, и люди, и воздух, — особенно процедуры Мариночки, — а Егор, бросая на неё время от времени взгляды в зеркало, старался чаще смотреть на дорогу. Он, конечно же, не стал заикаться, что против присутствия Евгения Александровича и его дочери, — кто он такой, чтобы рушить, возможно, наконец-то начавшуюся личную жизнь матери? — но уже с нетерпением ждал момента, когда сможет наедине объяснить родному человеку, что сватать его ни с кем не стоит. Тем более, что она так нахваливала бедную девушку, смущавшуюся на соседнем от Егора переднем пассажирском, что создавалось впечатление, будто они с Евгением Александровичем вот-вот достанут каравай и скажут, что благословляют их в счастливую семейную жизнь. И смех, и грех — нет, ну, что ему, пять лет? Но Егор не догадывался, что у них всё спланировано гораздо серьёзнее. И, когда он припарковался во дворе Евгения Александровича, рассчитывая высадить мужчину и его дочку около дома, Ада Николаевна вдруг сделала неожиданную рокировку, заявив, что останется погостить у своего хорошего друга. Ну, конечно, Егор так и понял, что они просто хорошие друзья. Ему же взамен досталась просьба проводить Мариночку до дома — сама она, как оказалось, проживала в однушке на соседней улице. Егор, смирившись с тем, что обстоятельства складываются подобным образом, честно проводил девушку до двери подъезда, проконтролировав, чтобы она добралась без приключений — мало ли, кого можно встретить в тёмной подворотне поздно вечером? Ну, а позже, когда спустя примерно сутки заехал к матери, то застал Аду Николаевну в квартире и настоятельно порекомендовал оставить эту затею.

— Какую затею? — Ада Николаевна поначалу хотела было притвориться, что совершенно не понимает, к чему сын завёл этот разговор, но, когда Егор внимательно на неё посмотрел, женщина не выдержала и сдалась: — Ну, сынок, что она, совсем тебе не понравилась?

— Мам, да это-то тут причём, — Егор цокнул языком. — Мне не понравилось то, что мне, будто кобелю какому-то, смотрины устраивают за моей же спиной…

— Егорушка, но Мариночка очень хорошая девушка, — Ада Николаевна не видела ничего плохого в том, что просто желала сыну счастья. — Умная, красивая, заботливая, добрая — чего ещё надо-то? И готовить умеет, она меня, знаешь, каким вкусным пирогом угощала? Я даже рецепт взяла…

— Мам, — настойчиво повторил он, перебив поток женских слов. — Услышь меня, пожалуйста. Я сам в состоянии разобраться со своей личной жизнью, и мне не нужно подбирать никакие хорошие варианты.

— Ну ты сам уже пять лет маешься, шестой год, вон, пошёл, — Ада Николаевна вздыхает. — Егорушка, я ведь не молодею, у меня за тебя сердце болит, что ты один всё, да один, о тебе же даже позаботиться, в случае чего, некому будет…

— Мамуль, — Егор, сдерживая себя от того, чтобы не закатить глаза на эти слова, взял её за руку, пытаясь успокоить. — Поверь, когда я захочу, чтобы кто-то был рядом, я сам всё сделаю. И давай договоримся, что с этого момента ты будешь уделять больше времени своей личной жизни, а не моей, хорошо?

— Скажешь тоже, какая у меня личная жизнь…

— Не прибедняйся. Мне кажется, твой Евгений Александрович думает иначе.

И хоть после их разговора Ада Николаевна согласилась, что больше не будет подсовывать сыну возможных невесток, но всё равно Егору было как-то неспокойно от решительности матери женить его во второй раз. Думая о том, что до материного юбилея оставалось всего каких-то два дня, Арефьев уже предвкушал, что его снова весь вечер будут пытаться подтолкнуть к сближению с Мариной. Завернув во двор на Смоленской площади, мужчина припарковал машину прямо напротив подъезда и бросил взгляд в зеркало, только сейчас заметив, что, пока он пребывал в своих размышлениях, Ира и Юля уснули на заднем сидении. На секунду Арефьев задержал на ней взгляд — черты лица Пчёлкиной даже сейчас, сквозь дрёму, выглядели напряжённо. Одной рукой она обнимала дочку, будто желая защитить от неизвестной угрозы, а Юля же, сжавшись в комочек, прижималась щекой к коленям матери и сладко сопела. Повезло же Виктору Пчёлкину иметь два таких сокровища в своей жизни. Осторожно, стараясь не напугать, Егор протянул руку и коснулся тыльной стороны женской ладони, позвав: — Ира, — она не сразу отреагировала, лишь через пару секунд разлепив глаза и уставившись на него. — Всё хорошо, приехали. Пчёлкина метнула взгляд в окно, узнав в свете фонарей привычный двор, и слабо кивнула. — Юля, доченька, — она попыталась было разбудить Пчёлкину-младшую, но та только сильнее прижалась к её коленкам, зарывшись личиком в мягкое пальто, не желая просыпаться. — Давай я её понесу, не буди. — Да неудобно как-то, напрягать тебя… — Брось, — Арефьев осторожно поднял малышку на руки и та даже не проснулась. Явно умоталась за день, играя с Филей. Уже спустя пару минут, в квартире Пчёлкиных, Егор осторожно донёс Юлю до детской и, стараясь не потревожить чуткий детский сон — хотя сейчас это, наверное, было бы нереально сделать — опустил её в кровать. Ира тут же накрыла дочку одеялом, а спустя мгновение усмехнулась, потрепав по мордочке Тихона Львовича. Тот, издав короткое «мяу», прошествовал прямо к Юле и улёгся рядом с девочкой, скрутившись в клубочек и принявшись мурчать. Наконец-то он не один, а то уже устал куковать в четырёх стенах от скуки за день, где из развлечений разве что полазить по квартире и, найдя кое-чьи тапки, оставить в них сюрприз. Последнее, правда, было чревато криком и пинком под зад от хозяина дома, поэтому Тихон Львович освоил умение ходить на лоток, — но соблазн был велик даже по прошествии полутора лет с момента его появления на Смоленской. — Неплохая компания, — Егор улыбнулся, на несколько секунд задержав взгляд на домашнем питомце, решившем охранять детский сон. — Ну, ладно, я пойду, ты отдыхай. Ира хотела бы предложить Арефьеву выпить чай или кофе в качестве благодарности, но усталость и вправду очень сильно давала о себе знать. Егор, конечно же, всё понимал — когда за охранником закрылась дверь, Пчёлкина отправилась в спальню, а затем — в ванную. Стоя под горячими струями воды, она пыталась смыть с себя последнюю неделю, будто ужасный, непрекращающийся сон, но ничего не получалось. Мыльная вода смывалась в сток, а вместе с ней никак не желали смываться напряжение и страх от неизвестности. Казалось, каждый её нерв был натянут до предела, и причиной тому была не только недавняя авария, но и факт, что её муж продолжал бок о бок работать с людьми, которые его чуть не грохнули. Если тогда, в день аварии, когда они приехали домой, Ира была уверена, что Витя завяжет с их делами и наконец поставит точку, и у них начнётся нормальная спокойная жизнь, то теперь эта уверенность разбивалась с каждым днём всё сильнее. Но она молчала — не потому, что ей было плевать, а потому что вокруг и так творилось слишком много всего. Львиная доля сил уходила на собственную работу и на то, чтобы поддержать Тому, но если подруге она старалась внушить мысль, что всё наладится, то сама в это верила с трудом. Дежавю — всё чаще Пчёлкина ловила себя на воспоминании о том времени, когда Юля только-только родилась. Витя, хоть и пытался быть заботливым, пропадал вечно в офисе, а она, сидя с дочкой в четырёх стенах, сходила с ума от недостатка его внимания. Только теперь было в сто раз хуже — ей нужно было не только его внимание, ей нужен был покой. Когда кожа на руках уже стала сморщиваться от воды, она выкрутила кран на минимум и потянулась рукой к полотенцу. Из-за горячего пара в запотевшем зеркале нельзя было толком разглядеть своё отражение, поэтому она протёрла его и на минуту просто зависла, глядя на себя. Когда-то в детстве Ира думала, что вырастет и будет самой счастливой, но сейчас она видела перед собой несчастную и уставшую женщину. Пчёлкиной хотелось бросить всё: и работу, и этот город — и просто уехать куда-нибудь далеко, где ничего не будет напоминать о прошлом, где она перестанет вздрагивать от каждого телефонного звонка или звонка в дверь, и где она не будет бояться, что в один день ей скажут, что её мужа больше нет или что он в коме, как Валера. Когда в девяносто втором у них с Витей родилась Юля, было нелегко. Ира сидела в четырёх стенах с дочкой, постоянно ожидая его с работы. Понимала, что нужно быть сильной и потерпеть, ждала, когда станет полегче. Потом была его измена, её болезнь — и она снова терпела. Сцепив зубы, пыталась быть сильной. Но сейчас, когда судьба в очередной раз посылала испытания и твердила «терпи!», Ире хотелось послать всё к чёрту и сказать, что она больше так не хочет. Она не робот, не воин, — она женщина, которая хочет позволить себе снова стать слабой. Позволить себе ни о чём не думать, ни за что не переживать и ничего не бояться. Неужели это так много — просто жить спокойной жизнью? Неужели этого у них с Витей никогда не будет?.. Короткий стук в дверь вытолкнул её из размышлений. Ира, уже вытершись насухо полотенцем, набросила на себя ночной халат и вышла в коридор. В нос сразу же ударил запах скуренной мужем сигареты под подъездом и одеколона с мятой и хвоей. Пчёла же, в свою очередь, ощутил, как горячий воздух из ванной хлынул в лицо вместе с запахом кокосового шампуня и геля для душа. — А я думал, вы уже спите, — тихо произнёс он. Снова задержавшись в офисе допоздна, Пчёла полагал, что по приезду будет тихо укладываться, дабы не разбудить своих девчонок, но, оказавшись в квартире, услышал шум воды, а после заметил над полом слабую полоску света. Он подошёл ближе, желая обнять, но Ира, едва его руки коснулись её талии, напряглась. Не отстранилась, но ответом ему послужило прохладное: — А мне казалось, что о нас ты уже не думаешь, — и эти самые слова, сорвавшиеся с женских губ, заставили его замереть, так и не коснувшись манящей ямки на шее возле ключиц. — В смысле? — воздух ощутимо загустел, вызывая предчувствие грядущей бури или скандала. — В самом, что ни на есть, прямом, — она попыталась было сделать шаг, чтобы отойти, но он не отпустил сразу, чуть сжав руки на женской талии. — Ир, не начинай, пожалуйста… — Начал ты, а я как раз закончить хочу, — надавив на его руки, Ира сбросила с себя хватку мужа и направилась в гостиную, явно давая понять, что не собирается прятать своё недовольство. Пчёлкин, послав вдогонку жене взгляд, с трудом сдержался, чтобы не выругаться вслух. Приплыли, блять, очередной вынос мозга не за горами — да здравствуют старые-добрые времена! Ему вот вообще не этого сейчас хотелось. Он домой вернулся и, увидев её, рассчитывал получить тепло и ласку, нежность, а вместо этого на него волком посмотрели, будто он проштрафился где-то. — Какая муха тебя укусила? — Ты их простил? — Ира, глядя в глаза мужу, пыталась найти ответ на этот вопрос. — Ты продолжаешь с ними работать, ты с ними видишься едва ли не каждый день, и мне интересно: это всё происходит как ни в чём ни бывало? Пчёла вздохнул. Он подозревал, что, рано или поздно, они коснутся в разговоре этой темы; чувствовал, хотя сам не спешил говорить о таком. Не слишком уж приятно вспоминать, как тебя чуть не убили те, кому ты верил всю свою сознательную жизнь. — Не всё так просто, — наконец, озвучил мужчина. — Ир, ты ж знаешь, что мы с самого детства все вместе были… — А им было легко и просто обвинить тебя, — Пчёлкина сложила руки на груди, отступив на полшага назад, когда муж приблизился, желая обнять. — Они даже не разобрались, а сразу за стволы схватились, ещё и мне угрожали, и нашей с тобой дочери, между прочим! — Вас бы они не тронули, — Витя был уверен, что, пусть на словах Саша и Космос многое наговорили сгоряча, но никто из них не посмел бы причинить серьёзный вред ни Ире, ни Юле. Как бы они потом объяснили это Холмогорову-старшему? — Просто пугали. — Просто пугали? — переспросила Ира, не веря своим ушам. — Просто пугали?!.. — он сделал ещё шаг и она отшатнулась. — Знаешь, Вить, я на многое закрывала глаза и не раз пыталась смириться, но сейчас это уже не компромисс, это — грань. — Что ты имеешь ввиду? — Пчёла насторожился. — Только то, что и сказала. Я не хочу больше жить, как на пороховой бочке, и тем более не хочу, чтобы в один день тебя либо они грохнули, либо кто-то другой покушался точно так же, как на Фила, — она сделала шаг вперёд и, всё так же не позволяя себя обнять, произнесла, глядя ему в глаза: — Подумай о том, что было бы со мной, с нашей дочерью и с твоими родителями, случись с тобой что. Или вспомни, что ты сам пережил, когда я была в реанимации — тогда ты тоже думал, что меня «просто пугали»? — при этих словах, от её взгляда не укрылось то, как он сжал челюсть. Было видно, что эти слова задели за живое. Впервые с того момента, как они помирились, Ира опять вспомнила о Ждановой и о том кошмаре, который они оба изо всех сил пытались забыть. — Тогда ситуация была совершенно другой, — Витя боялся за неё, зная, что у Иры рак; боялся, зная, что она лежала в реанимации и пережила клиническую смерть. Это не было запугиванием, это было целенаправленным покушением на убийство. — Согласна, — она кивнула. — Тогда это была твоя бывшая любовница, а сейчас — друзья детства, которые сами предали и тебя, и меня. С десяток секунд они молча смотрели друг на друга — и со стороны это было похоже на нелепую игру в гляделки, в которой проиграет тот, кто первым отведёт взгляд. И Витя, честно говоря, не выдерживал того, что Ира смотрела на него, будто он творит какую-то хуйню. — Да блять, — Пчёла, выругавшись, отвёл взгляд в сторону. — Что ты хочешь от меня сейчас услышать? Что я завяжу? Уйду от дел? Ир, это не так просто сделать, особенно в нашем мире, ты понятия не имеешь, о чём сейчас говоришь. — А в вашем мире от дел, что, отходят только через кладбище? — от этих её слов он невольно вздрогнул. — Так знай, что я вдовой становиться не собираюсь. — А я тебя ею делать не собираюсь, — упрямо произнёс он. — Ир, правда: я устал, как собака, я просто хочу сейчас отдохнуть, а не выяснять, как и что делать. Давай ты не будешь в это лезть, ладно? Я сам обо всём позабочусь, я, в конце-концов, мужчина, и мной помыкать не надо, — всего за полсекунды Пчёла понял, что сморозил явно не то. Изменившееся вмиг, лицо жены стало будто каменным. — Помыкать? — переспросила она, не веря своим ушам. — Я не то хотел сказать… — Но сказал именно это, — в карих глазах напротив читалась обида, и Вите с каждой секундой всё больше хотелось взорваться и вырвать себе язык. — В таком случае, я оставлю тебя в покое, чтобы ты отдохнул, и помыкать больше не буду. А то, того и гляди, что кто-то заподозрит, будто Витя Пчёлкин подкаблучником стал, да? — с губ сорвался горький смешок. Шаг влево, чтобы обойти — и в ту же секунду сильные руки снова обвили её за талию. — Пусти, — ответом ей послужили губы, коснувшиеся шеи, и Ира замерла, почувствовав, как нервы, натянутые струной, накалились до предела. Витя не отпустил, только крепче прижав её к себе. — Пчёлкин… — Ирка, я дурак, — шёпотом. Губы коснулись мочки, а пальцы провели невидимые линии по спине, заставив чуть выгнуться. — Прости, слышишь? Сам не ведаю, чё несу… — губами к шее, коснуться той самой ямки, которая покоя Вите не давала. Посыпая нежными поцелуями кожу, Пчёла всё ещё не отпускал, ожидая, когда гнев утихнет внутри. — Не обижайся, просто столько всего навалилось в последнее время… — Не на одного тебя навалилось… — Знаю. Не дуйся, — Пчёлкин заглянул в карие глаза жены, пытаясь растопить её обиду. — Ты же знаешь, что вы с Юлей для меня всегда были и будете важнее всех… И, стоило женскому телу немного обмякнуть в его руках, как он чуть усмехнулся уголками губ. Но Ира, впрочем, не спешила улыбаться в ответ. — Вить, я не шучу… Я не хочу в один день взять и оказаться в больничной палате, как Тома с Валерой, или на твоих похоронах… — Я, правда, знаю, что ты волнуешься за меня, но я же ещё не в гробу… — Дурак, — Ира отстранилась. — Может, мне тогда взять и купить его тебе? Это тогда станет для тебя аргументом, чтобы прекратить свои игры со смертью? — Несмешная шутка… — Вот именно, — она снова дёрнулась, чтобы отстраниться, но Витя в следующую секунду наклонился и, просунув руку под её коленями, поднял на руки. — Пчёлкин, пусти! — Тише, Юлю разбудишь, — Витя, впрочем, не собирался отпускать, направившись в спальню. — Даже не думай, — когда он уложил её на кровать и хотел уже приступить к более пикантной части этого вечера, посчитав, что ему удалось замять конфликт, Ира выставила руки, упёршись в плечи мужа. Не слишком сильно, но ощутимо, чтобы дать понять, что главного она всё ещё не высказала и не услышала от него. — Я реально боюсь за тебя, ты это понимаешь? Когда уже весь этот ужас закончится, Вить? — что-то в её голосе при этом заставляло сердце внутри сжиматься. Пчёлкин, перевалившись набок, устроился рядом, обхватив её рукой за талию, чтобы она не убежала от него. — Скоро, — тихо произнёс он в ответ. — Когда? — снова повторила она. — Ты мне дату конкретную назови, я её в календаре обведу и буду дни отсчитывать. — Так точно пока неизвестно. Ир, ну, иди ко мне, — он снова потянулся к её шее, однако в следующий момент вместо жены ему досталась только её холодная подушка. Ира, юркнув в сторону, поднялась на коленках на матрасе, заставив мужа обернуться к ней. На мужском лице читалось лёгкое, но очень явное недовольство. — Ну вот когда будет известно, тогда и приду. — Это щас шантаж или торг уже пошёл? — Сразу видно опытного бизнесмена… — Ира, вздохнув, развернулась, чтобы выйти на кухню и попить воды, но голос вдогонку заставил её остановиться: — Пока что я не могу уйти, у нас ещё есть одно общее дело, — замерев при этих словах мужа, Ира, насторожившись, обернулась. — Какое ещё дело? — хотя внутреннее предчувствие в этот момент твердило, что она прекрасно знает ответ на этот вопрос. И всё же, Витя, не заставляя её долго ждать, произнёс: — Месть той суке, из-за которой Фил пострадал.